Глава 6

1 июня, понедельник

Дашу хватились вечером, когда её мучающаяся от похмелья мать обнаружила, что дочь не вернулась домой. Весть о пропавшей девочке облетела весь посёлок, и тут же всем вокруг стало не наплевать на ту, что так отчаянно просила о помощи всё это время. Поиски велись на протяжении нескольких дней: чуть ли не с собаками и факелами прочёсывались местности, опрашивались одноклассники, соседи, знакомые. На уши поставили всю школу, отдельно проводилась беседа с директором, классным руководителем и, конечно, самой матерью пропавшей девушки. Все они, как один, искренне удивлялись и плакали, не понимали, куда средь бела дня могла пропасть красивая скромная Дашенька, которую все так любили, никто не обижал и не желал причинить девочке вреда.

Сразу после соревнований я заходила к подруге домой, и её там, конечно, я не застала. Её мама встретила меня на пороге. Лицо её удивлённо вытянулось в ответ на мой вопрос о том, дома ли Даша.

— Разве вы не вместе собрались идти со школы?

Оперативные поиски шли безрезультатно. Были опрошены все, кто хотя бы мало-мальски был знаком с ученицей одиннадцатого «А» класса Дашей Алексеевой, включая меня. Несколько раз нас всех вызывали в школу, и там мы давали показания. По лицам полицейских было видно, что уже на третий день поисков былой энтузиазм от своей работы испытывать они перестали. Спрашивали обыкновенные, я бы даже сказала штампованные вопросы, показания записывали неохотно. Всем быстро наскучила эта игра в оперативность, новость о пропавшем без вести ребёнке уже не была такой сенсационной. А я всё сидела по полчаса в кабинете, наедине с двумя иссохшими от водки мужиками в форме. Рассказывала о том, где была и что знаю, и уже к третьему вопросу поняла простую и такую очевидную вещь: никто не будет искать школьницу Дашу Алексееву всерьёз, ведь никому уже не было до неё дела. Никому, кроме меня.

Я вышла из кабинета, загруженная и не вполне соображающая, что вообще происходит. Лишь в раздевалке, когда я села и начала завязывать шнурки, до меня вдруг дошло:

«Я только что была на допросе. Моя лучшая подруга пропала без вести»

Следствие несколько дней опрашивало одних и тех же очевидцев тихой и спокойной жизни Даши Алексеевой. Они только и делали, что недоумённо хлопали глазами и в ужасе ахали в унисон друг другу. В это время, пучины моих мыслей продолжала пожирать пугающая неизвестность. Все пять дней, пока шли безрезультатные поиски, постепенно сходящие на «нет», я провела в бесконечном не заканчивающемся круговороте тревоги и ненависти к себе. Целыми днями не выходила из собственной комнаты, с выключенным светом лежала на кровати, не в силах встать и хотя бы причесаться. Подробный просмотр содержимого последних переписок с подругой ни к чему не привёл, аноним Бартоломью_Робертс не отвечал ни на одно сообщение, а далее — тишина. Даша словно растворилась в воздухе, никто её не видел.

С каждым днём я ненавидела себя всё больше. Перебрала в голове все возможные причины пропажи лучшей подруги, начиная от самого безобидного и заканчивая ужасным. И по любой из версий в моей голове виновата была я.

«Она узнала, — думала я, сжимая и разжимая трясущиеся пальцы, пока по щекам катились слёзы. — Она всё узнала...»

Я стояла в своей комнате, у большого окна, из которого ещё в детстве любила наблюдать за соседями. Как на ладони я вновь увидела дядю Васю, сидящего во всё том же плетёном садовом кресле и вдумчиво читающего что-то в планшете. Видела его жену тётю Любу, как всегда, поливающую цветы на клумбах. Неподалёку, в собственной песочнице, играли их внуки, время от времени из дома выходила соседская дочка, беременная уже третьим ребёнком. Я задумчиво смотрела, наблюдала за каждым их шагом, каждым действием, как делала это и десятки раз раньше. Я старалась отвлечься от навязчивых мыслей, не покидавших моей головы, пыталась не думать о Даше. Но у меня не выходило. Я смотрела на соседей, вспоминала наше с ней прощание. В мельчайших подробностях помнила то, как Даша согласилась бежать вместе, как мы обнимались, и как она обещала прийти на соревнования вовремя и болеть за меня.

Из головы всё никак не шли её особые, такие родные и чуткие дружеские объятия. Те самые, в которых я хотела оказаться снова, прямо сейчас, в этой вот комнате. Я закрыла уставшие веки и осторожно обняла сама себя руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону. Я так ясно представила её рядом с собой, улыбающуюся на солнце. Она крепко прижимала меня к себе, а я плакала и тихо просила:

— Пожалуйста, прости...

Но Даша ничего не отвечала. Она стояла молча и просто держала меня в воображаемых объятьях. И какое-то знакомое чувство тревоги разъедало мне грудь: там, в своих мыслях и фантазиях я вдруг увидела где-то вдалеке Ягелева. Он стоял за школьной оградой и смотрел на нас. Смотрел нехорошо, и мне самой стало дурно.

Резко раскрыла глаза. Соседи по-прежнему были на своих местах, каждый занимался своим делом, а я продолжала молча пялиться на них из окна, о чём они, конечно, не подозревали. И сделалось мне вдруг так неприятно, так противно от самой себя, что, то ли злая, то ли напуганная, я резко задёрнула штору и отвернулась.

Мой взгляд пригвоздился к стоящей на полке фотографии. Из всей комнаты, заваленной хламом, учебниками и грязной нестиранной одеждой, в полумраке я сразу увидела именно её. Фото в рамке стояло на другом конце помещения, и с него, прямо в глаза мне смотрели две девятиклассницы — Ася и Даша. Они были такие уставшие и замученные, но глазами улыбались, потому что, всё же, им было чему улыбаться.

