бедная лиза [мишина]

от автора сей повести

Рисует. Протягивает цветные линии тонкой кистью, кистью старой, синей, застарелой. На листе расцветают цветы — не чернильные, но тоже очень красивые. Рядом с цветами совсем другим цветом выделены спирали — мнимые ямы, куда затянет каждого, кто рискнёт подобраться ближе.

Цветы — храм, цветы — погибель, цветы — знак.

Яма — падение. Яма — дно.

Абиссаль.

Лиза смотрит на свои руки, конкретно на пальцы. Посинели от старой кисти, от налипшей краски, от постоянного соприкосновения с ещё не высохшей бумагой, которую Лиза просто раскрашивает, как ей вздумается, — дорогой сердцу холст всё ещё лежит в ящике.

Этот холст ей подарила мама, любимая мама, — и так грациозно ей его вручила, как что-то очень дорогое. Лиза до сих пор этот холст держит девственно-чистым, таким, каким его подарила мама. Оставить бы его таковым до самого конца... но ведь нарисовать тоже что-то надо.

И Лиза, метнув взгляд на ящик, придумывает кое-что.

Едва придвигается к ящику, едва выдвигает его, достаёт холст — новенький — как в дверь вламываются.

Дверь раскрывается со скрипом, нет, даже визгом; в комнату влетает Яна, растрёпанная, гневная, дрожащая, — и встречается с Лизой взглядом. Лиза замирает с холстом в руках, Лиза распахивает глаза и смотрит на пришельца, на вторгнувшегося внезапно человека. На Яну, свою дорогую сестру.

Яна сумасшедшая, Яна вся избита и подрана — особенно колени. Падала, что ли, на них?

— Что?.. — выталкивает из глотки Лиза, не особенно надеясь, что эта фраза когда-нибудь прозвучит целиком.

— То, — выдыхает Яна.

Закрывает дверь, потом садится на колени (больные колени, кровавые) прямо перед Лизой, вглядывается в её лицо, лишь на лицо и ни на что больше, до тех пор, пока Лиза не откладывает холст в сторону.

— Нам надо поговорить, — бормочет она.

Лиза молчит. Лиза смотрит на сестру, которая тает с каждым днём, видоизменяется, сходит с ума, творит глупости, терпит уколы, побои и унижения, ис-че-за-ет. С каждым днём её сущность понемногу растворяется в воздухе, плоть стирается о предметы, которых она касается; Яна — дырявая, Яна — испещрена дырами.

Лиза понемногу становится трипофобом.

— Родители тебя видели? — произносит Лиза, опуская веки.

Цветы на бумаге греют её руки.

Яна словно не понимает, кто они, эти «родители», но едва наталкивается на зелень в глазах Лизы, что-то припоминает. Да... родители.

— Нет, они меня не видели. Мама опять в беседке, читает там что-то. Опять про любовь, как думаешь?

Взгляд сестры становится жёстче, поэтому Яна пытается выправить ситуацию:

— Ну, может, и не про любовь. Может, про погибающего учителя, которого мучают страхи прошлого, или, про школьницу, что впуталась не то в магию, не то в реальность... да, я порой забываюсь.

— От меня-то ты чего хочешь? — спрашивает Лиза устало.

Поэзия Яны никогда ей не нравилась. Яна, бывало, напрочь уходила в себя — в прострацию. Она могла говорить, говорить, говорить, о каждом поимённо, о каждом поэтапно, как будто всю жизнь потратила, чтобы это всё запомнить. У неё была феноменальная память — она её выручала всё последнее время, пока не случился Стёпа.

Стёпа, Стёпочка, что же ты наделал?

— Я должна сказать тебе кое-что. Ты только Ангелине не говори, — просит, стоя на коленях, Яна.

Кажется, опомнилась.

О, это довольно трагичная история, которая, к сожалению, намертво заключена в тиски времени, поэтому рассказать её здесь полностью и во всех подробностях уже никак не выйдет.

