Глава 23. Безумие во имя тебя.

От лица Виолетты.

Когда я увидела, что Варгас и Риккардо стали смываться, то я хотела рассмеяться. Неужели они не выдерживают того, что делают сами?

Мои руки капали кровью, а мне казалось, что я начинаю терять сознание от потери крови. Моё тело дрожало и становилось холодным. Неужели я умираю? Неужели никто меня не спасет?

Я всегда думала, что Риккардо хороший, что он не такой, как все остальные, он добрый и милый. Но подтвердилось только одно. Энтони был прав — доверять никому нельзя было. А если никому нельзя доверять, то и ему не следует. Вряд ли он лучше, чем они. Хотя да. Он не имеет коллекцию из волос, не продавал меня.

То, что делал со мной Энтони, ещё кажется цветочком по сравнению с тем, что я испытала за эти почти две недели. Или сколько прошло? Не считала. Наверное, да. Почти две недели. Это ад. Это медленная смерть, которая хуже, чем гореть в огне. Лучше бы я умерла быстро, но нет — им нужно меня мучить. Нужно колечить мою душу.

Моя мама всегда говорила, чтобы я не была злой, чтобы всегда была светла душой. Прямо как она. Но разве в этом мире такое возможно? Разве кто-то после того, что пережила я, будет добрым? Он скорее умрёт, чем будет дальше жить. И я бы хотела того же, чтобы не мучиться дальше.

Все надежды, что меня спасут, совершенно испарились. Только горечь, которая хуже, чем гнилая семечка, у меня сейчас во рту. Так что мне влили всё-таки? Яд? Кислоту? Не понимаю. Голова совершенно уже не разбирает, где реальность, а где загробный мир.

Какой-то шум сверху, но мне кажется, что это уже открываются врата в ад с таким звуком. Меня шатает на этом стуле, кровь вместе со слюной стекает из моего рта.

Человек в маске схватил меня за волосы и задрал мою голову. Всё тело пронзило болью, но я уже не могла кричать. Я не могла издавать звуков. Совершенно. Мои глаза расплываются, я вижу лишь размытость. Не вижу чётко, вижу словно, когда камера в жире — то получается всё размыто. Нет чётких линий, не слышу чётко. Скорее, кровь залила мне уши.

Выгляжу я сейчас точно не сахар. Да и плевать. Какая разница, какой я умру? Главное — что умру.

— Я сделаю это быстро, — прошептал человек в маске, и в его руке блеснул скальпель. Он стал тянуть мои волосы назад, а затем поднёс его к моему черепу. — Для коллекции босса.

Дверь в подвал с грохотом расхерачилась об стену. Человек в маске обернулся, но уже ничего не смог сделать. Кто-то на него накинулся и с рычанием стал превращать его в фарш. В прямом смысле. Пару ударов — и человек в маске уже не разговаривал, не шевелился. А тот, кто напал, всё бил и бил.

Слышалось, словно мокрые тряпки бросают на пол. Словно фарш намочили и бьют по нему.

Я не видела, что там происходит, что происходит вокруг. Снова кто-то зашёл, но мои глаза уже нихрена не видят хорошо.

— Энтони! — крикнул громко знакомый для меня голос. — Не время, блять, для этой хуйни!

Энтони? Он тут? Он пришёл? Спас?

Но кажется, что Энтони не слышал. Совершенно ничего. Он продолжал бить кулаками, ногами, ножом тело мужчины в маске. Он делал из него жидкость. Кости хрустели, звук слизи звучал у меня в ушах.

Меня кто-то взял за щёки и стал чуть трясти мою голову. Кто это? Я не вижу... Не могу увидеть.

— Виолетта! — крикнул снова знакомый голос. — Чёрт, блять, Энтони! Сука! Хватит!

Тот, кто держал меня за щёки, отпустил и пошёл к Энтони, пытаясь его оттащить.

— Не лезь, сука! — прокричал Энтони громко. — Не лезь, Лоренцо! Ты видишь, блять, что они с ней сделали!? Видишь!?

Лоренцо? Дядя Энтони, он тоже тут? Они пришли спасать меня?

Кто-то ещё зашёл со смехом, но затем замолк. Кто это? Чёртовы глаза, ничего не видят. Я не понимаю, кто там?

— Виолетта, — прозвучал голос. — Блять...

— Лючио, — сказал Лоренцо. — Нужно оттаскивать Энтони!

Лючио? Он тоже тут? А Риккардо? Где Риккардо?