«Я... — твердила я себе шёпотом, до боли зажмурив глаза и сползая по стене на корточки — Во всём виновата только я...»

Я была опустошена. Ком в горе мешал говорить, а блок в голове — плакать. Пятый день меня мучила неизвестность, шок не покидал разума и от сидения в четырёх стенах потихоньку начала ехать крыша. Я ничего не соображала и молча, на автомате выполняла простые жизненно важнее задачи. Выходила из дома, шаталась по двору в поисках чего-то. Я пыталась вновь заговорить с яблоками, с высокими шумными деревьями. Рассказывала им о том, как страдаю, умоляла старый добрый садовый фонарь поговорить со мной, но никто мне не отвечал. Глубокое кровоточащее отчаяние поглотило моё сердце, и я сама не заметила, как оказалась на другом конце города, на чужой улице, возле едва знакомых мне ворот.

На громкий гудящий стук в калитку откуда-то со двора залаяла собака. Долгое время никто не выходил, а псина всё заливалась агрессивным бранью в мой адрес, пока вдруг не раздался скрип двери. Зашаркали уличные шлёпки, низкий, весьма уставший голос велел собаке заткнуться, и калитку мне открыл Ягелев.

В лицо ударил противный запах псины, смешанный с вонью удобрений. Я хотела поморщиться, но сдержалась. Сам Ягелев был удивлён увидеть меня, выглядел ужасно мрачным и подавленным. Глаза его были красные, заплывшие, лицо небритое, а одежда мятая.

— А, это ты, — устало произнёс Ягелев. — Прости, я не могу сейчас говорить, готовлюсь к экзаменам...

Он хотел было закрыть калитку, и уже даже стал разворачиваться от меня прочь, но я резко вытянула руку вперёд и помешала. Ягелев вопросительно взглянул мне прямо в глаза.

— Если ты пришла в очередной раз напомнить мне о том, какой я плохой, — снисходительно выдохнул Артём. — О том, как я всех достал, и что всё это из-за меня, то...

— Поговори со мной.

Ягелев опешил. Он совершенно точно не ожидал услышать от меня чего-то подобного.

— Что, прости? — искренне не понял он и замер в полуобороте.

— Мне так плохо, — не в силах смотреть на него, я отвела взгляд. — Меня пугает неизвестность, и у себя дома, одна, я скоро точно чокнусь. Ты ведь тоже боишься. Ты тоже переживаешь. Она...

Я замялась, подбирая нужные слова и отсекая лишние. Громкий шум листьев заглушал эту неловкую тишину, холодный ветер пасмурного дня безжалостно ерошил мои волосы. Ягелев всё сверлил меня непонимающим взглядом и ждал ответа. Я почесала проколотую бровь и, наконец, сказала:

— Она и тебе тоже дорога. Пожалуйста, давай поговорим.

Тень сомнения промелькнула в глазах уставшего потрёпанного Ягелева. Он колебался с полминуты, еле заметно покачиваясь то в мою сторону, то в сторону дома. Наконец, сильно зажмурился, словно решение далось ему ужасно тяжело, сделал шаг мне навстречу и закрыл за собой калитку.

— Только не здесь, — тихо ответил Ягелев. — Отойдём подальше.

Мы прошли несколько чужих ворот в полнейшей тишине, пока не завернули за угол и не оказались в тупике. Здесь, за уличным столом, в тени деревьев обычно собирались местные пьянчуги: кучи мусора, потушенные сигаретные бычки и старые ветхие лавочки, абы как сколоченные из гнилых досок. Мы с Ягелевым приземлись здесь, и ещё долго сидели в тишине, не зная, с чего начать этот неловкий разговор.

— Я очень виновата, — вдруг сказала я, сидя немного на расстоянии от неприятного мне одноклассника, глядя куда-то в землю.

— В чём же? — тихо ответил он, также глядя в сторону.

Каждое слово и каждый вдох давался мне с трудом.

— Я дала обещание. И не сдержала его.

Ягелев понимающе хмыкнул.

— Никогда не обещай того, чего не сможешь выполнить. Даже самому себе, — сказал он с грустной улыбкой.

Я промолчала. Разговор получался неловкий и очень скомканный, но никто из нас не спешил уходить. Даже Ягелев сидел неподвижно, хоть и спиной ко мне.

— Я так боюсь, — вдруг честно призналась я. — Боюсь, что всё из-за меня. Я сделала кое-что нехорошее, и так и не нашла в себе сил признаться в этом. А когда она не пришла — испугалась, захотела свалить вину на кого угодно, лишь бы только не сойти с ума. Я запуталась, и уже, похоже, никогда не узнаю, кто прав, а кто виноват. Одиночество пожирает меня, мне плохо. Прости, если сможешь.

Ягелев, конечно, ничего не ответил, да и слова здесь были излишни. Непонятно, чего вообще я ожидала услышать. Скорее, вопрос в том, что же именно я хотела сказать.

— Где она сейчас?.. — протянула я жалобно. — Что с ней? Я гоню мысли прочь, потому что боюсь надумать лишнего. И мне страшно, Тём. По-настоящему страшно от того, что будто бы никому кроме меня до неё нет дела, даже её собственной матери. Мне всё больше кажется, что я всё разрушила. Надеюсь лишь на то, что она просто сбежала прочь, туда, где ей будет хорошо. Плохо только, что я виновата, и она, наверное, уже никогда меня не простит.

— Я тебя понимаю, — осторожно произнёс в ответ Ягелев. — Я и сам не смог вовремя остановиться. И понял это слишком поздно, когда и извиниться уже не перед кем.