Яна и Стёпа встречались — жили в одной квартире, в той самой, куда потом привели Нику. Да, потом Стёпа талантливо эту квартиру у Яны отнял. Теперь она живёт здесь, дома. Откуда когда-то сбежала. Лиза ввязалась в игру, как она думала, ради того, чтобы помочь дорогой сестре, но на самом деле лишь для того, чтобы её выгнать из этого дома. Дома, где им обеим было слишком тесно.

Пока набирали команду, Яна уже спелась с Ангелиной — девушкой с её работы. Покинули они, эту работу, тоже вместе, как две лучшие подружки — потом, конечно, уже не «подружки».

Странная эта Ангелина была, под стать Яне. Яна могла часами разговаривать ни о чём, перебирать имена и формулы, даты и события, но Ангелина была как будто её антиподом — она умела слушать. Умела не вставлять ни слова, не произносить ни звука, могла замереть и не двигаться, пока Яна блуждала в лабиринтах своей памяти.

Так сильно спелись, что потом их стало трудно различить между собой. Однажды обе — доселе осунувшиеся, никчёмные, поникшие, — вдруг расцвели. Странно это было наблюдать, но ещё страннее было видеть, как их отношения меняются. Лиза вообще старалась ничего не замечать и ничего не видеть, хоть её взгляд по-прежнему тянуло ко всему этому, и даже сквозь закрытые веки она видела все эти сжатые руки, объятия, поцелуи не туда, не сюда, никуда. Видела и содрогалась — как же так? А что же Стёпа?

И вот, спустя несколько недель после всей этой стремительной заварушки, Яна сидит у Лизы в коленях.

— Я чёртова дура, — произносит Яна со слезами на глазах.

Голос у неё дрожит, а оттого истончается, как ниточка, как нынешнее терпение Лизы.

— Объяснись, что ты натворила?

— Это не я, это не я!

И она хватает руками голову и зажимает её в тисках ладоней, жмёт-жмёт-жмёт, потом зарывается побелевшими пальцами в волосы — тянет их вниз, отчего они стонут, а потом вскидывает голову — уже заплаканную.

— А кто? — спокойно вопрошает Лиза.

Теперь она чувствует запах перегара. Что, Яна, перегорела уже нашей милой Ангелиной? Наверняка тебе она больше не катит. Износилась её оболочка, прямо как и твоя собственная. Наверняка успела заметить, что Ангелина уже не смотрит на тебя так, как смотрела раньше, когда-то давно — когда-то.

А Лиза морщится от каждого прожитого с ними вместе дня, её тошнит — тошнит от всего, но не столько от людей, сколько от их пустых оболочек, бездыханных тел, души коих давно улетели, оставив бесполезный мусор гнить на земле.

Лизе тоже тошно — от того, что она пережила. Раз за разом пытаться не обращать внимания, вместо этого лишь наблюдать своё запястье — попытка забыть, забить, может, болт на все эти отношения. Начертила полосу поперёк запястья, чтобы смотреть на неё и всегда помнить — тут теперь крест. Тут теперь — тоже.

Ангелина была хорошей девочкой, Яна — тоже. Кто кого испортил раньше?

— Он, Лиз. Он — всё испоганил. Господи, что я скажу теперь Геле!

И она, оттолкнувшись от колен Лизы, валится на пол. Лиза скептически её разглядывает.

— Господа потом вспоминать будешь. Скажи лучше, что случилось? Вы вновь встречались? — и тогда она наклоняется, глаза горят огнём, горят гневом, презрением, жёстоким отвращением к этой никчёмной оболочке, всё ещё хранящей тайны и символы многих, многих лет.

Ежели они встречались — хотя бы мимолётно, тогда Яна, считай, проиграла свою роль. От Лизы оторвался ещё один член команды.

Как тут не метать молнии? Да и к тому же, разве сможет Ангелина такое простить? Лиза со злорадством решает, что нет.

— Нет, нет, нет, всё ещё хуже, Лиза! Я...

Тут в комнату врывается ещё кто-то. Теперь Лиза не удивляется. Теперь она по-настоящему испугана.

Ангелина. Дорогая обеим сёстрам подружка — Ангелина. Та самая, которая к Лизе относится как к подруге, а вот к Яне... немного глубже.

