Глава 35. Финальный аккорд Богемской Рапсодии

Старый дом, построенный в Канзасе ещё много лет назад, давно уже посерел и словно собрал над собой все тучи города, которые только можно было найти.

Он отталкивал. Он так сильно отталкивал, что люди обходили его стороной. И не только соседи, прекрасно знающие ту часть истории, которую позволила показать хозяйка дома, – а и незнакомцы, проходящие мимо. Они будто чувствовали что-то то ли из-за побитых временем стен, то ли от треснутого окна, выходящего на задний двор, то ли от небрежно растущих вдоль самого дома кустов. А возможно, и из-за покачивающихся во дворе детских качелей, на которых часто сидела вцепившаяся в трубы девочка.

Её пустой взгляд тоже отталкивал.

Она всегда выглядела опрятно, словно сейчас должна была идти в школу или куда-то ещё. Но девочка была на домашнем обучении, а из дома выходила чересчур редко, чтобы куда-то наряжаться. Потому единственным успокоением стали качели, на которых она, как на маятнике Ньютона, могла качаться часами, пока её не загоняла в дом мать.

- Хватит уже, милая, давай - время обеда. После чего - математика.

Мать уходила, не замечая, как её дочь шептала отчётливое: «Ненавижу математику».

Ей было десять лет. Но если заглянуть во всё те же глаза, можно было предположить, что на несколько десятков больше. И причиной того послужило исчезновение их отца. 

Он ушёл тайно? Он ушёл после ссоры с женой? Он был похищен и его сейчас держали в заложниках? На моменте обсуждения этой темы у всех возникало сотни вопросов, ведь именно тут знания об этой семье у соседей и заканчивались.

Они, перешёптываясь, всегда останавливались, когда разговор заходил в эту степь, не зная, что добавить и сказать. Когда наступал вечер и с площадок уходили их дети и внуки, уходили и сами соседи, оставляя в покое сплетни о старом доме и уставшей от всего семьи. Они уходили. А качели продолжали поскрипывать, то поднимаясь, то опускаясь - но в этот раз уже только от ветра.

И никто из них не видел, как под светом фонарей и того света, что выливался с окон, десятилетняя девочка, натянув наушники, выходила во двор и вновь садилась на качели.

Я всего лишь бедный мальчик, мне не нужно сочувствиеI'm just a poor boy, I need no sympathy

Потому что я легко прихожу, легко ухожу.Because I'm easy come, easy go

Немного высоко, немного низкоLittle high, little low

Для меня не имеет значения, как дует ветер.Any way the wind blows doesn't really matter to me, to me

- Тишина, которую вечно содержал этот дом, была и есть символической, ведь я слышал её. И Клэр Новак её ненавидит. Всем своим сердцем, ненавидит.

- Тишина - это не плохо.

- Для неё она ассоциируется с ночными рыданиями матери. Она прижимает к себе плюшевую игрушку и пытается уснуть, но не может из-за плача матери. И даже если она не плачет, Клэр всё равно слышит плач, он ей кажется в этой тишине.

Ветер пренебрёг молчанием, застывшим между собеседниками, и растрепал листья деревьев вокруг, как аккуратную причёску девушек.

- И сколько ты за ними наблюдаешь?

- С тех самых пор, как всё закончилось.

- С тех самых пор, как ты исчез?

- Можно сказать, что да, с тех самых.

- Мило.

- Я не знаю, что ты в этом случае находишь... «Милым».

- Это был сарказм.

- Как скажешь. Могу ли я продолжить?

- Продолжить объяснение о том, какого чёрта ты исчез? Продолжить оправдываться?

- Я не оправдываюсь.

- Давай. Валяй. Говори дальше.

- Благодарю.

Мрачный взгляд вновь направился на старый дом, на который сейчас налетал всё тот же ветер. Окна были безжизненно серыми, никто никуда не выходил, двери были закрыты, окна – на проветривании. Клэр сейчас, скорее всего, учила свою ненавистную математику и никак не могла найти отмазку перед матерью, чтобы сбежать с видеоурока учительницы, на вид – такой дряхлой, что становилось тошно.