— Ты ведь любил её? — голос мой дрожал, и я боялась услышать ответ, каким бы он не был.

— Любил, — горько выдавил Артём. Я слышала, как тяжело давалась ему каждая буква этого слова.

— Сильно? — вновь спросила я зачем-то.

Он вновь помолчал, прежде чем ответить, и лишь когда на шаткий деревянный стол приземлился упавший с дерева зелёный листок, еле слышно выдохнул:

— Сильно.

— И я любила, — повесила я голову и отчаянно сцепила пальцы. — Возможно даже сильнее, чем следовало бы. Кто знает, может именно наша любовь и сыграла с ней злую шутку, разорвала на части. Но она была единственной, кто вообще давал...

— ... надежду? — хмыкнул Ягелев.

Вначале я растерялась, но почти сразу ответила, отводя стыдливый взгляд:

— Да.

— Я понял, о чём ты, — он запрокинул голову вверх, принялся рассеянно разглядывать листья. — С её появлением всё словно расцвело, приобрело смысл, которого раньше не видел или не замечал. Когда целыми днями торчишь за учебниками, ни с кем не общаешься и кроме упрёков дома больше ничего не слышишь — начинаешь потихоньку сходить с ума. И когда всё кажется бессмысленным, и ты уже на грани того, чтобы смириться с мыслью о том, что родился как раб, проживёшь как раб и также умрёшь — вдруг появляется она и говорит о том, что «классики» — это здорово. О том, как весело бегать по улицам, ждать лета и прямо в одежде купаться в водохранилище. Заходишь в воду вслед за ней, смотришь на то, как она улыбается и смеётся, и думаешь: а жил ли ты до этого вообще?

Я слушала молча, не перебивая, и мне вдруг стало так стыдно за то, как я обращалась с человеком, который, по сути, просто был одинок. Он совсем не умел общаться с тем, кто ему по-настоящему нравился, с тем, кто не подыгрывал. Впервые он говорил то, что думал, и как бы было проще, если бы все всегда говорили правду, как на духу. Как в этот вот самый момент, когда мы сидели на лавочке в обшарпанном тупике, закиданном сигаретными бычками. Глупо, наверное, но это в самом деле имело смысл в моей голове.

— Наверное, ты был удивлён, — слегка улыбнулась я, отлично понимая, о чём идёт речь.

— Очень, — Ягелев кивнул. — Когда встречаешь этого человека, вдруг понимаешь, что все песни, что ты слушал до этого, были именно о нём. Понимаешь, что это именно тот последний герой, которого ты так долго искал. И в день, когда нашёл...

— ... с ума сошёл?

Ягелев обескуражено улыбнулся. Мы просидели молча некоторое время, слушая шум листвы, пока он, наконец, не сказал тихо, словно стыдясь собственных слов:

— Я тоже виноват. Намного больше твоего. И мне ужасно больно от того, что всё сложилось именно так, как сложилось.

Вдруг он повернулся ко мне, словно ошпаренный. Обескураженная, я тоже обернулась, и взгляды наши встретились.

— Я боялся, понимаешь? — жалобно процедил он. — Думал, что она уйдёт. Думал, что упущу и больше никогда не найду человека, о существовании которого и не подозревал столько лет. Она всегда была рядом, но моё холодное, отрешённое воспитание держало её далеко. И я, скованный рамками приличия, даже не смел знать, какая она есть на самом деле. И лишь когда рамки эти раздвинулись, узнал о том, что существует другая жизнь! Другая реальность! Я стал совсем как герой романтических книжек! Думал, что она...

Он замялся, пытаясь подобрать нужные слова.

— Ты думал, что она — твоя судьба? — улыбнувшись, подсказала я.

— Я думал, что она — моё всё, — вздохнул Артём. — А судьба...

Он горько усмехнулся.

— Я всегда говорил, что судьба — игра...

Всего мгновение прошло между тем, как слова пронзили воздух и тем, как он понял, что сказал. Моя понимающая улыбка мигом угасла, и лицо стало серьёзным. Мы оба замерли, не в силах сдвинуться с места или произнести ещё хоть что-то. Я осторожно скосила глаза на Ягелева и отчётливо увидела, как сильно он побледнел. Волосы на его голове встали дыбом, а сам парень украдкой глядел на меня, пытаясь прочесть реакцию.

Я поняла всё сразу. Дрожь пробила тело, от спины и до самых кончиков пальцев. Я почувствовала, как кожа загорелась, стало не хватать воздуха. А он всё смотрел. Он самый, прежний Ягелев, вовсе не искренний, а этот страшный, жуткий — он смотрел выжидающе, наблюдая за каждой морщинкой на моём лице.

«Она пошла к Ягелеву, — вдруг пронзило до меня. — И не вернулась»

— Она ведь приходила к тебе не так ли?.. — тихо прошептала я, не спуская осторожного взгляда с белого, перепуганного Ягелева. — Хотела поговорить. Вы поговорили?..

Он нервно сглотнул, отчаянно закусал губу и стал сжимать и разжимать кулаки.

— Приходила? — твёрже спросила я, чувствуя, как кровь стынет в моих жилах, смешиваясь с закипающей ненавистью и леденящим ужасом.

— Приходила... — тихо ответил Ягелев.

Еле заметно он заёрзал на месте, и я едва заметила, как он начинает отодвигаться. Времени оставалось всё меньше, и я не знала, что будет, когда оно кончится.

— О чём поговорили?.. — я держалась на месте, слегка сгорбившись и почти не двигаясь, чтобы не спугнуть его. — Она тебя просила о чём-то?

— Просила... — всё также осторожно молвил напряжённый Ягелев.

— И куда потом ушла?..