Лиза думает об этом, и её захватывает злость. Злость настолько сильная, всепоглощающая, что она не в силах ей сопротивляться, а потому начинает чуть ли не кричать:

— Да какого чёрта вы пришли сюда?

Ангелина тоже немного обескуражена, а вот Яна пускается в театральную тягомотину:

— Ах, это из-за него!

Лиза, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить с места, на котором сидит, метает пожары то в одно лицо, то в другое. Проходной двор! Что они тут устроили? Откуда здесь Ангелина?

Сердце болезненно сживается — ну-у-ужен во-о-оздух. Нет сил сказать что-то грубое, хотя внутренности Лизы жжёт от невысказанных слов.

Ангелина аккуратно входит в комнату и присаживается на кровать.

— Я просто пришла к...

Лиза теперь пристально смотрит в глаза своей подруги, смотрит и словно бы говорит насмешливо: «Ну-ну? К кому?»

— ...к Яне.

И этим словом она разбивает всё дальнейшее между ними сотрудничество.

Лиза едва держится, чтобы не взорваться: её тело дрожит, внутри всё кипит — всё горит. Яна поднимается с пола и во все глаза смотрит на Ангелину. Ангелина, на удивление, спокойна. Да, она немного напугана, немного обескуражена, но всё то спрятано внутри неё, где-то в глубине, там, куда не добираются даже лучи солнца.

Яна чувствует себя Катериной, но даже она — будучи лучом света — не может добраться до потаённых чувств Ангелины.

Девчачьи разборки — думает Лиза. Думает и понимает: и её тоже это касается. Даже, если эти две девушки уже так не думают.

— Ага, вы пришли в мою комнату, — начинает Лиза, почти не сдерживая гнева, — вы меня отвлекли — чтобы что? К тому же, Ангелина, ты села на мою кровать. Кровать Яны напротив! Так чего вам надо от меня?! — далее голос Лизы уже срывается на крик, хоть она и пытается тщетно его подавить.

И Ангелина, холодно оглядев присутствующих, вставляет:

— Я шла к Яне, но не думала, что ты будешь здесь. И комната — общая, нет?

Яна могла бы оправдаться тем же способом. Могла бы, но не стала. Чувство вины, которое сейчас никто, кроме неё, не мог понять, не давало ей мыслить здраво. Глаза словно заволокло пеленой — такой густой, что Яна вынуждена ощупывать руками пространство перед собой, чтобы что-то разглядеть.

— Геля, — пищит она, — я не хотела...

Лиза хватается руками за голову.

— Да объяснись уже!

Ангелина вперивает взгляд в свою «подругу». Лиза, видя это ненавистное ей пересечение, отворачивается. Берёт кисть в руки и продолжает вести линии — теперь уже неровные. Цветы, которые она рисует, вдруг преображаются: их сердцевина расплывается, лепестки начинают бледнеть, тускнеть, размываться... потом на лист капает вода — с кисти.

Кажется, дождь начинается.

Яна что-то бормочет под ухом, Ангелина суха и холодна, она держит Яну за руки, пока та скачет перед ней на коленях, как пёс. Так и ждёшь нервного тявканья: «Ну, а что потом?»

Лиза проводит ещё одну линию, но видит, что кисть полусухая, скорее, чуть сыровата. А цветы всё плывут и плывут, видоизменяясь и преображаясь так сильно, словно к ним применили пластику.

— Что такое, Ян? — тихо спрашивает Ангелина, и Лиза буквально слышит, как её руки блуждают по волосам Яны.

— Я не могу тебе сказать, сейчас — не могу. Ты не простишь меня, я нас погубила!

— Так это, — Лиза едва справляется с дрожью в голосе, — ты нас погубила?

«Нас». Кого это — «нас»? Быть может, только Ангелину и Яну, а Лиза тут так, просто мебель. Была бы мебелью, если бы не строгая обязанность выиграть эту глупую игру, которую Лиза, по глупости, затеяла.

Цветы потонули. Храм, погибель, знак, — всё — гнилое; всё — не держит.

