Часть 4: Тропа через тьму

Утро встретило Лираэль мягким прикосновением солнечного луча. Он скользнул по её лицу сквозь щель в ставнях — тёплый, живой, как напоминание о том, что мир за окном всё ещё существует. Она приоткрыла глаза и задержала дыхание, стараясь уловить это забытое чувство. Всего-то четыре дня назад всё было иначе, но казалось, будто прошла вечность. Серанис уже была на кухне. Её движения были точными, но механическими — ложка касалась дна котелка с сухим стуком, взгляд блуждал где-то далеко. Лираэль заметила, как подруга едва ли видит, что делает.

Лираэль медленно села на постели, чувствуя, как тело отзывается лёгкой ломотой после тревожной ночи. Ступни коснулись холодного пола, и она на мгновение задержала дыхание, словно проверяя — выдержит ли этот день её силы. Потянувшись, она поднялась и прошла в сени.

На крыльце сидел Каэлан. Его плечи были слегка ссутулены, локти упёрты в колени, а взгляд застыл в утренней дымке двора. Лираэль отметила в его позе усталость — будто он высматривал там нечто большее, чем обычное утро.

Она остановилась у порога, невольно задержав взгляд на линии его профиля: спокойный, но отрешённый, словно мысли унесли его куда-то, где ей нет места. И только после этого шагнула ближе, стараясь не потревожить его молчание.

— Где можно умыться? — тихо спросила она.

— За домом ручей, — коротко ответил он, кивнув в сторону леса.

Лираэль заметила, что он даже не взглянул на неё. На миг ей захотелось спросить что-то ещё, но слова застряли в горле. Она лишь кивнула и направилась к ручью.

Вода встретила её холодным прикосновением — резким, но отрезвляющим. Она зачерпнула ладонью и плеснула на лицо. Капли стекали по коже, оставляя чувство чистоты и ясности.

В этот миг мысли собрались в одно: нельзя больше откладывать. Дневник. Те страницы, на которых она, возможно, пропустила самое важное. Тогда, дома, её глаза скользили слишком быстро, сердце било слишком громко, и многие слова пролетели мимо. Теперь она должна вернуться к ним — всмотреться в каждую черту, в каждую паузу между строками.

В памяти вдруг всплыл дом. Знакомые стены, запахи, уголки, которые хранили её детство. Горло сжалось, и в груди кольнула тоска. Она зачерпнула ещё горсть воды и резко плеснула на лицо, словно хотела смыть эту слабость вместе со слезами.

— Довольно, — прошептала она.

Она выпрямилась и вернулась к дому. Скрипнула дверь. На этот раз в комнате уже сидел Каэлан: он наливал себе крепкий чай, и в воздухе витал терпкий аромат трав.

Лираэль невольно задержала взгляд на его профиле. Рыжие волосы, в которых прятались первые нити седины, усталые глаза, но уже не такие потухшие, как утром. Его спина была прямой, в плечах чувствовалась собранность — словно он сумел взять себя в руки, несмотря на всё пережитое. В этой спокойной уверенности было что-то новое: сила человека, который не отказывается от тяжести, а несёт её молча.

Потом её взгляд скользнул к Серанис. Та сидела неподвижно, и в её лице Лираэль вдруг увидела пустоту, слишком глубокую, чтобы быть просто усталостью. Будто мысли подруги блуждали где-то там, где ей страшно одной, и никто не должен знать. В этой тени читалось предчувствие — словно в доме уже поселилась беда, готовая войти вместе с первым шагом за порог.

Сидеть за этим столом было и уютно, и странно — словно тепло, спрятанное в доме, не касалось их троих.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Лираэль, глядя на Серанис.

— Ничего, — коротко отрезала та, даже не поднимая глаз.

Тишина повисла, вязкая, как дым. Только потрескивал очаг, и казалось, что его огонь светит не ради тепла, а ради того, чтобы упрямо не гаснуть.

Лираэль опустила взгляд на сумку. Там, под слоем трав и вещей, лежал дневник. Она достала его медленно, словно боялась, что кожа переплёта обожжёт. Серанис бросила на неё быстрый взгляд — и тут же отвела глаза.

— Это дневник матери, — сказала Лираэль, сдерживая дрожь. — Я должна прочитать дальше.

Она раскрыла книгу. Страницы хранили запах старых чернил и времени, а почерк матери дрожал, будто сама рука писала в спешке. Между заметками — символы, линии, круги. Но особое место занимали строки, выделенные красным чернилом, будто кровью:

"Баллада о Пепельной долине."

Лираэль замерла. Перечитала заголовок. Её сердце билось чаще. Она тихо начала читать вслух:

В долине, где зреет серебряный злак,Где ветер шептал про весну на закат,Стоял город света — высокий, живой,Хранили там мудрецы мир и покой.

Её голос дрогнул. В комнате стало тише, чем прежде. Даже пламя в очаге будто приглушилось.

Серанис подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то резкое — не просто интерес, а узнавание. Она сжала кулаки на коленях.

Лираэль продолжила, уже не в силах остановиться:

Но ночь пришла, как беззвёздная тьма,И капли огня обернулись слезами...

В этот миг Серанис резко встала. Стул скрипнул по полу.— Хватит! — её голос был резким, почти криком.

Лираэль вздрогнула и захлопнула дневник.— Ты знаешь эту песню?.. — тихо спросила она.

Серанис отвела взгляд. Лицо её стало жёстким, но в глазах мелькнула боль.— Да, — после паузы сказала она. — В детстве я слышала её. Мне дедушка рассказывал... Он всегда был слишком любопытным. Всё пытался понять, почему старики шепчут о Пепельной долине, о том городе. Он верил, что в балладе зашифровано предупреждение, но не слушал, когда его останавливали.

Её голос стал глухим:— Я думала, это просто страшилка. Но однажды он решился — и пошёл туда. Никто так и не вернулся с ним. Осталась только эта песня.

Лираэль сжала дневник сильнее.— И что? Он успел сказать хоть что-то?

Серанис колебалась. Потом выдохнула:— Он говорил... что если дослушать её до конца, то узнаешь путь. И узнаешь цену. Но эта цена — всегда жизнь. Его жизнь.

Тишина опустилась вязкой пеленой. Лираэль прижала дневник к груди, будто это могло дать ей ответы.— Но моя мать тоже знала об этом. Она искала ответы. Баллада говорит о тропе и вратах... Может, это единственный шанс понять?

Серанис резко обернулась к ней, в голосе дрогнула злость и страх:— Шанс? Это не шанс. Это приговор! Любопытство ничего не даёт, кроме смерти. Ты думаешь, что найдёшь правду — а найдёшь пустоту. И заплатишь собой.

Она отвернулась, прижимая ладони к вискам, будто хотела заглушить собственные слова.— Я знаю, чем эта баллада заканчивается, — почти прошептала она. — Поэтому и молчала.

