Глава 7. Грани владения.

Воссоединение— это две реки, которые когда-то текли единым руслом, но судьба раскидала их по разным ущельям. Одна неслась через холодные скалы, дробилась о камни и теряла капли в бесплодных землях. Другая петляла по солнечным долинам, но, не находя выхода, медленно угасала в песках одиночества. 

И  вот — после поворотов, которые казались вечными, после снов, где они лишь смутно слышали журчание друг друга, — они снова встретились. Не как ручейки, робко сливающие воды, а как полноводные потоки, смывающие на своем пути все преграды. Их волны, когда-то чужие, теперь переплетались, унося прочь обломки былых разлук. Где-то в глубине ещё оставались тени старых ран — тёмный ил на дне, — но поверх него уже неслись чистые струи новой жизни. 

Они больше не делились на «твоё» и «моё». Теперь это была одна река — глубокая, неудержимая, готовая влиться в океан чего-то большего. Но всегда будет с одного рта — «моя». 

Вечер проходил так же хорошо, но мои мысли были только об этой парочке. Как же они меня бесят. Мне хочется разбить самую большую вазу о голову Адрианы, чтобы она упала без сознания, а потом вколоть каждый осколок поочередно ей в ребра, бедро, глотку, руки и под ногти. Вырвать ей глаза и сделать серьги, которые подарю её родным. 

Я стояла вместе с Алессией и смотрела, как она всё больше пьянеет. Я волновалась за неё, но ей хоть бы хны. Она уже в своём мире — танцует, радуется и смеётся. Забавная какая. 

Я наблюдала за гостями, которые тоже напивались. На мою талию легла рука, и я рефлекторно развернулась, ударив в живот. Риккардо закашлялся. 

— Чёрт, принцесса. Ты бы хоть предупредила, я, может, живот бы напряг, — откашливаясь, проговорил он. 

— Ой, прости, я не знала, что это ты, — я посмеялась. — И не прищуривайся, я не сильно-то и ударила. 

Риккардо театрально застонал. 

— Нужен поцелуй, он всё излечит, — посмотрел он на меня. 

— Ну уж нет, — ответила я. 

— Боже, я умираю, — закрыл глаза он, а затем открыл один и посмотрел на меня с улыбкой. — Тогда танец. 

Риккардо, как джентльмен, протянул мне руку. Я с улыбкой вложила свою. Он повёл меня в центр зала. 

Он притянул меня ближе, и мир сузился до пространства между нашими телами — до тепла его ладони на моей талии, до ритма дыхания, которое постепенно подстраивалось под такт музыки. Я не сразу поняла, что это за мелодия — то ли она лилась из старинного патефона где-то в углу, то ли её напевал сам Риккардо, вполголоса, губами, едва касающимися моих волос. 

Мы не танцевали — мы парили. Его шаги были такими же уверенными, как его улыбка, но в них вдруг проскользнула нежность, которую я не ожидала. Он вёл меня легко, будто мы кружились не по полу, а по краю облака: каждый поворот, каждое движение было предсказуемым и всё же волнующим. 

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его пальцы слегка сжали мой бок, будто проверяя, реальна ли я. 

— Это не дрожь, — соврала я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Это... ритм. 

Он рассмеялся, и звук этот растворился у меня в висках, горячий и густой, как вино. Наш танец стал медленнее, ближе. Его рука скользнула с талии на спину, прижимая меня так, что я ощутила каждый его вдох. Где-то за пределами этого момента существовали правила, условности, причина, по которой я не должна была поддаваться этому — но сейчас они казались такими же далёкими, как звёзды за окном. 

А потом музыка смолкла. Или просто перестала для нас существовать. 

— Ну что, — его губы искривились в той самой ухмылке, которая сводила меня с ума, — теперь поцелуй? 

Я отстранилась, но пальцы всё ещё цеплялись за его рукав, предательски не желая отпускать. 

— Только если ты действительно умираешь. 

— Тогда начинай прощаться, — он притворно закатил глаза и снова притянул меня к себе. 

И мы закружились снова — уже без музыки, без слов, просто потому, что ни он, ни я не хотели останавливаться. 

Мы общались во время танца, смеялись, а затем я столкнулась бедром с человеком. Повернув голову, чтобы извиниться, я сразу же смолкла. Энтони повернулся и посмотрел на меня сверху вниз. В его руках извивалась Адриана, почти вжимаясь в него. Я моментально отвернулась и продолжила танцевать с Риккардо. И снова чувствовала этот взгляд на себе. 