На реплику Лизы не обратили внимания. А злость всё закипала, злость, которую Лиза никак не могла объяснить. Странная какая-то злость, непонятная, инородная, чужая — кому она принадлежит? Уж не тому ли, кто сейчас водит Лизкиной рукой, кто сейчас делает все движения за неё, чья эта злость, чья?

Лиза всё равно в глубине души понимает, что эта злость — её собственная. Подогревается на сильном огне, который и Яна, и Ангелина старательно разводят — прямо в её комнате.

Вникает в причитания Яны где-то на словах:

— ...вырыла сама себе яму!

Яма. Точно. Яна — яма. Яма, куда она скинула всех, кто был ей дорог, и пусть хоть сотню раз ещё скажет, что вырыла её только для себя.

Яма эта так глубока и широка, что туда поместятся абсолютно все.

Была какая-то смутная надежда, что Ангелина думает точно так же. Что она тоже верит, что все они сейчас — в яме. Только всем своим видом она показывает абсолютно обратное.

— Яна, расскажи мне, я всё пойму, — бормочет она.

Лиза вытирает мокрые щёки, делает долгий вздох — протяжный — и потом выговаривает, собирая всё своё спокойствие:

— Эти вопросы можно решить и в другой комнате — в этом доме их дюжина.

Конечно, преувеличивает. Конечно, врёт. Конечно, они никуда не уйдут.

— Лиза, — говорит Ангелина мягко, — твоей сестре требуется помощь. Она не хочет мне ничего рассказывать, у неё истерика, Лиза.

— А что я-то могу сделать?!

— Ты — её сестра, разве нет?

Лиза бросает хмурый взгляд на свою «подругу», потом плавно переводит его на свою «сестру» — обе девушки, чьи имена почему-то сейчас умалчиваются, а статус отношений заключён в кавычки, — обе они замирают под этим тяжёлым взглядом.

Цветы Лизы утонули. Они больше - не греют.

Поэтому она встаёт и обходит комнату.

Здесь так шумно,

Никуда не деться.

— Яна, — произносит Лиза, — скажи, почему ты в истерике? Я тебя пойму и Ангелина тоже. Верно, Ангелина?

Верно.

Яна, вдруг перестав плакать, начинает осознанно смотреть на вещи. Бросает взгляд на Лизу, потом на Ангелину. Ангелина, Ангелок, Геля, смотрит на неё, как на собственного ребёнка, которому не посчастливилось заблудиться.

— Я, в общем... ну, беременна, — произносит Яна сдавленно.

Лизу что-то пронзает. Что-то насквозь. Что-то настолько острое, что все органы, находясь в опасной близости друг с другом, начинают разъедаться и гореть. Она хватается за сердца, но его уже секунд пять как нет, оно теперь горит фантомной болью, всё остальное — горит просто болью.

От Стёпы, от Стёпы, чёрт бы его побрал! Он — виноват. Он — гниль та ещё.

Лизе страшно смотреть в лицо Ангелине, но она это всё равно делает — смотрит. И у неё на лице примерно то же выражение, что и у самой Лизы. Перехватывают взгляды друг друга, как перехватывают в борьбе руки, потом на секунду сдаются — уводят взгляды в пол, чтобы затем, что-то вспомнив, вновь возвести их друг на друга.

Лиза с тайной надеждой ждёт, что Ангелина просто-напросто Яну отвергнет, крикнет что-то в духе: «Ну и возвращайся тогда к своему Стёпе, вы же теперь не только сексом связаны!»

Приваливается спиной к стене, впивается лопатками в белую поверхность, по привычке думая, что сейчас её одежда побелеет. Ну же, говори. Ну говори! Говори-говори-говори!

— Ян... — Ангелина растрогана — расстроена.

— Прости меня, если бы я знала, я бы ни за что, я бы никогда, я бы... — и она начинает плакать, не истерично, но грустно.

У Лизы сжимается сердце, но она не смеет ничего из себя выдавить — даже движения.

— Всё хорошо, Яна. Я понимаю, — и она улыбается, улыбается мягко, тепло, приветливо.

Лиза смотрит на отброшенный холст. Не надо было его доставать. Не надо было здесь оставаться.

Не надо было ввязываться в эту игру.