Серанис вдруг резко выпрямилась, шагнула к столу и взяла корзинку.— Раз уж вы всё равно собираетесь в поход, — произнесла она ровно, почти холодно, — то и я сделаю своё. В лесу ещё можно найти травы и коренья. Завтра они пригодятся, иначе останетесь голодными.

Она обернулась к Лираэль и Каэлану.— С этим нельзя тянуть. Если идти — то идти вместе.

Схватив корзинку крепче, она направилась к двери. На мгновение задержалась, будто хотела добавить что-то ещё, но только качнула головой и хлопнула дверью.

Осталась глухая тишина.

Лираэль стояла у двери, глядя на Каэлана. Он хотел проводить Серанис, но та отказала и ушла одна, оставив за собой глухую тишину. Лираэль шагнула ближе, осторожно, будто боялась спугнуть его молчание.

— Она всегда была такой? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Каэлан поднял глаза. В них мелькнула тоска, сдержанная боль воспоминаний.— Нет, — ответил он коротко. — Когда-то она была другой. Доброй. Но всё, что случилось... сделало её такой, какой ты видишь её сейчас.

Он замолчал, затем твёрже добавил:— Если нам придётся идти вместе, мы должны быть готовы ко всему. Предлагаю заглянуть к кузнецу. Серанис собирает травы, а мы возьмём оружие.

Его голос прозвучал решительно, словно он отбрасывал прочь собственную печаль. Для него Серанис была больше, чем подруга — почти как сестра. Но сейчас он гнал эти мысли: впереди ждал путь, и нужно было думать о деле.

Лираэль кивнула. Они вышли вместе. Она смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он шагал вперёд, и чувствовала странное спокойствие. Даже если он не доверяет ей до конца, даже если между ними и Серанис стоят тени сомнений — они рядом. Они идут вместе. И это согревало её сердце.

Кузница встретила их тишиной. Слишком густой, вязкой, как будто воздух сам отказывался дышать.

—Хэльвард! — позвал Каэлан. Его голос прозвучал громко, но сразу поглотился пустотой. —Хэльвард, эй!

Ответа не последовало.

Лираэль поёжилась: тьма добралась и сюда. Но в душе теплилась слабая надежда — может, хоть здесь ещё осталась жизнь.

— Может, стоит заглянуть, — предложила она.

Каэлан кивнул. Они вошли во двор.

Жар и запах угля ударили в лицо. Воздух всё ещё хранил тепло — будто совсем недавно в горне пылало пламя. На наковальне застыли следы молота. Лираэль задержала взгляд: в этих отметинах было что-то вечное."Железо куётся в огне. Характер тоже. Всё, что не выдерживает пламени, ломается..." — промелькнуло у неё в мыслях.

Каэлан нахмурился. Его чуткий слух уловил тишину — слишком правильную, слишком мёртвую. Он снова позвал, но голос прозвучал глухо, будто ударился о невидимую стену.

Лираэль решилась и первой шагнула в дом кузнеца.

Она застыла. На полу лежал Хэльвард. Лицо его было искажено последней мукой, остекленевшие глаза уставились в пустоту. В уголках рта запеклась тёмная кровь, тонкой дорожкой спустившаяся к подбородку; под головой растекалась лужа — густая, уже застывающая. Кожа стала белоснежной, почти синеватой: он умер совсем недавно. Всё это было слишком знакомо — те же признаки смерти, что и у Иллены.

Холодная дрожь пронзила Лираэль. В одно мгновение образ кузнеца слился с другим лицом — соседки Иллены, найденной когда-то мёртвой в том же страшном положении.

«Ты виновата... виновата... виновата... — зашептал внутренний голос. — Ты их погубила. Если бы не твоё любопытство, то, может быть...»

Губы сами сорвались в ответ:— Я виновата... из-за моей ошибки...

Ноги подкосились. Тело стало тяжёлым, как свинец. Она рухнула на колени, не отрывая взгляда от мёртвого кузнеца. Слёзы полились ручьём, но она их даже не замечала. В груди давило — словно весь мир рухнул из-за её ошибок.

Каэлан вбежал следом. Сначала он замер. Вид кузнеца поразил его до глубины — ещё вчера этот человек был жив, сильные руки держали молот, а теперь... пустая оболочка. Он чувствовал горечь, но сильнее всего его ранило то, что рядом Лираэль дрожала и ломалась прямо у него на глазах.

— Лираэль! — он опустился рядом, взял её за плечи. — Очнись!

Но её взгляд был пуст. Словно она утонула в собственных кошмарах.

— Лираэль! — его голос сорвался, стал хриплым. Ему редко приходилось показывать эмоции, но сейчас он терял самообладание. Впервые за долгое время он боялся. Боялся не за себя — за неё.

Голос его звучал для неё глухо, будто из-под воды. Она слышала только отдалённые крики, как в глубине моря.

— Я... виновата... — прошептала она, всхлипнув.

Её плечи дрожали, но тело не слушалось. Она словно приросла к полу.

Каэлан крепко схватил её и рывком поднял на руки. Её руки свисали безвольно, голова склонилась ему на грудь. Он не бежал — но шагал быстро, решительно, вынося её прочь из мрачной кузницы.

Он сжал зубы. Внутри всё горело: гнев, страх, бессилие. Ему казалось, что он снова теряет кого-то важного. Но он не позволил себе остановиться.

"Держись, Лираэль. Только не ты..." — думал он, сжимая её ближе.

Сиранис выходила из леса медленно, с корзиной в руках. Трава в корзине была свежей, пахла терпко и горько, пальцы уже привыкли к её шершавым стеблям. Она думала о дороге, о том, сколько понадобится еды, как лучше упаковать травы — мысли были сухими и практичными, словно она нарочно гнала прочь всё лишнее.

Она остановилась у края поляны.

Каэлан. Он шёл торопливо, держал Лираэль на руках так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Волосы девушки падали на его плечо, её руки свисали безвольно, голова уткнулась в его грудь.

Серанис почувствовала, как грудь сдавило — будто на неё обрушился тяжёлый камень. В горле встал ком. Корзина в её руках качнулась, несколько листков выпали на землю. Но она не шевельнулась, лишь смотрела перед собой. Слишком долго, чтобы это можно было назвать простым удивлением. Сначала дедушка, потом тени и смерть... а теперь и Каэлан.

В груди что-то дернулось, сжалось, будто в сердце вонзился горячий нож. Ревность. Она пришла внезапно, как пламя, охватившее сухую солому.

"Почему ей?.. Почему именно ей ты отдаёшь столько силы, столько заботы?.."

Кулаки сами сжались. Её дыхание сбилось."Почему... почему не я? Почему ты не видишь меня?"

В глазах защипало. Но она резко моргнула, заставляя себя не позволить слезам прорваться. Губы дрогнули, сжались в тонкую линию.

