Часть 5: Морвис

«Для меня её душа была словно изысканное угощение. Я видел, как свет угасает, как её дыхание срывается и тает, уступая место пустоте. Хрупкость заключала в себе непостижимую силу, и именно в этом переломе между страданием и освобождением я находил вкус. Она сорвала с себя цепи, позволила быть свободной — и в этот миг стала особенно сладкой».

Морвис медленно впитывал её изнутри, словно тень, проскальзывающая в трещины сущности. С каждым мгновением его силы возвращались, обретая прежнюю полноту, забытые веками. Тьма расправляла крылья в его груди, и он чувствовал: эксперимент удался.

Серанис лежала мёртвая, её тело застыло, глаза стали стеклянными. Морвис вышел из этой оболочки, остановился рядом с Лираэль и Каэланом. Их крики срывались в ночи, но они не могли узреть его. Он был и здесь, и нигде — пока сам не позволял иначе.

Он улыбнулся и позволил себе шагнуть ближе к миру людей, принимая облик.

«Потухшая душа, что вновь обрела чувства, подарила мне лицо. Маску тех, кого я убиваю. Но лишь маску. Ноги мне не даны — я не иду, я плыву. Я всё ещё тень».

Лираэль первой заметила силуэт. Фигура, что ещё в храме преследовала их тенью, теперь стояла посреди лесной тьмы — собранная, чуждая и страшно настоящая. Сердце Лираэль ухнуло вниз, и каждая жилка её тела сжалась от ужаса, но она не отвела взгляда.

— И вновь приветствую вас, — Морвис поклонился с ядовитой вежливостью, и этот жест прозвучал насмешкой.

— Ты... что ты натворил?! За что?! — Каэлан сорвался, в голосе его дрожали и ярость, и безысходность. Он бросился вперёд, но Морвис только скользнул взглядом, и в этом взгляде мерцали тени сотен убитых.

— Мешаешь, — холодно произнёс он.

Лес вздрогнул от его голоса. Тени сомкнулись вокруг Каэлана, обвили тело. Их прикосновение было липким, как дыхание могилы: они щекотали кожу ледяными пальцами, проникали внутрь, будто засовывали горящие угли в лёгкие. Каэлан захрипел, выгибаясь в агонии. Его глаза метались — в них был ужас перед смертью и отчаянное желание сопротивляться, но тело его предавало.

— Теперь понимаешь, что она чувствовала, умирая? — Морвис наклонил голову, и в его улыбке блеснуло презрение, переплетённое с извращённым восхищением. — У этой девушки хватило сил признаться и принять себя. Какая же она была прекрасна... Я ценю таких.

Он подошёл к телу Серанис, и его пальцы, изящные, будто выточенные из белого камня, коснулись застывшей щеки. Кожа осыпалась, обнажая кость, и этот треск был тише, чем шелест сухих листьев, но для Лираэль он звучал, как гром.

— Ты была прекрасна, но твоя роль сыграна, — тихо произнёс Морвис, и в голосе его не было ни скорби, ни почтения — лишь сухой итог, словно он завершал акт давно написанного спектакля.

— Оставь её! — голос Лираэль сорвался, дрожал, но в нём горел огонь, готовый выжечь всё вокруг. — Ты убил её, а теперь не оставляешь покоя даже мёртвой. Зачем тебе это?!

Она ощущала, как в груди колотится сердце, как дыхание сбивается и не хватает воздуха. Страх сжимал её горло, но молчание было бы предательством — поэтому слова рвались, даже сквозь дрожь.

Морвис медленно обернулся. Его глаза блеснули, и впервые он посмотрел на неё так, будто заметил в ней нечто большее, чем просто присутствие.

— Ох, прости, — усмехнулся он. — Я тебя не заметил.

Улыбка его разрезала ночь, и от этого лес будто стал темнее.

Он двинулся к ней. Лираэль видела, как он приближается — и с каждой секундой её тело дрожало сильнее, но подбородок оставался поднятым. Она смотрела на него, пытаясь не дать страху показать свои когти.