Потом она смотрит на Ангелину, которую, если б не эта игра, Лиза могла бы никогда не найти. И в ней вновь вспыхивает фантомная боль где-то в области сердца.

— Что ты будешь делать с этим ребёнком? — вопрошает Лиза, мрачнее с каждой секундой всё больше.

Испоганила. Всё испоганила.

— Не знаю. Я доверюсь Ангелине. Гель, — теперь Яна обращается к своей «подруге», — что мы будем делать?

Если у человека действительно существует какая-то аура, то у Лизы сейчас она пылала огнём — как и всё тело. Как и лицо. Как и горло.

— Что мы будем делать? — спокойно спрашивает Геля. — Мы будем его воспитывать, нет? Я против абортов, Ян. Даже если ребёнок не мой, я буду его воспитывать. Я буду ему, если хочешь, тётей, или сестрёнкой.

И в этот момент она взглядывает на Лизу пронзительным взглядом.

Лиза сразу как-то меркнет на её фоне, тушуется, становится мень-ше-е — видоизменяется. Ей теперь совестно, особенно за то, что она смела думать о том, что Ангелина кого-то способна отвергнуть.

Как глупо. Глупо!

Яна. Они с Ангелиной - нерушимы. Они вместе — одно целое, сплетённое из сотен тысяч нитей, которые, поочерёдно вплетаясь друг в друга, больше никогда не смеют разорваться.

Яна, уже успокоенная, поворачивается к Лизе — на её устах блещет улыбка, глаза, хоть и красные, уже немного подсохли. Актриса. Настоящая актриса.

Лиза кидает в неё самый сильный из своих уничтожающих взглядов.

— В таком случае, — произносит Лиза едва слышно — гнев выбивает из неё все звуки, — вы можете проваливать. Обе. Что хотите делайте, хоть на головах стойте, но за пределами этого дома. Этот дом — мой. Этот дом тебя, Яна, приютил лишь на пару месяцев, пока не решатся все проблемы, ты забыла?

Ангелина впервые разрешает себе разозлиться:

— Ты здесь не хозяйка, Лиза. Дом этот — твоих родителей, а не твой. У Яны такие же права на этот дом, как и у тебя.

— Да как вы вообще смеете приходить сюда и разводить эту бессмысленную мыльную оперу, в которой всё равно друг с другом согласны?! Могли бы подраться — чтобы мне было над чем посмеяться. А вы лишь развели тут сопли никому, кроме вас, ненужные, а о том, что здесь есть полноправный, — это слово Лиза выделяет особенно сильно, — хозяин.

— Лиз, мы же сёстры! — всхлипывает Яна, всё ещё находясь на полу.

— До сих пор ты так не думала, — выплёвывает Лиза.

Да уж. Сбежать из дома под ручку со Стёпой, напрочь забыв предупредить сестру, мать, отца, всех. А потом вопрошать спустя несколько лет — отчего семья её обходит стороной?

А Лизе тяжко пришлось за эти два года. Все обязанности перекочевали на её плечи, потом мама ещё начала впадать в неистовство — мама у них была общая, а вот отец... только Лизкин. Разочаровала их старшая дочь — озадачила.

Страшнее было, когда Яна однажды вернулась домой. Ничего в ней с тех пор не поменялось — такая же хмурая, плаксивая, страдающая.

— Ангелина, ты же понимаешь, что этот ребёнок не жилец? — спрашивает Лиза. — Ты посмотри, кто его мать!

— Ты меня оскорблять решила? — взвизгивает Яна, поднимаясь с колен и опускаясь на кровать подле Ангелины.

— Я говорю то, на что ты закрываешь глаза, — произносит Лиза устало.

Сил на гнев уже не осталось.

Ангелина переводит взгляд с одной на вторую, желая понять, к чему они ведут.

— На что я закрываю глаза, а?

— На ваше любимое со Стёпой времяпровождение — на наркоту.

Теперь что-то пронзает и Ангелину. Но она, в отличие от Лизы, стоически выдерживает этот выпад.

— Какого чёрта, Яна? И давно?..

Лиза, которую легонько кольнул испуг, спрашивает у «подруги»:

— Так ты... не знала? Вы же так давно вместе.