"Глупости. Это всего лишь долг. Он всегда повторяет — долг. Но я же видела его глаза..."

Но пламя не угасало. Оно жгло изнутри, пробегало по венам жаром, и чем больше она старалась отрицать — тем сильнее становилось.

В памяти вспыхнуло: ночь, когда он впервые нашёл Лираэль. Его лицо тогда — тревожное, напряжённое, в нём было больше, чем просто обязанность. Серанис спрашивала его потом, прямо, жёстко: «Почему ты так о ней заботишься?» — а он отвечал одним и тем же: «Это не забота. Это долг».

Но сейчас... сейчас в каждом его движении кричало обратное.

Жар поднимался к лицу, щеки вспыхнули. Она отвернулась на миг, но всё равно снова смотрела на него. Его шаги были твёрдые, уверенные, словно мир сжался до одного — нести Лираэль.

"Ты лжёшь себе, Каэлан. Лжёшь мне. Но я вижу. Я вижу всё."

Она пошла за ним, шаги гулко отдавались в земле. Когда приблизилась, голос её прозвучал холодно, сдержанно, слишком ровно, чтобы скрыть напряжение:

— Что случилось?

Она смотрела на Лираэль, но взгляд всё равно возвращался к нему. В груди пульсировала боль, которая не уходила.

И Серанис вдруг поняла: ревнует не к красоте Лираэль, не к её словам и не к её таинственному прошлому. Она ревновала к тому, как он изменился рядом с ней. Каэлан, которого она знала с детства — надёжного, сурового, прямого, — в присутствии Лираэль становился другим. И это «другое» не было для Серанис.

Серанис посмотрела на Лираэль. Та сидела, сгорбившись, будто хотела спрятаться в собственных плечах. Красные, опухшие от слёз глаза продолжали наполняться новыми — тяжёлыми, как капли расплавленного свинца. Она бессвязно шептала слова о своей вине, и в каждом звуке слышалась невыносимая мука.

Серанис чувствовала, как её собственные пальцы сжались в кулак, ногти больно впились в ладонь. Слишком знакомо. Слишком похоже на её собственное прошлое. В груди поднялась странная смесь — жалость и ненависть. Жалость к девочке, которая ещё боролась со своей болью. И ненависть к самой себе, потому что Серанис давно научилась её закапывать глубоко внутрь, оставляя гнить и разъедать изнутри.

— Каэлан, я присмотрю за ней, — сказала она спокойно, но голос выдал лёгкую хрипотцу. Она положила руку ему на плечо: крепко, чуть дольше, чем стоило. — А тебе стоит сопроводить нашего старого кузнеца в его последний путь.

Каэлан задержался на мгновение, посмотрел на них обеих — на Лираэль, уткнувшуюся в ладони, и на Серанис, чьё лицо оставалось каменным. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не решился. Только кивнул и, опустив взгляд, вышел.

Серанис, оставшись с девочкой наедине, вздохнула, развела огонь и заварила отвар. Она поставила кружку на стол и опустилась рядом. Некоторое время молчала, глядя на Лираэль, которая тряслась мелкой дрожью, словно каждый вдох разрывал её изнутри.

— Смерть естественна, — произнесла Серанис тихо. — Никто в этом не виноват. Это лишь обстоятельства. Так должно было быть. И ничто мы с тобой не изменим.

Лираэль подняла на неё взгляд — красные глаза, влажные ресницы. Она будто впервые услышала что-то за пределами своей боли.

— Но почему тогда мир так жесток? — прошептала она, срываясь на всхлип. — Все говорят, что он прекрасен... а он такой?

Серанис скрестила руки на груди, будто защищаясь от этих слов, и чуть скривила губы в усмешке:

— Мир уродливым делаем мы сами. Нашими мыслями, нашими поступками. Если бы я сама слушала такие слова, может, жизнь моя была бы легче.

Мысль резанула её острее ножа. Она резко отвернулась, будто хотела вытолкнуть её куда подальше, вглубь, туда, где уже сгнили все её тайные слабости.

Она подала кружку Лираэль. Та взяла её дрожащими руками, пальцы скользили по тёплому глиняному боку, словно она боялась уронить. Несколько глотков — с тихим захлёбыванием, с остановками между рыданиями. Допив, Лираэль вернула кружку, сжала её ладонями, словно не хотела отпускать, и вдруг прошептала:

— Спасибо тебе... большое.

Прежде чем Серанис успела ответить, девочка резко потянулась к ней и обняла. Тонкие руки обвили её так крепко, что Серанис чуть вздрогнула — от неожиданности, от воспоминания. В груди что-то болезненно кольнуло. Пальцы дёрнулись, будто она хотела оттолкнуть, но замерла. Это было слишком похоже на объятие деда, единственного, кто когда-то умел давать тепло.

На миг она позволила себе слабость — вдохнула запах слёз и дыма в волосах Лираэль. А потом резко отстранилась, плечи напряглись, взгляд снова стал жёстким.

— Ложись. Отдохни, — коротко сказала она, забирая кружку. Она поднялась, отвернулась и вернулась к очагу. Нужно было заняться ужином. Никто, кроме неё, их не накормит.

Каэлан вернулся, когда Лираэль уже спала. В его руках поблёскивали клинки, на поясе звякнула пара ножен. Он двигался осторожно, но шаги всё равно прозвучали слишком громко в этой тишине.

— Потише, — Серанис подняла на него взгляд, указала глазами на свернувшуюся Лираэль. — Уснула.

Каэлан кивнул, поставил оружие рядом с дверью и тихо опустился на лавку. Его плечи были напряжены, лицо усталое, будто он нёс не железо, а весь мир.

— Та же тьма, — наконец сказал он глухо. — Что и в ту ночь. Она пришла снова. Кузнеца мы похоронили... Остальные живы. Несколько домов пусты, но... ещё держатся. Осталось десятка два людей.

Серанис молча поставила перед ним кружку с отваром. Он принял её, долго смотрел в темноватую жидкость, словно пытался найти в ней ответ, и только потом сделал глоток.

— Тебе помочь? — спросил он.

Она качнула головой, вытирая руки о фартук.— Было бы прекрасно, если бы ты перемыл посуду.

Каэлан тихо усмехнулся и кивнул. Он встал, закатал рукава и занялся делом.

К вечеру Лираэль проснулась. Её взгляд был ещё немного затуманенным, но дыхание стало ровнее. Она приподнялась, обняла колени, и на губах появилась слабая улыбка.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она, когда Серанис протянула ей кружку с водой. Голос дрогнул, словно в этом слове заключалась вся её усталость и вся благодарность за то, что рядом были те, кто не оставил.

Серанис только кивнула, не задавая лишних вопросов.