Она не знала, что всё те же два собеседника наблюдают за ней, как за неким редким животным в зоопарке. А если бы и узнала – то даже не удивилась бы. Она привыкла к косым взглядам. Привыкла к серому вниманию. Привыкла к вопросам.

И к одиночеству – тоже привыкла.

- Они приходили однажды на фотосессию к Сэму Винчестеру, ради семейного альбома, который Амелия хотела сделать для Клэр. И одну фотографию Сэм сохранил в своём кабинете, среди всей своей огромной коллекции. Выходит, он оставил все снимки там же? Ни одного с собой не забрал?

- Лишь некоторые. Самые дорогие для него. Снимки собственного брата и Бобби Сингера, снимки «Ангела, которого впервые в жизни встретил» и... «Своего архангела».

- Остальные оставил, значит. Я его в том не виню. Но... Возвращаясь к Новакам, он сохранил снимок, на котором были Амелия и Клэр. Удивительно, как судьба всё подвела к одному моменту, к одной точке, с которой всё началось, на которой всё должно и закончиться. От этого снимка я всё никак не могу глаз отвести. Это слишком... Я не в силах объяснить этого, знаешь, – сжимающего чувства в груди, словно все внутренности собрались там, словно... Я не знаю, как объяснить, но я чувствую это, когда смотрю на снимок. Я... Чувствую.

- Чувствовать – нормально. И это называется виной. Ты чувствуешь себя виноватым.

- Да. Да, наверное.

- Фотография, значит, с тобой?

- Она всегда была со мной.

- Достань её.

- Зачем?

Второй собеседник не сразу ответил, он словно выжидал чего-то. Если бы Клэр выглянула в окно, она бы узрела фигуру второго собеседника и нахмурилась – он бы выглядел для неё слишком подозрительно. Будто хотел «учудить пакость», как говорила мама.

И когда бы она увидела бумажку, сложенную в два раза, которую передал второму первый собственник, то почувствовала бы, как что-то внутри напрягается. Как перед опасностью. Она бы никогда не узнала, что бумажка не содержала опасности и не была тайным ценным документом, который мог бы изнутри разрушить страну, как показывалось то в фильмах.

Эта бумажка содержала лишь образ её самой и её матери.

- Что именно ты хочешь сделать?

- Каждое сверхъестественное существо, если не учитывать тех клыкастых тварей, которым лишь бы затащить человека в темноту и сожрать – видит души. Сэм в их числе. Просто... Просто он, как человек, обращает внимание на них, мы же – привыкли не замечать их. Так я предлагаю тебе взглянуть на их души. Посмотри. Давай. Заметь среди всего разнообразия форм и цветов то нечто прекрасное – то, что помогли узреть мне люди и научил видеть Сэм. Посмотри. И скажи, что ты видишь.

- В их душах нет ничего необычного.

- Есть.

- И что же?

- Их уникальность. Неповторимость. Как и в душе Клэр Новак. Посмотри на неё. Она выросла ровно на год с тех самых пор, как пропал их отец. Ровно год. И её душа нисколько не изменилась, даже с его уходом, и ты это знаешь.

- Девочка страдает.

- Девочка страдает, - на удивление согласился второй собеседник. - Но я не думаю, что лучшим вариантом для того, чтобы перечеркнуть её страдания, будет вернуть её отца. Нужно сделать это осторожно. Медленно. Плавно. Ты понимаешь, о чём я?

- Её мама перестанет нарушать ночную тишину. Клэр сама по себе станет счастливее. Ей перестанут чудиться отцовские глаза на каждом её шагу.

Второй собеседник ничего не ответил – лишь поплотнее укутался в свою серую куртку и спрятал руки в карманы. Волосы поддавались ветру, а над городом начинали собираться недовольные всем тучи. Их серость не пугала, больше отталкивала и в то же время привлекала. Отсутствие солнца значило отсутствие летней жары.

- Ты ушёл, даже не попрощавшись, - наконец произнёс второй собеседник. Он сменил тему, даже не задумываясь. - И ты знаешь, что чувствовал по этому поводу старший из братьев. Мозг человека удивителен и слишком странный в своей привязанности и желании быть принятым. И, находясь среди людей, мы перенимаем это. Перенимаем понятие привязанности, понятие любви ко всему человечеству, осознание потери и страха, и прочих, прочих эмоций.