Вместе — какое ужасное слово. Его тоже оплетают нити.

— Всего пару недель, Лиза. Она от меня это скрывала.

Вот оно, казалось бы, торжество. Злорадство. Возможное отвержение — теперь Ангелина точно отвернётся от Яны, теперь Лизе точно станет легче дышать. Но ничего не чувствуется там, на месте выжженного сердца, лишь тихая ноющая боль — фантомная, ха-ха, сердца-то нет! — и ничего больше. Лиза понимает, что всё теперь — кончено.

Сестра, сестрёнка, сестричка, что же ты натворила. Что же мы натворили?

Чувства удовлетворения — нет. Чувство брезгливости в некотором количестве — присутствует. Теперь Лиза чувствует внутри себя жгучую желчь — нечто, что пробуждается в желудке и перерастает в язву после того, как ты предал.

«Предупредила».

«Просто предупредила».

«Я же хорошая, да?»

«Я же ничего не сделала, да-а-а?»

И за воротник вновь капает дождь с кисточки. Тот самый, который погубил её цветы. Тот самый, который теперь она не прячет.

После этого Лиза хватается за ручку двери и, что есть мочи, хлопает ею.

А вместе с хлопком её тяжёлый, полный бедствий и тягот мир отрезается от их — хрупкого и ненадёжного — мира.

***

Последнее, что видела спустя несколько дней — сломанный нос. Чей? Чей нос?

Янкин.

Жуть какая-то происходила между ними после того разговора. Ангелина пропала куда-то, не хотела видеть ни Лизу, ни Яну, ни кого бы то ни было ещё, она игнорировала сообщения и звонки, игнорировала взгляды и встречи, она словно бы сама себя стёрла из этого мира — стёрла и вытерла.

Яна пребывала в депрессии, а эта депрессия пребывала в ней — въедалась сквозь дыры на руках, проникала в организм и беспощадно травмировала — и её и ребёнка. Лиза рассказала родителям всё, чтобы они вытянули свою «дочь» из этой пучины, и они попытались — но было уже поздно.

Пока искали клинику, пока оформлялись там, прошло столько времени, что равняется вечности — пока что одной, а для Яны — уже сотне.

Потом, спустя пару дней выяснилось, что Ангелина попала в лапы к Стёпе. Возможно, она хотела ему отомстить за всё, что он сделал с ней, а затем закончить игру. Тогда исход был бы лучшим. Но ничего у неё не вышло, её попросту повязали, потом подвергли примерно тем же пыткам, что и Нику — позже. Да, Ангелину никто не спасал, хотя пыталась — Яна. Пыталась, но Стёпка её отвадил. Не убоявшись нравственных и моральных принципов, кои вынуждены были связать его по рукам и ногам, если что, ударил кулаком в нос и просто-напросто сломал его. Теперь Яна была вынуждена промучиться в другой клинике.

Интересно, был ли удар в живот? Был ли — при условии, что Стёпа всё разузнал о ребёнке? Конечно же, он знал, со слов Ангелины знал. Сама того не ведая, сдала. Сдалась — тоже. Яна — давно уже.

Сломанный нос ещё долго мешал Лизе спокойно спать. Она виновата. Теперь-то — она.

Желчь её порабощает...

Потом смерть Яны — самоубийство передозировкой, рядом записка кривым почерком с просьбой позаботиться о ребёнке... Глупая. Он умер ещё раньше, чем ты.

Лиза плакала, Лиза осознала, что она теперь — одна. Если и продолжать игру, то набирая новую команду. Нужно постоянно её, команду, подпитывать, постоянно искать новых и не бояться жертвовать старыми.

Нужно уметь пользоваться другими, чтобы выжить самой. Иначе — смерть. А Лиза, как известно, смерть ненавидела.

Тогда что-то решилось в её душе. Что-то — поменялось. Не сошёлся пазл, не встали мозги на место, но что-то во всём этом непременно сдвинулось. Где-то мелькнуло открытие. Возможно — надежда. Этого теперь мы никогда не узнаем.

И тогда Лиза, вопреки своей же логике и здравому смыслу, впервые надела свою маску.