— Я... хочу помочь, — добавила Лираэль после короткой паузы, будто боясь, что её снова сочтут слишком слабой. Она поднялась и с какой-то трогательной неловкостью взяла ложки и миски. Каждое движение казалось неуверенным, будто заново училась быть частью жизни. Но в этих мелких жестах — в том, как она налила суп, стараясь не расплескать, — чувствовалось больше, чем просто желание занять руки: это было её «спасибо», её тихая клятва быть нужной и рядом.

За ужином Каэлан говорил больше всех. Он пытался держать голос ровным, но в каждом слове чувствовалась натянутая нить. Он рассказывал, как прощались с кузнецом, как обошли опустевшие дома. Его пальцы то и дело сжимали ложку так сильно, что костяшки белели. Смерти коснулись почти каждого, и даже воздух в комнате будто хранил их дыхание.

Он сделал паузу, опустил взгляд в миску и выдохнул. Ему самому было тяжело подбирать слова, и все это видели: усталость в глазах, невидимую тяжесть на плечах, напряжённые движения. Он понимал — удаётся увести людей от смерти лишь ценой самого себя.

И всё же, собравшись, Каэлан поднял голову.— Завтра утром пойдём в храм, — произнёс он твёрдо. Голос прозвучал как приговор, но за ним стояла сила долга, а не облегчение.

Все кивнули, не споря. Никто не сказал вслух, что видит, как ему нелегко, — но каждый ощущал это. А сам Каэлан ясно знал: он не имеет права иначе. Этот путь был проложен для него с детства, как долг, вписанный в кровь.

Они ели в молчании, но в этом молчании уже не было прежней тяжести. Иногда кто-то поднимал глаза, и короткий взгляд задерживался чуть дольше обычного, словно проверяя: ты здесь, я рядом, мы вместе. Постепенно напряжение ослабло, как ослабевает боль после долгого дня.

Лираэль впервые за долгое время рассмеялась — тихо, осторожно, но искренне. Серанис, услышав её смех, едва заметно улыбнулась уголками губ, и это было как редкое чудо: она редко позволяла себе хоть намёк на теплоту. Каэлан, который всё это время держал спину прямой, словно готовый к удару, наконец позволил себе выдохнуть глубже, чем раньше. И в эту минуту всем троим вдруг показалось, что это — обычный вечер. Почти мирный, почти давний.

Когда стемнело, каждый лёг со своими мыслями. Лираэль — о будущем, которое впервые показалось ей не таким уж невозможным. Каэлан — о настоящем, где, оказывается, он может быть опорой и при этом не рушиться внутри. А Серанис — о прошлом, которое по-прежнему держало её, но уже не так больно, когда рядом есть те, кто понимают.

Лираэль долго слушала их дыхание — ровное, спокойное, словно подтверждающее: её приняли. Даже несмотря на то, что где-то там, за стенами их крохотного мира, шла тьма, принесённая ею самой. И именно это делало принятие ещё ценнее.

Рано утром они поднялись. Каэлан привычно собрал оружие, проверил всё дважды — но уже без нервного напряжения, словно сам себе доверял больше. Серанис мягко разбудила Лираэль и помогла ей одеться, и в её жестах было больше заботы, чем приказа.

Воздух был холодным, сырость тянулась из ветвей. Они двинулись в путь.

— Долго идти? — спросила Лираэль, поправляя сумку на плече.

— Дорога нелёгкая. Долгая, — ответила Серанис, не оборачиваясь.

Лираэль замялась, потом осмелилась снова:— А балладу... ты откуда знала?

Серанис замедлила шаг. Её плечи едва заметно дёрнулись.— Не хочу об этом говорить, — коротко бросила она и пошла дальше.

Но Лираэль успела заметить — в этом резком отказе больше боли, чем раздражения.

Сквозь густые стволы, там, где туман будто собирался плотнее, вдруг вырисовались очертания.— Смотрите, — тихо сказал Каэлан, указывая вперёд. — Там что-то есть.

Меж деревьев проступали тёмные каменные формы — словно сама земля подняла плечи и застыла. Храм выглядывал из чащи, тяжёлый и мёртвый, как огромный, забытый монумент. Его стены, изъеденные временем, покрытые мхом и чёрными потёками, возвышались угрюмо, будто сторожили что-то внутри.

Крыша была частично обрушена, и через зияющие проломы виднелось серое небо, но от этого храм казался ещё более гнетущим — словно огромный череп, сквозь трещины которого сочился холодный свет. У подножия валялись камни, осыпавшиеся блоки и корни деревьев, что проросли сквозь кладку, но даже разрушенный, он не терял величия.

Вокруг царила тишина — лес будто притих, уступая место древнему строению. Ни птиц, ни шелеста листвы, только застывший воздух, густой и тревожный.

И именно в эту секунду Лираэль ощутила странное тепло у бока. Кристалл, спрятанный в её сумке, начал едва заметно пульсировать, словно узнал дорогу и звал её вперёд. Она остановилась, прижав руку к ткани, а в её глазах отразился храм — тёмный, чужой и всё же манящий.

— Вы это видите? — прошептала она, вытаскивая кристалл на ладонь. Камень мерцал ровным дыханием, будто сердце.

И вдруг изнутри храма раздалось низкое, глухое эхо. Сначала оно было похоже на тяжёлое движение камня — будто плита скользнула по плите, оставив в воздухе вибрацию. Но в этой гулкой глубине слышалось что-то ещё — словно приглушённый человеческий голос, протянутый и искажённый, как стон, потерявшийся в стенах.

Шёпот прокатился по сводам, задевая уши и оставляя холод на коже. Он был тише, чем в прошлый раз, но от этого только страшнее — как дыхание чего-то, что ждёт в темноте.

— Там что-то есть, — сказал Каэлан, и его пальцы невольно легли на рукоять меча.

Они вошли внутрь.Храм встречал их тьмой. Даже сквозь приоткрытые двери чувствовался затхлый, тяжёлый воздух, будто он стоял здесь веками, не шелохнувшись. Внутри пахло сыростью и старым камнем. Стены, когда-то белые, теперь почернели, покрытые мхом и пятнами плесени, словно сама жизнь пыталась пробиться сквозь мёртвое, но застревала в полумраке.

Под их шагами хрустели обломки камня и сухие ветки, принесённые ветром через трещины в своде. Где-то наверху зияли дыры, и тонкие лучи света падали вниз, едва касаясь пола, но не рассеивая мрака. В этих полосах света плясали пылинки, как будто сама пыль была живой и наблюдала за ними.

Алтарь впереди был наполовину разрушен: глыбы камня лежали в беспорядке, словно их сбросили чьи-то тяжёлые руки. Из щелей тянуло холодом, и казалось, что храм дышит — длинно и глухо, как что-то забытое и древнее.

Тишина здесь была не пустотой, а присутствием. Слишком густой, слишком настороженной, словно стены слушали их дыхание.