Он ничего не ответил. Просидел так, под моим испепеляющим взглядом около минуты. Потел и трясся, как осиновый лист, а потом пролепетал сбивчиво:

— Мне нужно д-домой. Я не запер к-каллитку, а дома ник-кого нет...

Он осторожно встал, и я встала вслед за ним.

— Я тебя провожу, — не сводя с одноклассника выпученных глаз, я продолжала говорить тихо, настороженно.

Он не посмел возразить. Пошёл вперёд, я — за ним. Спиной отчётливо чувствовал моё напряжённое молчаливое присутствие, но боялся даже обернуться. Едва поравнявшись с воротами, тихо тронул ручку калитку пальцами и сказал дрожащим голосом:

— Я пойду, нужно готовиться к экзаменам...

Я всё ещё ошарашено глядела прямо на него, боясь или, может, даже не зная, что делать. Страшные мысли волнами проносились в голове, сбивали друг друга и не давали толком ничего понять. В лицо, с новым потоком ветра ударил запах псины и удобрений.

— Чем это у тебя так воняет?.. — каждое слово я проговаривала медленно и максимально чётко, слегка скосив голову, но не сводя глаз с Ягелева.

— Бабушка режет свиней, — быстро ответил тот, почти не колеблясь.

— Ты же сказал, что дома никого нет...

Мы оба стояли не двигаясь. Молчали, боясь произнести хоть одно лишнее слово, но у каждого в голове уже давно построился свой собственный диалог.

— Мне пора, — было последним, что выпалил затрясшийся от страха Ягелев и захлопнул калитку прямо у меня перед носом.

Я вернулась домой стремительно, словно каждая минута стоила мне жизни. Забежав на второй этаж в собственную комнату, в панике залезла в личную переписку с Бартоломью_Робертсом. Трясущимися руками собиралась потребовать от него объяснений. Чёрт знает, чего вообще я хотела услышать и что именно спросить, но все планы рухнули, как только вкладка открылась: чат был пуст.

Я почувствовала себя поломанной, избитой и униженной. Если Дашу и взломали, то как Ягелев узнал о её любимом стихотворении? Следил за нами после школы? А если нет? Я обсуждала вкусы лучшей подруги в поэзии, не называя ни имён, ни личных данных, лишь с долбаным анонимом, которого подцепила на новостном форуме полгода назад. Так получается, что взломали меня? Ведь я качала файлы с небезопасных сайтов. Я продолжала общаться с незнакомым мне подозрительным человеком лишь ради философских рассуждений о жизни даже тогда, когда лучшая подруга взяла с меня слово прекратить делать это. Но если взломали меня, то как Ягелев узнавал первым обо всех интересах и личных, не касающихся меня переписках Даши?

Мне захотелось накричать на анонима, найти любой ценой и расцарапать ему лицо, но всё, что было в моих силах — лишь заблокировать его. И это, конечно, было уже так смехотворно и глупо, что я просто расплакалась и закрыла сайт. Одна из десятка вкладок в моём браузере исчезла и вместо неё открылась та, что вызвала мелкую дрожь и ледяной ужас по всему моему телу: экран показал незакрытую страничку Даши, из которой она забыла выйти, когда была у меня дома.

Мне захотелось ударить себя по лицу, закричать и расцарапать собственную кожу до крови, забиться в угол и захлебнуться в собственных слезах. Холодная неизвестность в моей голове заполнилась страшными догадками. Каждая из них кричала наперебой остальным, тьма заполнила собой всё свободное пространство. Я шаталась по собственному дому, в бреду кидалась из стороны в сторону. В глазах потемнело, руками я хваталась за всё, что попадётся, совершенно ничего не соображая. Шла вдоль стен, заходила в каждую попавшуюся мне комнату, открывала дверцы шкафов и шифоньеров. Хаотично выкидывала из них всё, что видела, в поисках маминых успокоительных. На пол летели книжки, одежда, украшения, игрушки младшего брата, паспорта и документы. В очередном припадке, я с силой распахнула настежь верхнюю створку бельевого шкафа, до которой можно было добраться лишь если встать ногами на подлокотник кресла в родительской спальне. Почти у самого края лежала стопка таблеток, перевязанных жёлтой резинкой, а чуть глубже белое полотенце закутывало в себе знакомые очертания длинного тяжёлого предмета. Я сразу узнала дедушкино ружьё.

Я шла по пустынной пасмурной улице, вся взлохмаченная и потрёпанная. Полы моего коричневого плаща развивались на ветру, я еле передвигала ногами, шаталась из стороны в сторону и совершенно точно не выглядела вменяемо. Мои короткие тёмные полосы, всклокоченные и сбившиеся в кучу огромных колтунов, взлетали в воздух и вновь опадали на голову. Одной рукой я вынимала из кармана слабые мамины успокоительные и раскусывала их одну за другой, словно конфеты. Второй же рукой я крепко держала ружьё, сжимала его дуло пальцами, небрежно опустив вниз.

«Через тернии, провода, — тихо напевала я себе под нос. — В небо, только б не мучиться...»[1]

Я свободно передвигалась по безлюдным улицам, слушала в наушниках громкую, почти оглушительную музыку, охотно подпевала любимым строчкам вслух. Пару раз на своём пути встретила прохожих, проводивших меня удивлённым взглядом. Я улыбалась им и приветливо махала приподнятым вверх ружьём. Свистела и выкрикивала ругательства, проходя мимо полицейского участка, срывала со школьных клумб мелкие жёлтые цветочки и прямо так, комком, засовывала их себе в карманы. Никто из тех немногих, кто меня видел, и ухом не повёл, не остановил и ничего не сказал.