Теперь, вблизи, она видела его облик ясно. Лицо было слишком совершенным, чтобы принадлежать живому: острые скулы, холодно-идеальные линии губ, кожа мёртвенно-белая, словно вымытая из мира красок. Его волосы падали тяжёлой чёрной волной, но на кончиках растворялись, превращаясь в дым, что струился вверх и исчезал в ночном воздухе. Морвис парил — у него не было ног, он не ступал по земле, а скользил, словно тень, принявшая человеческое лицо. Это было ужасающе: он стал человеком, но оставался тем самым существом, которое родилось из мрака.

Лираэль стиснула зубы. Её тело вибрировало от напряжения, но голос прозвучал твёрдо:

— Сколько бы ты ни пытался быть человеком — им ты не станешь.

— Говоришь так, будто знаешь, что значит быть человеком, — Морвис склонился так низко, что их взгляды встретились. Его холодное дыхание касалось её лица, и от него веяло могильной сыростью.

— Я человек. Люди не убивают! — выпалила она, и каждое слово было, как удар по собственному сердцу, но в нём звучала решимость.

Морвис рассмеялся. Смех его был ледяным, от него дрогнули деревья, и казалось, сама ночь содрогнулась.

— Люди? — он оскалился, и в глазах его сверкнуло дикое веселье. — А кто хотел сжечь тебя на костре, называя ведьмой? Неужели звери? Животные? Но ведь нет — у них есть разум, логика, чувства. Так кто же они, Ли?

Слово «Ли» врезалось в её душу, как кинжал. Её сердце сжалось, в горле встал ком. Глаза защипало от слёз, но она сдержалась, хотя внутри будто ожил старый ожог, и боль вспыхнула вновь, ярче прежнего.

— Не смей её трогать! — крикнул Каэлан, задыхаясь от боли. Его голос рвался наружу, срывался на хрип, и в нём было отчаяние того, кто готов был разорвать собственные оковы ради одного крика. Но тени лишь сильнее впились в его тело.

Холодные, как ледяные змеи, они скользили по его коже, обвивали руки и шею. Их прикосновения не убивали, но причиняли мучения, будто тысячи игл вонзались под кожу. Они жгли лёгкие изнутри, лишая воздуха, и Каэлан выгибался, корчась, но смерть не приходила — тени играли с ним, продлевая агонию.

Морвис вновь повернулся к Лираэль. Его глаза блеснули странным светом, и он склонился в изломанном поклоне, чужом, жутком, словно пародирующем человеческие традиции. Он поклонился, как рыцарь перед королём.

— Я благодарен тебе, — сказал он. Его голос был мягок, но от этого ещё страшнее. — Ты — первая, кто освободила меня. Потомок мудрецов, что когда-то заковали меня в кристалл. Я не убью тебя сейчас. У смерти тоже есть принципы. Но если станешь опасна — я не стану щадить.

Он выпрямился и сделал шаг назад. Его тень расползлась по земле, втягивая за собой холод. Лес остался неподвижным, но воздух был густым, как перед грозой, тяжёлым, словно сама смерть оставила в нём след.

Лираэль стояла, сжав кулаки. Её сердце билось так, что казалось, оно вырвется наружу. В глазах бушевала смесь ужаса, гнева и ненависти, и лишь эта ненависть удерживала её от того, чтобы рухнуть на землю.

Каэлан, задыхаясь, упал на колени, но жил. Его тело тряслось, в груди жгло, дыхание было рваным, и он чувствовал, будто тени оставили в его лёгких холодный след.

Ночь вокруг казалась выжженной. Деревья, костёр, сама земля — всё будто впитало в себя присутствие Морвиса. Словно мир стал свидетелем их бессилия.

Это были последние слова Морвиса, после которых он решил, что пора скрыться из виду. За ним тянулись обрывки тени, словно клочья дыма, что не хотели отпускать его.