Серанис первой остановилась перед фресками. Потемневшие стены дышали сыростью, камень крошился, линии едва проступали сквозь плесень. Но если приглядеться — в их искажённых очертаниях можно было различить сцены: король в тяжёлой короне без имени, тёмный силуэт позади него, согбенные мудрецы рядом, символы и знаки, полустёртые временем, словно сама история пыталась исчезнуть.

Для Каэлана и Лираэль это были лишь смутные тени, но Серанис, едва коснувшись трещины, замерла — и в её глазах вспыхнуло узнавание.

Она начала читать. Голос её был низким и глухим, каждое слово отзывалось в стенах, словно храм сам прислушивался. Слова, резкие и певучие, складывались в историю:

Лираэль и Каэлан остановились у фрески, что занимала целую стену. Камень словно дышал старыми красками: линии были строгими, но излучали силу, а тени придавали фигурам объем. В центре чернела тёмная, вытянутая фигура — дух, изломанный, будто сотканный из дыма. Его тело застывало в камне, и казалось, что ещё миг — и оно шевельнётся.

— Зародился Король без имени... — голос Серанис звучал тихо, но каждый её слог, будто отзвуки в храме, накладывался на каменные узоры.Каэлан непроизвольно шагнул ближе.— Король без имени? — он нахмурился. — Даже имени его не осталось?Серанис кивнула.

Она подняла руку, указывая на часть фрески, где мрачная фигура короля склонялась перед сияющими старцами. Их руки были вытянуты вперёд, и пальцы образовывали сложный знак. Линии символов светились золотом, словно в них и сейчас таилась сила.

— Его сердце было полно зла и жестокости, — продолжала Серанис. — Он повелевал духом, именуемым Морвисом.— Морвис... — повторила Лираэль, и по её коже пробежали мурашки.

На фреске дух пожирал всё вокруг — каменные фигуры людей изгибались в крике, земля под ними будто разламывалась. Лица страдальцев были такими живыми, что Каэлан невольно отвёл взгляд.

— Люди взывали к богам, но боги не слышали их голосов, — Серанис говорила мягко, и в её голосе звучала скорбь.— Они оставили людей? — Лираэль сжала кулаки.

Серанис чуть улыбнулась уголком губ, но не ответила прямо. Вместо этого она указала на верхнюю часть фрески: мудрецы, седые и величественные, стояли у пропасти. В их глазах отражалась решимость.

— Тогда мудрейшие из рода человеческого воззрели на бездну и решили: этот дух нельзя уничтожить. Но его можно заключить в неживое, — её голос стал твёрже. — В камень, холодный и неподвижный, где он уже не сможет сквернить землю.

Каэлан наклонился ближе к фреске. На камне были выбиты слова, почти стёртые временем. Символы, извивающиеся, словно цепи, смыкались вокруг духа.— Вот это... да... — выдохнул он. — Смотри, Лираэль, его словно в самом деле держат путы.

— И в назначенный час они совершили деяние страшное и великое, — Серанис чуть прикрыла глаза, будто снова переживала старую историю. — Морвис был схвачен и навеки замкнут в камне.

На фреске фигура духа и правда будто исчезала внутри серой глыбы, линии тянулись, поглощая его до конца. Внизу выбито: «Вечность — его узилище».

Лираэль вздрогнула.— Так вот почему камень хранит память, — шепнула она. — Даже спустя века... он всё ещё здесь.

Серанис тихо закончила:— Деяния великих не исчезают. Они становятся печатью для потомков.

На стене золотые символы сверкнули в отблесках факела. На миг всем троим показалось, будто Морвис и сейчас задышал в темнице камня.

Каэлан и Лираэль молчали, заворожённые. Для них линии на стенах были лишь трещинами, но под голосом Серанис они превратились в целый древний мир, где зло было остановлено, а человеческая решимость спасла всё.

— Ты... ты умеешь это читать? — выдохнула Лираэль.

Серанис обернулась и тихо улыбнулась, словно погружённая в свои мысли:— В жизни бывают моменты, когда приходится видеть больше, чем остальные. Слушать тишину, замечать детали, помнить то, что почти забыто. Это не только дедушка меня учил — это уроки, которые оставили люди и время. Я научилась слушать их историю... и теперь могу передать её вам.

На миг воздух в храме застыл, будто сам камень задержал дыхание. Лираэль не могла сдерживать любопытства: её сердце билось учащённо, ладони слегка дрожали, а глаза сияли, когда она бросилась вперёд, обходя колонны.

— Смотрите! — воскликнула она, подбегая к алтарю в центре. Каменная плита была изъедена временем, но от неё исходила мощь, почти ощутимая как лёгкая вибрация под пальцами. Лираэль прижала ладонь к холодному камню, и её дыхание замедлилось от удивления и трепета.

Каэлан стоял чуть поодаль, руки на рукоятках мечей, но не в боевой готовности, а словно сам пытался осмыслить происходящее. Его глаза бегали по алтарю и осыпавшимся стенам, губы сжаты, дыхание тяжёлое — он чувствовал древнюю силу, которую даже опыт не учил контролировать. Его плечи напряглись, но потом он медленно выдохнул, словно решив: «Мы здесь вместе, и никто нас не тронет».

За алтарём открывался узкий проход в боковую комнату, ранее скрытую. Камни рухнули, и теперь виднелось то, что прежде было закрыто. Лираэль осторожно ступила в щель, и среди щебня её взгляд зацепился за свиток. Он лежал на полу, сургучная печать ещё целая. Сердце Лираэль подпрыгнуло — руки дрожали, когда она сорвала сургуч и развернула пергамент.

Строчки чернилами старого цвета оказались теми же древними письменами. Серанис взяла свиток, её пальцы слегка дрожали, а глаза светились сосредоточением. Она начала переводить вслух, голос тихий, но отчётливый:

— «Древние пытались спрятать кристалл подальше от проклятого места... Но если зло вырвётся вновь, его нельзя заключить в неживое. Только сердце сможет стать печатью...»

На последних словах голос Серанис дрогнул. Лираэль ощутила холодок по спине, ладони сжались в кулаки, а дыхание замерло.

И тогда раздался звонкий смех — резкий, острый, словно стекло треснуло в нескольких местах одновременно. Он эхом прокатился по каменным стенам, пронзительный, но с ноткой какого-то странного веселья, будто кто-то наблюдал за ними с удивлением и радостью. Лираэль вздрогнула, шагнув назад, Каэлан мгновенно поднял руку к мечу, а Серанис замерла, прижимая свиток к груди, как будто сама боялась пробудить что-то.

Смех сливался с эхом падения камней и шёпотом ветра, создавая ощущение, что храм живёт своей собственной волей — и кто-то в нём играет с ними, испытывая страх и любопытство в равной мере.