Я вилась вокруг дома Ягелева, как волк вокруг добычи. Разжевала последнюю таблетку, выкинув металлическую оболочку от неё в кусты. Вставила в охотничье ружьё гильзы, похлопала ладонью по карманам, звенящим патронами. Встала прямо напротив калитки во двор одноклассника, опустошённо выдохнула и прикрыла глаза, поднятые к небу. Губы мои дернулись в улыбке.

— Не выходи из комнаты, — прошептала я, сама не понимая кому. — Не совершай ошибку.

Резко раскрывшиеся мои глаза налились кровью, и с жутким рёвом я ударила ногой по калитке.

— Ягелев!!!

Залаяла дворовая собака, и страшный грохот от удара по металлу пронёсся по всей улице. Дверца, разумеется, оказалась заперта.

Я ударила в калитку ещё, на сей раз коленом, а потом замолотила кулаком по железной поверхности, крича:

— Открывай, сука, а ни то я выбью дверь! Я знаю, что ты здесь!

Ответа не последовало, а чёртова собака всё заливалась громким лаем. Я подождала ещё несколько секунд, прекрасно понимая, что никто мне не откроет. Я чувствовала, как руки мои трясутся, страх постепенно парализует тело, но продолжала решительно бить рукой в ворота. Когда и это мне, наконец, надоело, я сделала шаг назад и с размаху ударила ручку калитки прикладом. Грохот ударил мне в уши, едва не оглушив, и с третьей или четвёртой попытки мне, наконец, удалось сломать замок: и без того хлипкая ржавая ручка сорвалась с петель и повисла в дверном отверстии. Со всей силы я ударила калитку ногой, и та резко раскрылась, ударившись о забор с обратной стороны.

Во дворе было полно хлама, повсюду валились кирпичи, кучи веток, дрова и мешки с цементом. Злая маленькая дворняжка с раздражающим лаем кидалась в мою сторону, но сделать это ей мешала цепь, сковывающая шею с грязной гнилой будкой. Под ногами валялись осколки камней, ошмётки сена и комки грязи. Впереди стояла ветхая деревянная пристройка с двумя дверьми, очевидно служащая сараем, а слева — дом. На крыльце, прижавшись к двери плечом и лихорадочно перебирая в руках ключи, стоял почти седой Артём Ягелев.

Он вздрогнул и обернулся на меня, едва калитка с грохотом распахнулась. В глазах его застыла паника, ужас и непонимание. Руки припадочно задрожали, и Ягелев выронил ключи на ступеньки.

Я глубоко вдохнула, втянув как можно больше воздуха в свои лёгкие, и снова почувствовала уже едва уловимый запах удобрений, собачьей шерсти. На сей раз к ним присоединился тонкий, но точно различимый запах металла.

— А почему ты здесь?.. — издевательски высоким голосом спросила я и удивлённо выпучила глаза. — Разве ты не должен быть в колледже?

Он стоял на месте как вкопанный, ноги тряслись и я ждала, что он вот-вот рухнет на землю.

— Чего ты от меня хочешь?! — истерично закричал Ягелев, когда понял, что бежать ему уже некуда.

Я крепче сжала в трясущихся руках ружьё и, пытаясь не выдавать страха, сделала несколько медленных шагов вперёд по направлению к однокласснику. Всё внутри кипело от злобы и холодело от ужаса, зубы скрипели от ненависти и в страхе стучали друг об друга. Ладони вновь вспотели, и я снова боялась, что оружие выскользнет из рук, ударится об асфальт и разломится надвое. Но, не смотря ни на что, я продолжала идти вперёд, всё ближе подступая к Ягелеву, как паук подступает к своей жертве.

— Зачем ты это делаешь?! — продолжал кричать он, в ужасе хватаясь за ручку уже запертой им же двери. — Что тебе нужно?!

Медленно, не сводя с него полного животной ненависти взгляда, я подходила всё ближе. Оказавшись у самого порога, осторожно вынула из кармана смятые жёлтые цветы и с нескрываемым отвращением швырнула их Ягелеву под ноги.

— Вот, — резко прошипела я, всё крепче сжимая в руках ружьё, дулом направленное на парня. — Держи, свинья, это тебе на похороны.

В панике, тот быстро посмотрел на скатившийся по ступенькам клубок увядшего мусора, и тут же поднял вопросительный взгляд на меня.

— Я не понимаю! — продолжал голосить он. — Чего ты хочешь?!

— Поймёшь, — всё также шипела я, не сводя с одноклассника своего пристального взгляда и ружейного ствола. — Ты, тварь, у меня всё поймёшь. И про всё мне расскажешь. Про торренты, про безопасность в интернете. Про рок-музыку и стихи Бродского. Расскажешь, как вломился к ней в дом ночью, как и когда она к тебе приходила, о чём с тобой разговаривала и куда потом подевалась.

С каждым шагом я чувствовала всё нарастающую дрожь в своём теле. Было тяжело стоять на ногах, и ком в горле так сдавливал мне шею, что каждое слово давалось с невероятной мукой.

— Я понятия не имею о чём ты! — Ягелев продолжал визжать, царапая ногтями дверь и нервно дёргая ручку в надежде открыть её. — Она просто попросила оставить её в покое, я всё понял и мы разошлись!

— Ну да, — голос мой истерично скакал то вверх, то вниз, балансируя на грани визга. — И именно после того, как побывала у тебя, она ушла в неизвестном направлении и больше никто её не видел. Конечно, ты здесь не причём. Ты вправду думал, что я в это поверю?!

Ещё решительнее я прицелилась в него, дёрнула пальцем, делая вид, что хочу выстрелить, и Ягелев резко дёрнулся в очередном припадке.