Для него это был миг победы. Он наконец обрёл облик человека, к которому так стремился, и радовался тому, что теперь мог взглянуть на мир глазами смертных. Это стало моментом истины. Идя по замершим улочкам деревни, он ощущал лишь одно:

«Я велик».

Он чувствовал людей за стенами их домов — читал их чувства, будто строки книги: страх, ненависть, усталое равнодушие. Ни любви, ни счастья — только пустые тени эмоций. Найти в этом мире что-то по-настоящему «вкусное» становилось редкостью.

«В моём хаосе нет места любви или счастью. Сиранис была исключением. Остальные — лишь оболочки, в которых тухнут ингредиенты душ».

Морвис остановился. Перед ним солдат протягивал руку помощи жителю, вытащенному из завалов. Форма охраны королевства была измазана пылью и кровью, но мужчина продолжал действовать. А потом... он поднял на руки мёртвого ребёнка — маленькую девочку, у которой тени Морвиса отобрали жизнь.

Тени служили ему, и, пожирая души, приносили хозяину добычу, как верные псы.

Морвис видел людей иначе: не телами, а энергией. Внутри каждого клубились волны цветов. Красные, бордовые, жёлтые и зелёные; смешанные оттенки переплетались в хаотичных узорах. Но чаще всего души светились серым или чёрным — и эти тусклые, прогнившие тона он презирал. Они были ему невкусны.

Он скользнул ближе.

— Что у вас произошло? — спросил Морвис у солдата, словно из праздного любопытства, хотя в действительности его интересовали эмоции, которые плескались в душе этого человека. Яркие, резкие красные волны — гнев, и при этом что-то ещё, глубже.

— Разве не видно? Ты слепой? — солдат поднял на него глаза — красные, опухшие, прожжённые слезами. Было ясно: он плакал не час и не два, а целый день.

— Ты плачешь из-за смерти? — Морвис склонил голову, искренне озадаченный. — Но разве смерть не естественна? Почему люди так яростно отвергают то, что идёт рядом с жизнью? Ведь умирают все.

Солдат не ответил. Он лишь крепче прижал к себе маленькое тело, пересохшее и хрупкое, будто готовое рассыпаться в прах.

— Терон! — раздался голос. Подбежал другой воин, тяжело дыша. — Там ещё жертвы. Их тоже нужно похоронить.

Солдат, которого звали Терон, не поднял глаз. Он сидел, обнимая ребёнка, будто мир вокруг перестал существовать.

— Терон... мне очень жаль, — тихо сказал его соратник. Он прошёл мимо Морвиса, будто не замечая его, и присел рядом. Осторожно похлопал товарища по плечу, произнеся несколько слов утешения.

Морвис замер, наблюдая.

«Как интересно... волны меняются...» — отметил он про себя. И действительно: там, где миг назад бушевал гнев, вспыхнула горечь. За горечью пришла пустота, а за пустотой — отчаяние. Всё менялось в одно мгновение, и это было даже вкуснее, чем простое насыщение.

Морвис спокойно повернул в противоположную сторону. Его плащ качнулся от ветра, приподняв тяжелые подолы, и он продолжил свой неторопливый путь по улицам. С каждым шагом он словно растворялся в тенях домов, становясь их частью. Он был тем, кто убивал. Тем, кто забирал жизнь, — и никто из живых не знал, чье дыхание оборвётся следующим.

Люди называли это болезнью. Неизвестной, непредсказуемой. Она обрушивалась внезапно: вчера ещё здоровый человек сегодня падал бездыханным. В сердцах людей рос ужас, в глазах – отчаяние. Никто не понимал, что происходит. Болезнь будто сама выбирала свою жертву: кого, когда и в каком состоянии забрать. Сколько бы люди ни молились, боги молчали. Их не слышали – или не хотели слышать.

Те времена, когда человечество отвернулось от богов, казались теперь почти спокойными. По сравнению с нынешним кошмаром — почти благословением.