Холод пробежал по позвоночнику Лираэль, и она, почти не осознавая, потянулась к кристаллу. Пальцы сжали его, костяшки побелели. Не просто так — словно камень отзывался на приходящее зло, на тени прошлого, которые возвращались, чтобы дотронуться до настоящего. Сердце Лираэль колотилось в груди, а во внутреннем взоре всплывали воспоминания, давно скрытые в темноте: страх, потеря, ужас... и одновременно какая-то странная сила, зовущая её к действию. Она почувствовала: кристалл в её руках — не просто камень. Это оплот, связующее с тем, что приходит вновь.

— Нам нужно уходить! — сорвалось с её губ, голос дрожал, но был твёрд.

Они бросились к выходу, но тени сомкнулись в проём, живые и плотные, словно сама ночь спустилась в храм. Стены поглотили свет, каждый звук отражался эхом, и всё вокруг стало зловеще неподвижным.

Перед ними возник Морвис. Он не был ни человеком, ни духом — нечто среднее, и одновременно совсем неуловимое. Его облик колебался, словно тень, что ещё не решила, кем быть. Половина лба светилась призрачным светом, половина — растворялась в темноте; волосы, если их можно было так назвать, сливались с воздухом, с каменными стенами, казались продолжением самой тьмы. Глаза — или то, что можно было принять за глаза — мелькали, как отблески далёкого огня. Лицо проявлялось лишь частями, и чем ближе смотришь, тем сильнее ощущаешь: оно никогда не было полностью целым, всегда чуть больше тьмы, чем формы.

Морвис медленно вышел вперёд по каменной плите храма. Его шаги не издавали ни звука, но тьма вокруг дрожала, словно чувствовала его. Половина лица светилась призрачным сиянием, вторая растворялась в мраке. Волосы струились, будто были частью воздуха, и шевелились, как живые.

— Много веков я наблюдал за этим миром, — его голос не требовал громкости, он ложился прямо в уши, в сердце, — видел, как страх, жадность и надежда переплетаются. Люди искали бога, а он молчал. Я видел королей, жаждущих власти, и мудрецов, что тщетно пытались удержать их. Когда духи силы восставали, я был там... наблюдать. Испытывать.

Он медленно обходил колонны, словно оценивал их, словно храм был лишь декорацией его речи. Потом остановился перед Лираэль. Наклонился, так близко, что она почувствовала холод его дыхания.

— Вы зашли слишком далеко. Узнали слишком много, — прошептал он так, что слышала только она.

Лираэль вздрогнула и судорожно сжала кристалл. Камень в её ладони дрогнул, будто откликнулся на присутствие Морвиса.

А он уже снова говорил для всех:

— Вы боитесь того, что возвращается вновь. Но разве можно бояться прошлого? Смерть, страх, разрушение... всё это лишь эхо того, что вы сами посеяли.

Он резко развернулся и ударил ладонью по колонне. Камень загудел, и гул прокатился по храму. Лираэль отпрянула, и напряжение в зале стало почти невыносимым.

— И всё же, — продолжил Морвис, снова обходя их кругом, — каждый раз, когда вы сопротивляетесь, вы создаёте новый порядок. Новый путь. Мир не ждёт вас — он слушает. И я слышу его.

Он шагнул ближе к Серанис и Каэлану. От его взгляда по коже пробежал холод. В его присутствии было нечто большее, чем сила. В нём была харизма, знание, опасное обаяние. Страх становился почти сладким. Он не просто пугал — он манил, проверял, кто из них выдержит, а кто сломается.

Морвис остановился в центре зала. Его глаза — если это можно было назвать глазами — проникали прямо в души. Половина лица светилась бледным светом, половина тонула в черноте. Тьма вокруг него колыхалась, словно реагируя на каждый его взгляд.

— Вы пришли далеко, — сказал он тише, почти интимно, — но всё, что ждёт вас здесь... не снаружи. Это то, что внутри.

Он поднял руку — медленно, как дирижёр перед оркестром. Воздух стал холоднее, дыхание превратилось в пар. Тени на каменных плитах ожили и потянулись вверх, клубясь, словно дым. Они обвивали их ноги, поднимались выше, закрывали плечи, лица.

Лираэль почувствовала, как кристалл в её ладонях вибрирует, отзываясь на этот мрак. Каэлан стиснул рукоять меча — но сталь не могла прорезать то, что окружало их. Серанис задержала дыхание, чтобы не закричать.

Голос Морвиса зазвучал уже не снаружи — внутри тьмы, внутри их самих:

— Это не битва мечей. Это встреча с тем, что вы прячете. Страх. Сожаление. Потеря. Каждый ваш шаг назад открывает новые грани вашей души.

Мрак сомкнулся плотнее, пространство исчезло. Остались только они и их демоны.

Морвис сделал ещё один круг, его шаги звучали не ушами — сердцем. Будто удары колокола били в грудь.

Он замер. Улыбка исказила его лицо.

— У меня есть дела поважнее, — произнёс он. — Мир не ждёт.

Тени вокруг шевельнулись.

— А вы... останьтесь. Посидите. Привыкните к себе настоящим.

Он поднял руку, и тьма сомкнулась, как завеса.

— Сделайте так, чтобы они приняли себя, — приказал Морвис теням перед уходом. — Хочу взглянуть на их души без щитов.

Угол его губ дрогнул в тени улыбки. Его фигура растворилась, и остался только холодный шёпот, скользящий по стенам:

— Я вернусь

Лираэль дёрнулась вперёд, но ноги не слушались. Холод пробрал суставы, дыхание стало рваным, будто грудь забыла, как вдыхать. Серанис выругалась сквозь зубы, но её руки вязли в тени, как в смоле. Каэлан выхватил меч — сталь прошла сквозь воздух, и удар вернулся глухим звоном в его кости.

Тьма ожила. Она тянулась к лицам, к глазам, к самой памяти. Из её глубины зашептали голоса — тихие, но каждый слышал своё. Шёпот был разным: одни звали по имени, другие повторяли забытые, но оттого ещё более страшные слова: «убила», «ты никто», «одна»...

Перед их глазами оживали мечты, страхи и желания.

Лираэль увидела комнату детства, окно, у которого ждала мать. Но мать стояла спиной. За её плечом чернел кристалл, и его голос был мягким, почти ласковым. Лираэль протянула руку — и сердце сжалось, когда из её груди вырос чёрный камень, пульсирующий, как живое сердце.

— Зачем, Ли?.. — мать обернулась, и взгляд её был полон жалости, но не любви. — Ты должна была помнить меня, а не его...

Слёзы обожгли лицо. Земля под ногами качнулась, и Лираэль услышала далёкий детский плач — он рос, превращаясь в хор голосов.

— Мама, прости!! — закричала Лираэль, будто разрывая горло. Она бросилась за матерью, но та исчезла, и всё вокруг обрушилось в пустоту.

Серанис стояла на поле, полном света и смеха. Повсюду — семьи, радость, но рядом с ней зияла пустота. Она кричала, но никто не слышал. Лица отворачивались, руки отталкивали прочь.

— Ты всегда была одна, — прошептал голос. — Никому не нужна.