— Ну хорошо, да! — залепетал он, сильнее вжимаясь в дверь. — Мы повздорили! Я не хотел её отпускать, просил дать мне шанс, но она и слушать ничего не хотела! Перешла на крик, а потом вообще на ругань! Представь, каково было мне?! Она не выслушала, не пожалела...

— Ты больной псих, Ягелев, — закричала я что есть мочи, широко раскрывая рот и обнажая зубы. — Тебя нельзя жалеть! Ты взломал мой компьютер?! Чёртов Бартоломью Робертс — это ты?! Отвечай!

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь! — вновь заскулил парень и еле заметным приставным шагом стал двигаться к краю порога.

— Где она?!— затрясла я ружьём в воздухе, всё ещё не сводя дула с цели. — Говори правду, сука, или я тебе мозги вышибу!

Это был блеф чистой воды. Никогда в своей жизни я не стреляла из оружия, и уж тем более из тяжёлого охотничьего ружья. Я вообще не была уверена на все сто в его исправности, но терять было уже нечего: надежда была лишь на то, что слизняк обделается от одного только вида огнестрела в руках своей одноклассницы и всё расскажет.

— Я ничего не знаю! — взмолился Ягелев, и по щекам его полились слёзы. — Я не виноват! Я просто боялся потерять её! Боялся, слышишь?! Она была моей последней надеждой, и я понял, что если упущу — жить как прежде уже точно не смогу!

— И поэтому решил следить за ней и вламываться домой?! — зазлорадствовала я и даже на секунду выглянула из-за прицела. — Умно, придурок, именно так и общаются с девушками своей мечты!

— Я не знал, как иначе! — всё скулил он. — Папа с детства говорил, что женщин нужно добиваться! Родители, учителя, одноклассники! Все говорили одно и то же!

— А мозг свой включить ты не догадался?! — голос мой срывался на вопли всё сильнее, и я чувствовала, как начинают болеть связки.

— Я любил её! Да я никого в жизни ещё не любил так, как её! С детского сада меня пичкали знаниями, разговаривали со мной только как с мальчиком на побегушках, кричали, что если я не сдам экзамены — то я никто, и жизнь закончится! С самого детства: домашняя работа, контрольная работа, проверочная работа. И что в итоге?! Что я видел в своей жизни, кроме учебников и тетрадей?!

Ягелев перешёл на агрессивный крик, и теперь молчала я. Единым монологом он атаковал меня, не давая вставить ни слова, пока на фоне заливалась собака, и противно воняло удобрениями.

— Я имею право на эти чувства, потому что люблю её! — зло нахмурившись и захлёбываясь в слезах, кричал Ягелев. — Люблю также, как любишь её и ты!

— Нет, Ягелев, — я, наконец, замотала головой. Пыхтела, жадно хватая ртом воздух, и с каждым словом чувствовала, как слабеют ноги и руки.— Ты не любишь. Ты просто привязан, а это не одно и то же. Ты вцепился в то, чем так сильно хотел завладеть, и не пожелал выпустить из рук даже после того, как тебя умоляли об этом. Ты просто мерзкий трус, боящийся собственных эмоций. И если бы ты на самом деле любил, ты нашёл бы в себе силы отпустить.

— А ты?

Вопрос этот, резко выкрикнутый им, ударил прямо мне в сердце, всё тело словно пронзило током.

— Ты бы отпустила?

Я замерла, широко раскрыв глаза и глядя на вжавшегося в колонну, подпирающую крышу крыльца, парня. Он смотрел на меня взглядом, полным паники и ужаса, тяжело дышал и боялся двигаться.

И я тряхнула головой.

— Да, — я резко нахмурилась и увереннее сжала ружьё в руках. — Ты и вправду понятия не имеешь, о чём говоришь. Я знаю её почти с рождения. Я росла с ней в одной песочнице. Мы были рядом друг с другом в горе и в радости, мы пережили то, что тебе, домашний пай-мальчик, и в кошмарных снах не снилось. Ты же пришёл на всё готовенькое, ты как паразит присосался к нашей дружбе.

Терпение моё было на грани, и голос стал срываться на плач. Я вспомнила лицо пропавшей подруги, её солнечную улыбку и весёлый смех. Горло вновь сковал удушающий ком, по глазам потекли слёзы. Я больше не говорила, не шипела и не кричала. Я плакала. Рыдала, как ребёнок, потерявший маму в толпе прохожих.

— Ты попытался рассорить нас! — я давилась собственными всхлипами и трясла в воздухе пушкой по направлению к парню. — Следил за ней, навязывался, когда она говорила «нет», проник к беззащитной девушке, зная, что она дома одна. Ты довёл самого дорогого мне человека до нервного срыва и паранойи, растоптал её последние попытки выйти из комнаты и стать чуточку смелее! И только за всё то, что я сейчас перечислила, я готова с тебя кожу живьём содрать, а потом подвесить на крюк как свинью и наблюдать за тем, как ты мучаешься!

Он молчал, весь бледный и мокрый от пота и слёз. Моё лицо вибрировало от истерики, зубы скрипели друг о друга. Рукавом я утёрла горячие слёзы, и вновь сдвинула брови.

— Даю тебе последний шанс, паскуда, — низким, чуть более уравновешенным, но всё ещё плачущим голосом поставила я ему условие. — Тот самый, о котором ты так просил. Говори, где она и что ты с ней сделал. Иначе свои мозги будешь с бордюра соскребать. Мне терять нечего.

Опустошённый Ягелев закрыл глаза, горько всхлипнул и, скользнув спиной по кирпичному фасаду, приземлился на корточки. Он прикрыл голову руками и с силой сжал пальцами лицо.

— Я не хотел... — виновато заскулил он, раскачиваясь на месте то вперёд, то назад. — Я не думал, что так может случиться...