Морвис скользил тенью через дома. В одном – рыдания, горькие, синие волны скорби. В другом – безмолвие, серые потоки пустоты. Всё вокруг было тусклым, безжизненным. Иногда его тень уходила, даже не заглянув внутрь: не стоило тратить силы на уже погасших. Он искал новую жертву.

И всё же внутри его зрело странное сомнение:

«Когда я вышел в мир, он был так прекрасен... Неужели моё появление исказило его до такой степени? Что мне сделать, чтобы моя еда не тухла? Я жажду десерта, пира, швейцарского стола, но сам превращаю его в падаль...»

В раздумьях Морвис сам не заметил, как оказался у ворот королевского дворца.Они возвышались над городом, тяжёлые, словно выточенные не людьми, а самой тьмой. Каменные башни упирались в небо, их зубцы напоминали застывшие клыки зверя. Ветер, налетавший с равнин, завывал между арками, и этот вой сливался с приглушёнными рыданиями из домов, доносящихся снизу. Дворец дышал холодом, и даже луна пряталась за облаками, не решаясь осветить его стены.

Когда-то здесь жили короли и королевы, державшие страну в железной хватке. Здесь звучали музыка и смех, мерцали факелы, в больших залах танцевали. Но сейчас вокруг царила тишина, не жизнь, а лишь её отсвет, как в заброшенной гробнице.

Внутри замка Морвис ощущал целый океан волн — разрозненных, тяжёлых, мутных. Они клубились вокруг него, словно вязкая вода, в которой некогда утонули надежды. Но среди этого мрака не находилось ни радости, ни счастья. Только серость, пустота, усталость.

И всё же, далеко в глубине, мерцало нечто иное. Оно било сквозь тьму тонкими прожилками — нежно-голубыми, золотисто-белыми искрами. Чистота. Свет.

Морвис замер.Это было похоже на то, как в прогнившем поле вдруг пробивается стебель живого растения.

Неужели сегодня его ждёт по-настоящему изысканная трапеза?..

Он решил войти.

Тени скользнули вперёд, просочились сквозь щели массивных ворот, разлились по камню, словно чёрная вода. Морвис ступил за ними, и дворец, встретив его, будто задержал дыхание.

Тени проскользнули сквозь щели и расползлись по тронному залу, где даже сама смерть, кроме Морвиса, будто задерживала дыхание. На троне восседала королева. От неё исходили волны зависти, лицемерия и эгоизма — Морвис чувствовал их, как вонь протухших яиц. Рядом — король, пустая оболочка, без искры, без эмоций, как и весь его народ.

Собрав тени в единое целое, Морвис явился в облике — высоким, прекрасным, пугающим. Он склонился перед королевой, даже не удостоив короля взглядом: для него тот был лишь пустышкой.

Королева, искажённая гневом, взвизгнула, приказывая стражникам убить дерзкого пришельца. Но Морвис не шелохнулся. Его тени коснулись воинов — и в одно мгновение их сердца остановились. Тела рухнули на каменный пол, а их души, пропитанные страхом, втянулись в Морвиса.

– Не самая изысканная трапеза, – холодно произнёс он, – но голод обмануть можно.

Королева застыла. Её руки дрожали, но голос она всё же выдавила:

– Кто ты... чтобы явиться ко мне так, словно я ничто?

Морвис улыбнулся безрадостно, глаза его сверкнули чёрным пламенем:

– Я не «кто». Я — «что». Твоя стража узнала это первой.

Она сжала подлокотники трона, в голосе прозвучала смесь страха и гордыни:

– Я правительница этой земли. Все склоняются передо мной. Даже смерть не имеет права переступать мой порог без воли королевы.

– Ты ошибаешься, – его голос разрезал воздух, словно лезвие. – Смерть не спрашивает воли. Она приходит тогда, когда пожелает.

Королева вскинула голову:

– Если ты и есть смерть, почему же говоришь со мной? Почему не заберёшь?