- Я не понимаю, к чему ты клонишь?

- К тому, что тебе не стоит возвращаться домой. Останься со старшим. Он одинок точно так же, как и ты. Слишком одинок.

- Я провинился.

- Провинился тем, что спас мир от Монстра? От начала апокалипсиса? Ты представляешь, что было бы, если бы Азазель всё-таки напоил Сэма своей кровью?

- Я прекрасно представляю, – но, возможно, Люцифер бы не выбрался из клетки. Десятки аспектов, которые, на самом деле, следует называть шестьюдесятью шестью печатями,

- Он бы преодолел их. Демоны преодолели бы их.

- Как бы они взломали первую печать? Откуда они бы взяли праведника, ставшего грешником в аду, пытающего остальных?

- Нашли бы, поверь мне на слово, - второй собеседник резко развернулся и вцепился руками в плечи первого. - Через час меня в Канзасе уже не будет, и я понимаю, что ты решишь по-своему – всегда решал, редко слушал меня, вне зависимости от того, что я твой, чёрт возьми, Гид, – но я умоляю тебя. Не возвращайся в то место. Дома тебя не примут. Дома тебя убьют.

- Я брат их.

- Им плевать! Они эгоистичны, они грешны и им плевать, кто ты и что ты! Самое важно для них – это правильность всего происходящего. Рай хотел апокалипсиса не меньше, чем ад!

- Они поймут меня, если выслушают.

- Они никогда не слушают.

- Почему ты так в этом уверен?

- Потому что они никогда не слушали меня! Я сбежал оттуда, я бросил тебя там, я понимаю, но, послушай, пожалуйста... Иди к Дину. Ты знаешь, где он, этот болван дал тебе и свой номер, и свой адрес. Иди к нему. Встреться с ним. Неважно, что ты будешь говорить. Просто... Не уходи. У тебя есть человек, который будет ждать тебя и ждёт сейчас. Как друг, как кто-то ещё – всё равно. Он станет тебе семьёй, если ты только позволишь ему.

- У меня есть семья.

- Они не семья. Они – солдаты.

- Ты не понимаешь...

- Я сбежал оттуда потому что понял их сущность! - рявкнул второй, и первый сделал шаг назад, вырываясь из чужой хватки рук. Тот, что выкрикнул это, побеждённым вскинул руки и отступил. - Послушай. Я хочу помочь тебе.

- В чём?

- В том, чтобы не допустить моих ошибок. Понимаешь?

Первый молчал. Его глаза вновь направились в сторону старого дома и замерли на окне.

В нём, за бледными шторами мелькнул силуэт девочки, что упёрлась руками в продолговатый подоконник и уставилась на улицу. Она не заметила двух человек, скрывшихся в тенях деревьев, но её лицо издалека казалось слишком бледным, осунувшимся, и первый собеседник явно заметил это.

- В ней столько боли... - пробормотал он. - Столько неоправданной для ребёнка боли, которому не нужно того.

- Послушай, - Габриэль не удержался и вновь выхватил внимание Кастиэля одним своим взглядом. Но более к нему он не прикасался. - Ты сделаешь ей ещё больнее, если явишься в её жизни.

- Я её спасу.

- Ты убьёшь их. Не физически. Но морально. Ты убьёшь их.

Кастиэль стал словно меньше в своём плаще, его глаза застыли на лице Клэр Новак и он явно не мог оторваться от созерцания её маленькой фигурки.

Для него, ангела, прожившего несколько тысяч, а то и миллионов лет, она была невероятно молодой, каким и должен был быть ребёнок. Для него каждый человек был молодым, даже если он среди людей считался уже дряхлым старцем. И Габриэль это знал.