— Чего?! — я теряла остатки своего терпения и с каждой секундой всё больше приближала палец к спусковому крючку. — Чего ты не хотел?!

— Она пришла после школы, — продолжал реветь Ягелев. — Постучалась в ворота.

Всё утро я чувствовал себя ужасно паршиво, еле держался на ногах. Бабушка даже разрешила остаться дома и не идти на уроки, хотя родители, конечно, прибили бы, если б узнали. Полдня провалялся в постели, потом помогал по хозяйству — переносил закрутки на зиму из кухни в подвал. Под вечер бабушка ушла по делам, а мне нужно было собираться на соревнования. И когда я уже готовился выходить, в калитку постучались.

Я очень удивился, не ожидал её увидеть. Даша стояла на пороге, лохматая, немного взволнованная, но очень решительная. И по взгляду её я понял, что ничего хорошего от этого визита ждать точно не стоит.

— Могу войти? — спросила она, как-то настороженно глядя на меня исподлобья.

Я немного растерялся, но, в конце концов, отошёл в сторону, пропуская её вперёд. Даша вошла осторожно, почти на цыпочках. Держалась прямо, потирая ладонями предплечья. Я поймал себя на мысли, что волнение ей к лицу. Она стояла в смятении, несмотря ни на что такая прекрасная и чистая, такая, как никто другой на свете, пожалуй. Даже собака не залаяла при её появлении. Я загляделся, как всегда, не сразу поняв, что она уже минуту осторожно машет ладонью перед моим лицом, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Нужно серьёзно поговорить, Тём, — начала она, когда я, наконец, пришёл в себя. — Думаю, ты и сам понимаешь, о чём.

Я знал. Знал, но боялся даже подумать об этом. Прожить этот очередной «серьёзный» разговор, с одним лишь отличием от всех остальных: я уже понял, что наломал дров, и она, кажется, об этом догадывалась.

— Ты про уроки? — я попытался увести тему, но получалось это из рук вон плохо. Неудивительно — времени на раздумья оставалось немного. — Да, я не очень хорошо себя чувствовал, но уже гораздо лучше. Мне приятно, что ты волнуешься...

— Я не волнуюсь, — перебила она резко, одним движением подняв на меня голову и взглянув своим проницательным голубым взглядом. — Хватит себя обманывать, ты прекрасно всё понял.

Я нервно сглотнул, ощутив, как по спине проходит холод. Пытался держаться особняком, даже сцепил руки на уровне торса. Смотрел на неё со всей серьёзностью, давал понять, что слушаю, хотя мысли мои, на самом деле, мешались в кучу.

Даша молчала в нерешительности некоторое время, словно обдумывая каждое слово. Глаза её бегали туда-сюда, зубы нервно прикусывали губы. И я ничего не говорил. Стоял на месте, наблюдая за каждым её движением, каждым мускулом на её лице. И было мне не по себе, потому что в глубине души я догадывался, чем всё это кончится.

— Так не может больше продолжаться, — выпалила она, наконец, резко разжав руки и обернувшись на меня. — Ты вправду не понимаешь, что своими выходками только сильнее меня отпугиваешь?

— О чём ты? — я говорил с ней спокойно, не выражая ни удивления, ни насмешек.

— О том! — Даша сказала это на глубоком выдохе, глядя мне в глаза.

Дыхание у меня спёрло, голова похолодела. Она смотрела на меня, свирепо, беспощадно. Напуганная и разозлённая. Такая, какой я никогда прежде её не видел.

— Я всё знаю, Артём! — она часто моргала, точно сама пыталась успокоиться. — Я понимаю тебя и твои чувства. Я уважаю твою любовь ко мне, но принять её не могу. Пару раз мы с тобой уже об этом говорили, и ты обещал, ты клялся, что всё понял. Умолял меня позволить тебе быть хотя бы моим другом. И я тебе поверила. Я поверила в то, что если я на самом деле тебе нравлюсь, ты не будешь делать глупостей. Но что же по итогу?

Я молчал, не в силах подобрать нужных слов. Не знал, что ей сказать. Боялся спугнуть, а может — просто слабак.

— Я не хочу и никогда не хотела с тобой ссориться, — Даша мотала головой, не сводя с меня глаз. Голос её дрожал, и говорила она быстро, на эмоциях, точно боялась, что если замолчит — заговорить снова уже не сможет. — Я столько раз давала тебе шанс исправиться, я даже перед Асей тебя защищала. Но то, что ты сделал не входит уже ни в какие рамки.

Я не стал уточнять, чего же такого я сделал. Боялся услышать это. Боялся удостовериться в том, что всё это был не сон, не жуткая картинка в книжке со страшилками, а самая что ни на есть реальность, жестокая и правдивая.

С каждым словом Даши тело моё всё больше обкладывало льдом, но внешне я никак не давал ей понять, что мне страшно. Одно неловкое движение, неверный сигнал мимики — и она всё поймёт, догадается, и тогда я точно буду беззащитен как котёнок.

— Я боюсь тебя, Тём, — серьёзно сказала Даша, прикрыв глаза, после некоторой паузы. Говорила она тихо, почти шёпотом, и скорее от усталости, чем от страха. — Ты по-настоящему меня пугаешь. До ужаса, до боли в горле. И это последняя капля.

Она раскрыла веки, и я почувствовал, как задрожал всем телом.

— Если ты ещё хоть раз приблизишься ко мне или моему дому, — ледяным тоном прошептала она. — Я обращусь в полицию.

Я ей не поверил.

— Не обратишься, — сказал я низким спокойным тоном.

Уже было развернувшаяся ко мне спиной, чтобы уйти прочь, Даша остановилась. Обернулась на меня, смерила испепеляющим взглядом, полным обиды и отвращения. Горько усмехнулась и хотела уже идти, но неожиданно для самого себя, я резко схватил её за запястье.

