По крайней мере, я больше никогда не останусь один

Заметив включенный свет на втором этаже, я понял, что кое-кто мне сейчас задаст взбучку. Знал бы Стивенс, какой у меня ребенок – ночные крики совсем ничего по сравнению с ревностью Хейли. Она питается моей преданностью, а я живу за счет ее любви. Мы идеальная семья.

Стоило мне только пересечь порог, я тут же обратился к Хейли. Хоть ее и не было видно.

– Милая! Прости меня. Это придурок сам подошел – ты же видела.

И, конечно, в ответ тишина.

– Ты не хочешь сходить со мной в "Эверглэйдс"? Кажется, там реально полно уток в пруду.

Я поднялся по лестнице и увидел, что дверь в ее комнату была открыта – сразу почувствовал, что что-то неладно. Обычно, когда она злилась, ее комната превращалась в бункер, куда взрослым (только мне) вход воспрещен. Поэтому сейчас я стоял в абсолютной растерянности, и даже... опасался сделать следующий шаг.

– Хейли, моя мама умерла.

Нет, не вышло. Все равно без ответа. Пришлось сесть у стены рядом с дверью и просто ждать. Не знаю, чего – от страха меня всего начало трясти.

– У меня же нет никого. С тех пор, как ты появилась в моей жизни, о других я перестал даже думать. Не моя вина, что так происходит. Люди иногда подходят – от этого никак не скрыться. Клянусь, у меня даже в мыслях не было сблизиться с кем-то. Никогда.

Расплакался. Всякий раз, когда мне нужно собраться с силами, меня настигает предательский плач. Не могу предстать перед дочерью в таком виде. Какой же я жалкий...

– Прости! Ну прости меня, Хейли! Я не могу так больше.

Я лежал, прижавшись к холодному кафелю, и пытался себя успокоить. Разум не покидала картина, как Хейли сидит за стеной и слышит мое каждое слово. Как мне смотреть ей в глаза? Как? Наверно, я просто доползу в ее комнату, и будь, что будет. Я и так на самом дне. В такие моменты новая боль воспринимается легче.

– Хейли, Хейли, Хейли, – повторял я на каждое движение. Я старался не поднимать головы, и просто двигаться дальше. Верю, что она поймет меня. Она всегда понимала.

Сознание затуманилось, и я перевернулся на спину. Красивая люстра – чем-то напоминала белые лилии, что росли во дворе миссис Тиллеманс. "Стеклянные цветы" – Хейли очень обрадовалась, когда я заказал их полгода назад. В ее комнате висели картины. Она постоянно проводила время с кистью в руках – природа Миннесоты ее вдохновляла. Пожалуй, комната Хейли – это единственное место в доме, где могло зародиться искусство. У моей девочки невероятный талант.

Сколько она не упрашивала меня купить телевизор, я стоял на своем: смотрим фильмы только вместе и только в гостиной. Я многое ей позволял, но роль отца заставляла меня придерживаться некоторых принципов. Так что вместо экрана и антенны на столе лежал небольшой радиоприемник, что я привез еще из старого дома. Ежедневное прослушивание музыки положительно влияло на ее настроение. На книжных полках я не увидел ни одной знакомой фамилии, а значит это что-то от сторонников хиппи. Кажется, Хейли не совсем верно понимала их идеи.

Вообще, меня не покидало чувство, что я находился в лучшей части этого мира – здесь все было прекрасно и гармонично. Этот ее порядок, чистота и искусство стали для меня потрясением. Раньше я просто не замечал их, ведь все мое внимание было обращено на нее, на девочку, что исчезла, оставив лишь листок возле зеркала. Я его сразу заметил – пытался убедить, что это лишь очередная шутка сознания. Не вышло.

После хорошей оплеухи мне удалось поднять свое тело. Привычка бить себя, казалось бы, покинула меня еще с окончанием школы, но нет – она лишь выжидала момента. Что ж, сейчас для нее самое время.

"О Господи", – подумал я, увидев свое отражение. Бледное лицо, разбитый нос, мешки под глазами... Да мне можно без грима идти в массовку на "Ночь живых мертвецов" или просто погулять возле кладбища – реакция будет отменная. Поэтому в ванной свет выключен. Поэтому.

Я приблизился к зеркалу – оно занимало примерно треть стены напротив кровати. А рядом Хейли прибила записку ножом, что я использовал для разделки свинины. Очень острый. Я решил не вынимать его, и просто вырвал руками листок. Пришлось ударить себя еще раз.

Все нормально, папа. Я не сержусь. Ты же помнишь Бенджи? Он прожил свою жизнь в счастье. Я хочу и тебя сделать счастливым. Но я не могу видеть, как ты говоришь с другими людьми. Они не понимают тебя совсем. Ты им не нужен, папа. Будь только со мной, хорошо?

Остался лишь последний шаг.

Она даже эти строки написала так аккуратно, с любовью. Помню, в детстве мама оставляла мне похожие тексты. "Покажи им всем, Малькольм Дениелс!", – эту я обнаружил в ланчбоксе, как только перешел в пятый в класс. Приятно. Хейли вернула мне прекрасное чувство ностальгии, а это, учитывая мое одинокое прошлое, не так-то и просто.

– Спасибо тебе, дорогая, – сказал я, понимая, что она сейчас где-то рядом. – Конечно, я сделаю это.

Нож легко вышел из стены, и я проверил его остроту на большом пальце – должно сработать. По крайней мере, если сделать все быстро. Хейли довольно долго намекала мне, и вот теперь не выдержала – решила все изложить прямо. Наверно, с моей стороны было немного грубо оттягивать неизбежное. Все-таки она моя дочь, и я должен уважать ее просьбу. Признаюсь, меня пугает не сколько сама потеря речи, сколько боль от языка, вырезанного без особой на то подготовки. Я ведь далеко не хирург – я даже не знаю, чем обработать лезвие, чтобы не занести в рот заразу. Тем более, не имею понятия, как сделать все безболезненно.

Лицо Бенджи, радостного старика, собирающего кукурузу, не покидало моего сознания. "Бенджи не может ответить тебе, папа. Он счастлив", – слова моей дочери. Да я и сам все видел. Боже... как я очень хочу стать таким же.

Примерно представляю, что произойдет, когда я достану изо рта окровавленную руку, сжимающую кусок мяса, когда-то бывший языком. Хейли начнет появляться: сначала ее очертания будут еле заметны в зеркале, потом она начнет говорить со мной, я увижу ее, почувствую ее прикосновения... Это уже все происходило раньше: в тот день, когда я собирался убить себя. В тот день, когда я понял, что любви в моей жизни нет и никогда не будет. И в эту секунду ко мне пришел ангел. Она подарила мне любовь, о которой я даже не мог и мечтать.

– Ну же, папа... – вдруг я услышал ее шепот. – Давай же, режь язык.

По-прежнему не видел ее, но на душе становилось теплее.

– Режь, режь его, папа.

– Да, дорогая... – мои руки дрожали, и сердце забилось быстрее. Я должен сделать это, я должен обрести счастье! Но это все так...

Дрожь усилилась, и я уронил рукоять. Лезвие упало на холодный пол и несколько раз подскочило. Меня снова начало мутить, и голова закружилась.

– Режь его! – она закричала, и привела меня в чувство. – Режь его, режь язык! Режь!

"Режь... язык". Моя дочь просит сделать это! Такова цена моего счастья?!

Значит, к черту нож!

Я вырву его голыми руками!

По крайней мере, я больше никогда не останусь один.