Кажется, что Лючио и Лоренцо вдвоём пытаются оттащить Энтони уже от фарша человека в маске. Но безуспешно. А я? Зачем они вообще сюда пришли, раз не спасают меня?

— Льдинка, — прозвучал голос Энтони. Тихо, ласково. — Что с тобой сделали... Блять. Убью.

— Эн... — я закашлялась в крови, и сейчас моё зрение вернулось. Слёзы набрались в глазах, и я разрыдалась. — Забери меня, пожалуйста!

Всё в моих глазах стало дрожать. Я слышала, как Энтони кричит. Вижу, как он весь мокрый — он купался? Засранец и без меня.

А когда я поняла, что это кровь, то всё встало в ясном виде. Энтони весь в крови. Весь, блять, в крови. У него нет ничего телесного, что могло бы назваться кожей. Он сейчас просто весь бордовый, красный. Глаза у него стеклянные, словно безумие его пожрало с головы до ног. Его дыхание учащённое, глубокое.

Я разрыдалась. Не потому что, когда транс ушёл, моё тело стало болеть. А потому что он пришёл. Он нашёл меня. Он тут. Он спасает меня.

— Энтони, — дрожал мой голос, а я захлёбывалась в крови и слезах.

Кто-то разрезал мне верёвки на руках и ногах. Мои два пальца посинели. Но сейчас всё совершенно не важно. Совершенно. Плевать на всё. Меня спасают.

— Тише, тише, — успокаивал меня Энтони. — Я тут. Всё теперь хорошо. Больше никто тебя не обидит, Льдинка. Никто.

Я почему-то хочу ему верить даже после всего этого дерьма.

— Лоренцо! — прокричал Энтони. — Она, блять, умирает!

Я плакала и смотрела на Энтони, только на него. Его глаза — безумные, голубые. Я в них тону. И всегда буду тонуть. Всегда.

— Льдинка, слышишь меня? — прошептал он и стал аккуратно брать меня на руки.

— Да, — прошептала я, пытаясь обхватить его шею руками, но боль пронзила руки, и я зарыдала ещё больше. — Мне так больно. Так больно мне. Энтони, помоги мне.

Энтони аккуратно прижал меня к себе, а затем пошёл из подвала. Я плакала ему в его окровавленную рубашку. От него пахло железом, порохом и им. Даже через всё это дерьмо я чувствую его запах.

— Я так устала, — прошептала я, и мои глаза стали закрываться. Энтони встряхнул меня.

— Не смей закрывать глаза, — прорычал он. — Не смей закрывать, блять, глаза!

Энтони шёл быстрым и широким шагом. Я видела трупы. Очень много трупов. Кровь окрасила стены. Мозги валялись, как конфетти от хлопушек. Пули словно град, который не растаял и не растает никогда.

Когда мы вышли из особняка, то там было то же самое. Я смотрела на Энтони, который поглядывал периодически на меня.

— А ты всё-таки красавчик, — прошептала я.

— Ты бредишь, — улыбнулся он. — Ну да, я красавчик. Закрываем рот сейчас, Льдинка. Тебе нужны силы, чтобы выжить.

Я замолчала, уставившись на него. А затем он уже сел со мной в машину, не выпуская меня из рук. Машина тронулась.

— Энтони, — я прошептала. — А дай мне сигарету. Как ты там говорил? Если умирать, то с наслаждением.

Энтони достал сигарету, подкурил её и давал мне делать затяжки. Наверное, это выглядело как-то безумно. Потому что он весь в крови, я вся в ранах и чуть не умираю. Но мы едем в машине и курим.

— Ты не умрёшь, — утвердил он. — Я не позволю. Не позволю, чтобы ты умерла.

— Хорошо, я не против, — пробормотала я и застонала от боли в ноге. — Мне так больно, ты бы знал.

— Я знаю, — ответил он спокойно и погладил мои волосы.

Я стала закрывать глаза, но он снова меня встряхнул.

— Не смей, — прошипел он. — Не закрывай глаза, не молчи, разговаривай.

Я сделала затяжку сигареты и посмотрела в окно.

— Это Риккардо, — прошептала я. — Я сбежала с особняка, завалила трёх охранников...

— Жаль, что я не увидел, как ты их убила, — с улыбкой перебил меня.

— Затем я угнала машину, а потом влетела в спину, когда бежала. Врезалась в спину мужчины. Это был Риккардо. Он повёл меня к машине под предлогом, чтобы отвезти меня обратно в Нью-Йорк. А затем воткнул мне шприц в шею, и всё.