Даша вздрогнула и отпрыгнула в сторону. Затряслась, как ягнёнок, загнанный волком в тупик, залепетала что-то невнятное, одним сплошным потоком. Но я не слышал. Глаза мне застила белая пелена.

— Я не хотел, — Ягелев повторил это в очередной раз, когда я стояла в паре метров от него с ружьём в руках, и повесил голову. — Я и сам испугался, Начал хватать её за руки, умолять остаться, дать мне шанс. Её тон становился всё жёстче, и тогда она сказала, что знает, кто пробрался к ней домой посреди ночи, указала на синяки на моей руке!

Он резко закатал рукав и показал мне свой локоть с почти зашей ссадиной и едва заметным ушибом.

— Она стала злиться, кричать. Говорить гадости. Она истерила, размахивала руками и говорила такие обидные вещи, что я стал чувствовать, как злость закипает внутри всё сильнее. Раньше я всегда справлялся с эмоциями, прятал их внутри, как учили родители. Не показывал ни обиды, ни ненависти, ни страха. Со всеми был вежлив и учтив, особенно с ней...

Вдруг он поднял голову, взглянул на меня испепеляюще.

— И чем она решила отплатить мне?! — крик его срывался на плачь, я видела, как почти поседевшие волосы на его голове становятся дыбом. — Отказом?! Криками о том, как ненавидит, и видеть меня не хочет?! Вопила, как истеричка: «Никогда, Артём! Никогда мы с тобой не будем вместе! Как бы тебе не хотелось, как бы не мечталось! Я никогда, никогда, никогда, никогда не полюблю тебя!»

Ягелев вдруг спрыгнул с крыльца и, не сводя с меня своего дьявольского, полного злобы взгляда, стал медленно надвигаться. Я слушала его, и ужас постепенно парализовал моё тело. Руки, держащие охотничье ружьё стали медленно опускаться, а сама я — пятиться назад.

— Я вдруг почувствовал, как сильно ненавижу её! — глаза его налились кровью, и страх от одного только вида такого Ягелева ударил по мне как ледяное лезвие. — Ненавижу эту маленькую дрянь, которая сначала дала мне смысл, надежду на то, что всё может быть иначе. А потом отняла её. Жестоко. Подло. Без капли сожаления.

Я пятилась назад, лихорадочно сжимая ружьё одними пальцами, и с каждым шагом всё отчётливее слышала запах удобрений. По мере моего приближения к пристройке, он становился ярче и сильнее, пока я не поняла вдруг, что это не псина и не садовый перегной. Это запах гнили.

— Ты не понимаешь, — шипел теперь он. — Это зависимость, одержимость. Это как покурить однажды для снятия стресса и больше не найти в себе силы бросить. Всегда, сколько себя помню, я держал себя в руках. Терпел, страдал, выслушивал всё, что мне скажут! Глотал каждое слово, каждое унижение! Но теперь не смог совладать со всем, что копилось внутри долгое время. Со всем, что не находило выхода столько лет.

Я замерла возле двери в сарай, не в силах больше шевелиться. Деревянные пальцы выронили ружьё, и оно с грохотом ударилось об асфальт. Растрёпанный, разъярённый, словно чёрт, Ягелев переступил через валяющийся на земле заряженный огнестрел и подошёл ко мне. Он прижался вплотную к моим трясущимся на груди рукам, взглянул мне прямо в глаза.

— Хочешь знать, где твоя подруга?.. — он сказал это тихо, мне в самое лицо.

Я затряслась, не зная, что отвечать. Тогда он схватил меня за подбородок, впервые прикоснулся ко мне своей горячей потной рукой, до боли сжал челюсть и рывком поднял свою голову выше.

— Хочешь?! — Ягелев рявкнул так, что сердце моё чуть не остановилось.

В испуге я зажмурила глаза. Поджав губы, глотая слёзы и всхлипы, я быстро закачала головой. Мгновение Ягелев молчал, по-видимому, разглядывая меня, словно никогда раньше не видел. Затем, резко схватил за предплечье, с силой сжал так, что я взвизгнула. Тряхнул, словно тряпичную куклу, и развернул лицом к двери сарая.

— Тогда смотри, — прошептал он мне в самое ухо и раскрыл хлипкую деревянную дверцу настежь.

Резкий запах гнили ударил мне в ноздри, и я едва не потеряла сознание от этого жуткого смрада. Сделав над собой усилие, распахнула глаза, и предо мной возникла крутая лестница в тёмный подвал, предназначенный для закруток на зиму. Тусклый мигающий свет жёлтой лампочки мигал где-то там, внизу. Он освещал маленький погреб, деревянные полки и лежащее на бетонном полу окровавленное тело. Оно было завалено осколками попадавших со стеллажей стеклянных банок. Ученица 11 «А» класса, моя лучшая подруга и единственный по-настоящему дорогой мне человек, Алексеева Даша.

Была мертва.

Леденящий ужас сковал всё моё тело, поднял волосы дыбом и покрыл кожу мурашками. Меня бросало то в жар, то в холод, и, глядя вниз, я не могла произнести ни слова. Чувствовала рвотные позывы, хотела сложиться пополам, а лучше — убежать без оглядки. Последним, что я успела увидеть, была тень Ягелева, замахнувшаяся на меня прикладом дедушкиного ружья.

[1] Строчки из песни российской рок-группы Порнофильмы — «Я так соскучился»

_____________Приветствую критику, пожалуйста, укажите на ошибки. В том числе на грамматические.🖤 Мой панковский инст: @grom.ovae🖤 Мой телеграмм, в котором я постоянно ною и много матерюсь: @ididntagree