Когда мы закончили второй танец, а Риккардо начинал ещё один, я отстранилась. 

— Извини, я хочу выйти на улицу, — прошептала я. 

— Хорошо, мне пойти с тобой? — спросил он, убирая мою прядь волос. 

— Не стоит, я скоро вернусь, — я улыбнулась. 

Риккардо ушёл, а я направилась к выходу из особняка. Проходила через гостей, будто в тумане. Мой разум словно отключился. Я нашла охранника и кокетливо попросила сигарету. Слава богу, он оказался не принципиальным и дал её мне. 

Вышла на улицу. Холодный ветер моментально окутал меня и вернул в реальность. Я вдохнула полной грудью и спустилась по лестнице. Мне хотелось прогуляться, побыть наедине с собой. Закурив, я пошла по тропинке в сад. Дым наполнял лёгкие, создавая мутную тягость, а затем пробирался в мозг, расслабляя тело. 

— Ты куришь, — мужской голос разрушил моё одиночество. 

Я обернулась. Передо мной стоял Энтони. Желудок сжался, будто вот-вот вывернется. Но я держалась и гордо смотрела ему в глаза. 

— Курю, — сухо ответила я, затем развернулась и собралась уйти. 

Рука Энтони схватила меня и дёрнула к себе. Я ахнула и влетела в его грудь, поморщившись от удара, и тут же отстранилась. Сердце забилось чаще, ощущая его так близко, ощущая его руку. 

— Что? — спросила я, делая затяжку. 

— Почему куришь? — кивнул он на сигарету. 

— А почему нет? — ответила я вопросом на вопрос. 

Между нами повисло молчание — тугое, тяжёлое, невыносимое. Его глаза скользили по мне, по сигарете, по моим губам, касающимся фильтра. Я стряхнула пепел и пошла прочь. 

— Стоять, — приказ вырвался с его губ. 

Я не остановилась. Не собиралась. Он мне никто, я не стану его слушаться. 

— Я же сказал, — раздражённо проговорил он. — Стоять. 

— Не собираюсь останавливаться. Я не пешка и не кукла, чтобы слушать твои приказы, — ответила я, не оборачиваясь. 

Энтони пошёл за мной, его тяжёлые шаги гулко звучали по тропинке. Он снова дёрнул меня к себе. 

— Не поворачивайся ко мне спиной, когда я стою к тебе лицом, — процедил он сквозь зубы. 

— Это ты своей Адриане говори, — я сделала затяжку и выпустила дым ему в лицо. — Она явно послушается тебя, но не я. 

Скулы Энтони напряглись, брови сдвинулись. Он смотрел мне в глаза, а моё сердце бешено колотилось от страха. Дура, зачем я это говорю?

— Какого хрена ты тут, льдинка? — прошипел он. 

— Я на дне рождения, — пожала плечами. 

— Я имею в виду, какого чёрта ты снова в нашем мире? 

— Меня забрала Кармела, когда мою мать... — я замолчала, в горле встал ком. 

Энтони ждал ответа, но я молчала. Я не обязана ему ничего объяснять. 

— Неважно. Я не обязана отчитываться перед тобой, — выплюнула я ему в лицо и вырвалась. 

— Ещё как обязана, ты... — начал он, но я перебила. 

— Я не твоя, — ответила я, улыбнувшись. 

Развернулась и пошла дальше в сад, а он, как пёс проклятый, за мной. Я ускорила шаг, хотя это выглядело смешно — мои быстрые шаги против его одного большого. 

Я села на лавочку, уставившись на фонтан. Он встал передо мной, глаза сверкали гневом. Плевать.

— Я же, блять, говорил, — прорычал он. — Не поворачивайся ко мне спиной! — почти крикнул. 

Я подняла взгляд. Что ему от меня нужно?

Энтони засунул руки в карманы, изучая моё лицо. Ярость в его глазах колыхалась, как листья на ветру. 

Я сидела, сжимая сигарету так, что она вот-вот сломалась. В груди — ком, горячий и колючий, будто проглотила уголь. Его глаза прожигали меня, но я не отводила взгляд. Пусть видит. Пусть знает.

Страх? Да, чёрт возьми, он был — липкий, как пот. Но больше злость. На него. На себя. На этот проклятый сад, где даже фонтаны шепчут чужие секреты. 

— Льдинка, почему ты такая сука? — спросил он спокойно. 

Я хотела крикнуть, что мне плевать на него, на его правила, на этот взгляд, от которого мурашки бегут по коже. Но лишь стиснула зубы. 