Холод пробежал по её пальцам, а грудь горела, как в огне. Перед ней появился старик. Его морщинистые руки легли ей на плечи, глаза смотрели с теплом. Дед. Её опора. Но он упал к её ногам — мёртвый. Мир треснул, будто стекло.

— Все виноваты, — прошептала тьма её собственным голосом. — Ненавидь их. Так будет легче.

Из её спины вышла тень — точная копия самой Серанис.

Серанис завыла, и в её крик вплёлся голос Лираэль: «Ты привела смерть... ты открыла... ты виновата...». Серанис слышала, как Лираэль отчаянно пыталась доказать обратное, но её слова тонули в рыданиях.

— Это она, причина твоих желаний, — ласково, почти нежно, поглаживая по лицу, произнесла тёмная Серанис. — Она сделает больно, как все. Заберёт твоё и уйдёт. Думает, что главная в этой истории. Это она понравилась Каэлану. Твоему единственному.

Каэлан рванулся, хотел сразить тень, что приближалась к нему. Но его остановил голос — тёплый, материнский.

— Ты не должен был рождаться... — женщина стояла рядом с ним, её глаза полны ненависти. — Из-за тебя он ушёл... из-за тебя я одна...

Он увидел себя мальчиком, худым, с опущенной головой. Мать кричала, пока голос не сорвался в тишину. Она упала, и люди вокруг зашептали:

— Он виноват. Он её убил. Его не должно было быть.

Теперь пальцы обвинения указывали не на мальчика — на него самого.

Толпа окружила его, лица были безликими, глаза пустыми. Каждый голос бил по сердцу: «Ты ошибка. Ты лишний. Ты проклят. Ты никто для нас».

И среди этого хора Каэлан услышал плач Лираэль и ревность Серанис. Их страхи переплелись, смещая границы. Лираэль казалось, что толпа обвиняет её. Серанис видела кристалл в руках Лираэль и ненависть внутри себя. Каэлан ощущал чужую боль, как собственную.

И тогда смех Морвиса заполнил всё — гулкий, довольный, будто он смеялся прямо из их сердец.

— Вот вы какие, — говорил он разными голосами: то громом, то шёпотом, то эхом матери, деда, толпы. — Вот что вы скрывали. Настоящие.

Тьма дрожала, как зеркало, и в его осколках отражались их страхи. Уже невозможно было понять, где Лираэль, где Серанис, где Каэлан. Лица смешивались, кошмары ломали черты. Лираэль видела их оголёнными — понимала, что им больно и что они скрывают. Серанис чувствовала вину за собственные мысли и желания. Каэлан ощущал конец всему — то, что он пытался забыть, вернулось.

Все знали: это Морвис. Но всё, что они видели — правда. Правда их душ.

И когда тьма сомкнулась окончательно, каждому показалось, что он умер. Но сердце всё ещё билось — слишком громко, слишком больно.

Тени давили, пока дыхание не стало рваным, пока тела не обмякли. И лишь к вечеру сжимающий мрак начал отступать. Но уходил он неохотно — словно затягивал обратно, как вязкая вода, цеплялся за кожу, за волосы, за кости. Каждый шаг к свету давался с усилием: грудь сжимала невидимая хватка, в голове гудело, руки дрожали, будто их держали в холоде слишком долго.

Первой прорвалась Лираэль. Казалось, она пробивалась сквозь вечность. Закатный свет полоснул по глазам, как нож. Она судорожно вдохнула, и воздух обжёг пересохшее горло. Но крик деревни всё ещё звучал внутри, и этот вдох оказался больнее самого кошмара.

Серанис рухнула на камень почти вслепую. Колени не держали её. Она дрожала мелкой дрожью, как после лихорадки. Всё ещё чувствовала прикосновение своей тени, её шёпот в ушах. От этого ощущения стало мерзко — будто её до сих пор касались чужие руки.

Каэлан вывалился последним. Он упал на колени, навалился на меч, как на посох, и долго не мог выровнять дыхание. Горло жгло, будто он кричал всё это время. Губы были в крови — он прикусил их до мяса. В голове всё ещё стояла толпа, и он ощущал за плечами пустые взгляды тех, кто называл его никем.

Воздух снаружи был холоден, но живой. Ветер шевелил волосы, и это казалось чудом — слишком простым, чтобы быть правдой.

Они молчали. Никто не знал, как начать разговор. У каждого в груди всё ещё звучали чужие кошмары.

Каэлан сидел, тяжело опершись о колени, и взгляд его был пустым. Он будто ждал, что снова услышит голос матери. Серанис смотрела в землю, стиснув зубы, и ей было стыдно — за то, что видела, за то, что кричала, за то, что внутри неё действительно жила эта ярость. Лираэль слышала в себе шёпот Морвиса, но знала: если все замолчат, они сломаются, погрузившись каждый в себя.

Она протянула руку и коснулась пальцев подруги. Серанис дёрнулась, но не отстранилась.

— Ты не одна, — тихо сказала Лираэль. — Мы рядом. Это не стыд — бояться. Это естественно. Ты жива. И мы вместе.

Серанис подняла взгляд. В её глазах мелькнуло слишком многое — боль, злость, смятение, благодарность. Она ничего не ответила, только крепче сжала пальцы Лираэль.

— Всё это — Морвис, — прошептала Лираэль. — Его игра. Его тени. Но мы сильнее, если держимся вместе.

Она посмотрела на Каэлана и взяла его за руку. Его ладонь была намного больше её. Он вздрогнул, но не отстранился. Его взгляд остановился на Серанис — он всё понимал, но не знал, как утешить её. Он не знал, зачем он нужен им в этой борьбе. Но знал одно: им понадобится защита. Не духовная — физическая.

Повисла тишина.

— Нам надо двигаться, — нарушила её Серанис. Голос её дрожал, но звучал твёрдо. — Как бы тяжело ни было... Это не первый его удар. Я боюсь, что если...

— Он не сделает с нами ничего, — перебила её Лираэль. Её голос был твёрд, как сталь. — Этого больше не повторится.

Она впервые увидела себя со стороны — и ей стало тошно.

— Я не хочу больше иметь дело со своей тьмой, — добавила она.

— Нам нужно лагерь разбить, — сказала Серанис уже спокойнее. — И решить, что делать дальше.

Они согласились. Каэлан занялся костром, Лираэль готовила место для ночлега, Серанис доставала еду. Но никто так и не притронулся к пище. Аппетит ушёл.

То, что было в храме, стало для всех шоком, и, как бы они ни старались держаться, каждый чувствовал: тьма всё ещё рядом.

Серанис провела дрожащей ладонью по пыльной поверхности. В пальцах был едва заметный холод, будто сама древность касалась её кожи.— Я... хочу посмотреть свиток, — голос прозвучал слишком тихо, почти неуверенно. — Хочу знать, что там написано.