Энтони смотрел на меня, и его глаза темнели от ярости, а дыхание стало чаще. Он сжимал зубы так, что я слышала, как они трещат.

— Энтони, — прошептала я, делая затяжку. — Со мной такое делали в подвале. Я не знаю, как я выжила... Я не знаю. Надо мной издевались, насиловали, пытали. Морили голодом, я так устала...

— Прости, что не приехал раньше, — прошептал хрипло он.

Энтони только что извинился передо мной? Что, блять? Он только что попросил прощения у меня?

Я не знаю, что чувствовать. Сигарета дрожала в пальцах, дым стелился между нами, как завеса. Он извинился. Он. Энтони Скалли. Человек, который никогда не опускает голову, не признаёт слабости, не просит прощения — потому что ему не перед кем каяться. Мир склоняется перед ним, а не наоборот.

А сейчас он держал меня на своих коленях, и в его голосе была хрипотца, которую я раньше слышала только тогда, когда он приказывал кого-то казнить.

Что это было? Стыд? Вина? Или просто ещё одна форма контроля — взять на себя мою боль, чтобы я принадлежала ему ещё и в этом?

Я затянулась глубже, чтобы дрожь в руках казалась просто реакцией на никотин. Но внутри всё переворачивалось.

Он извинился. Значит, он считает, что должен был приехать раньше. Значит, он чувствует. А если он может чувствовать это — значит, может и всё остальное. Значит, он не неуязвим.

И это пугало больше, чем его привычная холодность. Потому что если даже он может сломаться — то что остаётся мне?

Я посмотрела на него. На сжатые челюсти, на тень в глазах, на пальцы, медленно сжимающиеся в кулаки.

Он не просто извинился. Он дал мне власть над собой? И теперь вопрос был в том, смогу ли я ей воспользоваться?

— Ты извинился, — утвердила я как факт.

— Закрой рот, Льдинка, — проворчал он, устраивая меня поудобнее на своих коленях, от чего я застонала, и его руки словно на секунду стали мягче.

— Сам закрой, — через силу проворчала я.

— Вот умеешь ты всё портить, — цокнул и закатил глаза.

— Это ты всё портишь, — сделала затяжку и выдохнула ему в лицо. — Гори. Гори в аду.

— С радостью, но даже там не отпущу тебя, — сказал он. — Даже когда буду умирать в котле у чёрта, я не отпущу твою руку, Льдинка. Буду всегда держать тебя за запястье, чтобы не убежала.

— Это признание в любви? — спросила я.

— Любви? — он выгнул бровь. — Льдинка, какая любовь? Ты забыла, что я не люблю. Я владею. Тобой.

— Пошёл на хуй, — проворчала я.

— Ещё что скажешь? — поинтересовался он.

— Мудак. Козёл. Ублюдок, — цокнула я, а затем поморщилась от боли.

— И самое главное забыла, — он улыбнулся. — Ахуенный мужик, Льдинка.

— Никогда такого не скажу, — я сжала губы, но сразу разжала от боли.

— Уже говорила, — он улыбнулся шире, показывая свои ямочки.

Я фыркнула и отдала ему догоревшую сигарету. Он выкинул в окно, а затем приобнял меня за талию, положив свой подбородок на мою голову.

Я чувствовала, как что-то тёплое и колючее одновременно разливается по груди, будто кто-то влил мне под кожу расплавленный сахар — сладко, но с ожогами.

Он — ублюдок. Я — дура.

Но когда он так смотрел на меня — не как мафиозный босс, а как человек, который допустил ошибку, — во мне что-то щёлкнуло. Может, это был адреналин. Может, просто последствия того ада, через который я прошла. Но в этот момент я вдруг поняла, что сегодня...

Он не просто жесток. Он тот, кто жесток за меня. И в этом была какая-то извращённая правда. Я ненавидела его за то, каков он есть. Но в то же время... Мне нравилось, что он ненавидит за меня.

Что он готов разорвать мир на куски, чтобы отомстить за меня. Что он не боится быть чудовищем, если это значит — защитить то, что он считает своим.

И самое страшное? Мне хотелось, чтобы он считал меня своей.

— Ты... — голос сорвался.

Я хотела сказать «Ты чокнутый». Хотела сказать «Ты мне не нравишься». Хотела соврать.

Но вместо этого просто молчала, глядя, как его глаза темнеют ещё сильнее. Потому что если я скажу правду — он это использует. А если совру — он это почувствует.

Тогда он точно станет моей самой опасной ошибкой.