А ещё... было что-то другое. Глупое, постыдное: предательское тепло там, где его рука сжимала мой локоть. Ненависть и тяга — две стороны одной монеты. И я ненавидела себя за то, что монета эта звенит каждый раз, когда он рядом. 

Я выпустила дым ему в лицо и улыбнулась. Пусть горит. Пусть сгорит, как я горела год назад.

Энтони сел рядом, развалившись. Его ноги широко расставились, рука легла на спинку скамейки. Он не сводил с меня глаз. Я отодвинулась, затем отвернулась, но его взгляд заставлял обернуться. Я резко повернулась с раздражённым выдохом. 

— Чего тебе? — буркнула я. 

Энтони наклонился, схватив меня за руку. 

— Смотрю на то, что моё, — спокойно сказал он. 

Я хотела возразить, но он закрыл мне рот ладонью. 

— Не порть мне кайф. Ты как экспонат в музее — редкий, старый, блять. 

Я нахмурилась и укусила его руку. Он лишь усмехнулся, убрав ладонь. 

— Я не принадлежу тебе, — огрызнулась я. 

— А кому? Риккардо? — насмешливо спросил он. — Ты моя, льдинка. Всей душой, всем телом, разумом. Я у тебя в голове, в сердце, в желаниях. Я — как та зола, про которую ты мне говорила. Только теперь золотой стала не ты, а я. 

— Я тебя терпеть не могу, — выплюнула я, словно яд. 

— Снова клевета, — его голос стал тише, обманчиво нежным. — Я отрежу от тебя всё, что не принадлежит мне. А затем помечу каждую частицу твоего тела своим именем. Своими руками. 

— Пошёл ты знаешь куда, — начала я. 

— На хуй. Я уже там был из-за твоих слов, мне не понравилось. А ты не хочешь сходить на мой? — губы его растянулись в ухмылке, а рука притянула меня ближе. 

«Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу» — мысль билась в висках в такт пульсу. Но тело предательски вспыхнуло от его прикосновения. Его ладонь прожигала ткань платья — я чувствовала каждый палец. 

«Оттолкни его. Сейчас же»— но руки не слушались. 

А он.. он пах так знакомо — дым, виски, что-то только его. Этот запах сводил с ума. 

— Ты моя, — прошептал он, и голос его был как мёд — густой, сладкий, с ядом. 

Я должна была вырваться. Но... замерла.  Его руки впились в мои бока, пальцы вдавились в кожу так, что завтра останутся синяки. Я попыталась отстраниться, но он прижал сильнее — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Я чувствовала всё — его жёсткость, его жар. 

— Моя, льдинка, — прошептал он в губы. 

Я хотела выругаться, но он не дал. Его губы накрыли мои — грубо, властно.  Это не был поцелуй. Это было завоевание.

Его язык вошёл в мой рот, как оккупант. Я стиснула зубы, но он лишь усмехнулся, схватив меня за волосы и откинув голову назад. Боль пронзила кожу, а вместе с ней — волна, горячая, стыдная. 

— Открой для меня рот, — приказал он. 

И я подчинилась. Почему?  Потому что он знал моё тело лучше, чем я сама. 

— Ты думала, что сбежишь? — он дразнил, прижимаясь губами. 

Я не ответила. Не могла. Потому что он был прав.  Потому что даже когда я ненавидела его — я хотела его. Этот поцелуй был не о любви. Он был о владении.

— Ты будешь дышать, когда я разрешу. Смотреть, куда скажу. Кончать, только когда мне надоест твоё дрожащее тело подо мной. Ты — моя. До последнего вздоха. И если завтра ты снова начнёшь лгать себе — я приду. Снова. Пока твоё «нет» не станет стоном, а ненависть в глазах — мольбой. 

Я засмеялась ему в лицо, обнажив зубы. 

— Ты так уверен... Как будто я не рвала твою кожу зубами. Как будто ты не стонал, когда я царапала спину до крови. 

Я прижалась губами к его уху, дыхание обжигало кожу. 

— Хочешь владеть мной? Тогда умей удержать. Но знай: я сломаю тебя первая. 

Я резко толкнула его, освободилась, но не убежала. Стою. Вызывающе.

— Попробуй, Энтони. Но я не Адриана — я сожгу тебя заживо, и ты будешь любить каждый момент. 

Он смотрел на меня пылающим взглядом. Сердце стучало, как барабан.  Тишину разорвали шаги. Я обернулась. 

Адриана.