Лираэль и Каэлан переглянулись. В глазах обоих был страх, но и желание узнать правду. Никто не возразил. Они придвинулись ближе, устроились полукругом, будто боялись отдалиться. Серанис осторожно развернула свиток. Пергамент хрустнул, будто стонал, и от него повеяло сыростью подземелий и прелым временем.

Свет костра скользнул по неровным буквам. Казалось, они не просто чернилами выведены — каждая жила своей тёмной жизнью. Серанис сглотнула, и голос её дрогнул, когда она начала читать:

— «Нас настигло проклятие Морвиса. И все потомки мудрецов, заточивших его, будут в опасности. Дух будет тянуть их к себе. Мы боимся: если Морвис вырвется вновь, его уже нельзя будет заключить в камень. Только сердце, кровь и жизнь смогут стать его узилищем. И помните — он будет звать. Его голос сладок, но ведёт к гибели. Глушите его зов».

Слова легли на тишину тяжёлым грузом. Факел в руке Каэлана задрожал, и тени на стенах словно потянулись к ним.

Серанис прижала свиток к груди. Лицо её исказила боль.— Вот значит почему... Дедушка... — её губы дрожали. — Ты всегда говорил, что он зовёт тебя. А я... я не верила... Морвис... за что?..

Голос её сломался, и Лираэль резко сжала кулаки, будто хотела ударить сам воздух.— У меня тоже был его голос... и у матери. — В её глазах горели слёзы. — Он всегда рядом.

Она повернулась к Серанис, и в голосе прозвучала горечь:— Но почему у тебя — нет?

Серанис опустила голову.— Потому что... дедушка мне не родной. — слова падали тихо, как камни в воду. — Я сирота. Всё моё детство я... была чужой.

Костёр потрескивал, освещая их лица мягким оранжевым светом. После тяжёлых слов из свитка они молчали. Пламя шумело, ночь дышала холодом, и это молчание было слишком густым. Первой заговорила Лираэль.

Она вспомнила:— Когда я была маленькой, мама пела мне колыбельные. Я пряталась в её объятиях, и казалось, что весь мир добрый... — её голос сорвался. — Как будто всё это было в другой жизни.

Серанис слабо улыбнулась, осторожно, будто боялась разрушить хрупкость момента.— А у меня дедушка... он учил меня делать игрушки из дерева. Иногда приносил домой ягод больше, чем нужно, только чтобы я улыбнулась. А ещё... — она замолчала, дыхание дрогнуло, — он нашёл для меня щенка. Я тогда впервые почувствовала, что не одна.

Они посмотрели на Каэлана. Он долго молчал, словно решался. Тени на его лице колебались.

— У меня тоже были хорошие дни... — наконец сказал он. — Мама... всегда смеялась. Даже когда отец приходил усталый. Я помню, как мы сидели втроём у очага, и мне казалось, что мы — целая вселенная. — Его губы дрогнули. — Но потом... всё рухнуло. Отец... изменял. Мама сходила с ума. И я думал, что если буду улыбаться, то смогу скрыть это. Спрятать от всех.

Он замолчал, но вдруг его лицо осветила настоящая улыбка, неожиданно тёплая.— А теперь... после всего, что с нами было... я больше не хочу прятаться. Пусть я сломан, но я жив. И вы рядом. — Он посмотрел на них, и в его глазах впервые было видно всё: боль, надежду, любовь и страх.

Она подняла взгляд на Каэлана. И впервые заметила в его глазах то, чего раньше не видела. Не страсть, не желание — а мягкую, глубокую нежность. Нежность брата, защитника, семьи. Не той любви, о которой мечтают, — другой, настоящей.

«Какая же я глупая... — пронеслось в её голове. — Я думала, что он только для Лираэль...»

Серанис сжала свиток к груди, и сердце её наполнилось облегчением.— Спасибо... — прошептала она. — Я никогда не чувствовала себя так... дома.

Тепло костра согревало их, и ночь казалась менее страшной.

И именно в этот миг, когда их сердца открылись, когда между ними установилась тишина — не тяжёлая, а светлая, — ударила тьма.

Но внезапно её дыхание сбилось. Грудь сжала невидимая хватка. Зрение помутнело, и всё вокруг стало зыбким. Она пошатнулась, едва не выронив свиток.

И тогда из глубины леса прокатился смех. Холодный, вязкий, гулкий. Смех Морвиса.

— Серанис... ты готова для меня, — его голос хлестнул, как кнут, и эхом разнёсся по ветвям, будто сам лес заговорил.

— Серанис?! — Каэлан вскочил, схватил её за плечи. Его руки дрожали. — Что с тобой?!

Она закашлялась. Резко, мучительно. Кашель вырвался наружу, и с ним — густая, чёрная, как смола, кровь. Она стекала по подбородку, капала на землю, жгла воздух.

— Нет... — Лираэль сорвалась на крик, оборачиваясь в темноту. — ВЫЙДИ, ТРУС! ПОЯВИСЬ!!

Но Серанис подняла руку, умоляя о тишине. Голос её звучал с хрипом, как из глубины колодца:— Пожалуйста... слушайте... Это мой конец. Он пожирает меня... Он внутри... холодный, как лёд...

Её кожа стремительно серела, трескалась, будто высыхала изнутри. Вены проступали чёрными жгутами. Глаза мутнели, превращаясь в тусклое стекло.

С усилием она повернула голову к Каэлану.— Каэлан... я тебя любила. Всегда... Ты был для меня больше, чем друг... Я ненавидела, как ты смотришь на Лираэль... но теперь понимаю, насколько я была слепа... Прости...

Слёзы обожгли глаза Лираэль, когда взгляд Серанис скользнул к ней.— Лираэль... спасибо тебе... за всё.

Её губы дрогнули в слабой улыбке. Последний выдох сорвался, и из глаз хлынули тёмные, жгучие слёзы. Кожа стянулась, тело иссохло, как трава на солнце. Она застыла — безжизненная, пугающе прекрасная, словно фарфоровая кукла.

— Нееееет!!! — крик Каэлана разорвал воздух. Он прижал её к себе, слёзы падали на её холодные щёки. Он трясся, словно сам терял дыхание. — Я убью тебя!!! Слышишь?! Я уничтожу тебя, Морвис!!!

Лираэль стояла рядом, и сердце её рвалось от боли. Но вместе с болью внутри вспыхнула решимость. Она знала — Морвис не должен остаться свободным. Она сделает всё, чтобы снова заточить его, даже если придётся пожертвовать собой.

И тогда — спокойный голос. Тягучий, словно ласкающий, словно издевательски нежный:

— Не зря я держал её... Не зря не убивал сразу. Интересно было... поиграть. Поэкспериментировать. Вкусно. Спасибо.

Смех разнёсся, и последние слова прозвучали так, будто их шептали прямо в их души:

— Я же говорил, что вернусь. Эх, люди... люди...