Морвис приблизился, его шаги не издавали звука, тени струились за ним:

– Потому что ты — не пища, а падаль. Я не насытился бы тобой. Ты горька, как пепел. Сладости в тебе нет.

Её лицо исказила ярость, но в глазах мелькнул ужас. Она зашептала, почти умоляя:

– Тогда что тебе нужно? Что ты ищешь здесь? – голос королевы дрогнул, но она пыталась держать себя так, словно всё ещё могла управлять ситуацией.

Морвис склонил голову, и на его губах появилась улыбка без тепла.

– Нужно?.. – он будто смаковал слово. – Забавно. Смерть никогда ничего не ищет. Она приходит, когда всё остальное заканчивается.

Его голос звучал не громко, но от него по тронному залу прокатилась холодная дрожь. Королева сжала подлокотники трона так сильно, что побелели пальцы.

Морвис же продолжал:

– Но вы, люди... всегда хотите знать цену и цель. Иногда мне любопытно играть с вашими вопросами.

Он шагнул ближе, и тени метнулись за ним, словно послушные звери.– Скажем так, я ищу напоминания. Вкусы, которые ещё не превратились в прах, – тихо усмехнулся он. – Не больше.

В этот момент двери распахнулись, и в зал вошла принцесса.

Она словно разорвала тяжёлый мрак своим появлением. Лёгкая, почти воздушная, и в то же время — с какой-то внутренней твёрдостью, чуждой её возрасту. Девичья фигура, ещё совсем юная, почти подростковая, двигалась с осторожностью, но в этой осторожности чувствовалось достоинство, будто врождённая власть. Платье, дерзкое и резкое в линиях, резало глаза на фоне мёртвого величия тронного зала. Оно было как вызов: слишком смелое для принцессы, слишком свободное для пленницы дворцовых правил. И оттого её образ ещё сильнее сбивал с толку: кто она? Неженка в маске дерзости — или дерзость, прятавшаяся за детской чистотой?

Лицо её, напротив, оставалось невинным и нежным. Огромные круглые глаза цвета чистого неба сияли живым, ярким огнём. Они не дрожали, не отводили взгляда. В них не было ни привычного ужаса, ни покорного обожания, ни презрительного равнодушия, с которыми Морвис сталкивался веками. Её глаза светились иной силой — они жадно впитывали его, словно хотели узнать, кем он был на самом деле. Губы — розовые, пухлые, трепетно приоткрытые, будто в нём она увидела нечто столь важное, что дыхание на миг задержалось. Волосы цвета чистого серебра мягко скользнули по её плечам, и свет, отражаясь в них, будто ломал тьму, нависшую над залом.

Морвис ощутил, как в воздухе дрогнули волны. От неё исходили вибрации иного рода: нежно-голубые, золотистые, розово-белые, струящиеся словно дыхание рассвета. Но больше всего его поразило то, что скрывалось в её взгляде. В её глазах, смотрящих прямо в его, — в глаза самой смерти, — вспыхнуло чувство, которое он никогда прежде не встречал.

Не страх. Не ненависть. Не равнодушие.А — неистовый интерес.

Морвис замер. Его сердце, давно погребённое под слоями холодной пустоты, болезненно дрогнуло.«Любопытство?.. Ко мне?» — мысль прорезала его сознание, и он почти не поверил в неё.

Он сохранял прежнюю маску: холодное, равнодушное лицо, властное и пугающее. Для королевы он оставался чудовищем, тенью, призванной разрушать. Но внутри, едва заметным шепотом, он отмечал: эта новая волна, эта дерзкая искра в глазах девочки могла оказаться вкуснее любого страха, слаще любого отчаяния.

Принцесса не отвела взгляд. Наоборот — будто сама хотела рассмотреть его глубже, шаг за шагом проникнуть в его тьму. И это было в равной мере невыносимо и сладостно.

Он впервые задумался: что значит — быть интересным для живого?