- Ты с пренебрежением смотрел на меня, когда узрел спустя множество лет вновь, - медленно произнёс Кас. - Ты... Ты должен был стать моим Гидом. Но перед тем, как я сказал тебе об этом, ты заявил, что не имел я права трогать человека, в которого вселился. Ты сам создал свою оболочку, я же – отобрал у своего весселя право выбора, если не учитывать его ответа. Того решившего всё «да» на мою просьбу вселиться в него, - Кастиэль плавно отвернулся от окна, поворачиваясь к дому спиной. Он замер прямо перед Гейбом, выглядевшим потерянным, уставшим, слишком... Человечным. - Тогда отчего же ты сейчас хочешь, чтобы я обрекал на страдания семью и самого весселя?

Габриэль поджал губы и спрятал руки в карманы, словно таким образом мог спрятаться от всего мира.

- Если ты обречешь на страдания семью Новаков, то будешь счастлив сам. Ведь подобной оболочки, которая подошла бы тебе, более нет, - он сделал глубокий вдох. - А если ты... Если ты вновь соберёшь эту семью воедино, если ты вернёшься домой, Касси, всё будет очень плохо.

- Отчего же?

- От того, что я потеряю тебя и больше никогда не увижу. У меня осталось сорок минут и я перемещаюсь назад к Сэму, в аэропорт. И я умоляю тебя. Я умоляю тебя, просто не уходи, - Гейб размял спину, выровнялся в плечах, будто хотел стать выше. Показать ему, Кастиэлю, что он всё ещё выше. И неважно в каком смысле. - Ты мой брат.

- Ты лишь временно являлся моим Гидом, - мрачно промолвил Кастиэль.

И по изменившемуся, словно вытянувшемуся выражению лица Габриэля он понял, что ударил в нужную точку.

После чего бросил ещё один, уже последний взгляд на дом Новаков.

- Эта жизнь одна, в особенности для людей, хрупких, прекрасных, и ты это знаешь. Именно из-за этого я решился пойти против приказа, и именно это дало мне толчок, чтобы ослушаться, - он сделал глубокий вдох. - Но я обязан понести наказание, как ангел. Как воин Господень. Как солдат, если цитировать тебя, Габриэль.

- Они убьют тебя.

- Или же я – уничтожу эту семью. Уничтожу детство девочки. Уничтожу счастье матери, - Кастиэль скользнул рукой внутрь кармана своего бежевого плаща. Его пальцы зацепились за холодную поверхность знакомого клинка, который так часто являлся продолжением его тела, его существа, и Кастиэль сделал глубокий вдох. Он знал, что это правильно. И ему стоило разрушить себя, чтобы спасти хотя бы ещё кого-то перед собственным уходом. - Я знаю, что, возможно, погибну, - осторожно заявил он, вынимая клинок. - И потому – мне жаль, Габриэль. Мне жаль, что ты так и остался моим Гидом и не успел стать братом. Я просто надеюсь, что некоторое время ты всё ещё будешь помнить меня.

И он протянул клинок Габриэлю рукояткой вперёд.

Кастиэль отдавал часть себя.

Кастиэль дарил самую ценную вещь.

Кастиэль улыбался.

- Я вернусь за ним, - заверил он Габриэля.

- Если выживешь, - надтреснутым голосом уточнил Гейб.

- Если выживу.

Пальцы архангела сцепились на холодной стали клинка и медленно потянули его на себя. Они оба знали, что это значит.

- Не стоит этого делать, - в последний раз попытался убедить его Гейб, на что Кастиэль лишь горько усмехнулся.

- Иди к Сэму Винчестеру. Он ждал тебя раньше. Он ждёт тебя сейчас. Не заставляй ожиданию быть более долгим, чем оно должно быть на самом деле.

В глазах Габриэля читалось извечное: «Не надо». Не надо бросать всё, не надо отвечать за свои правильные действия, не надо брать вину за то, в чём ты невиновен.

Кастиэль не собирался его слушать, потому его потресканные губы растянулись в приглушённой улыбке.

- Иди. И сохрани моё оружие.

- Ты должен вернуться, - заявил Гейб. - Обязан. Ясно тебе?

- Иди, - повторился Кас.

- Пообещай мне.

- Что именно?

- Что ты вернёшься.

Улыбка на губах Каса дрогнула и растворилась. Поверх лица отнюдь не впервые за весь день лёг оттенок смирения.

- Не обещаю, Габриэль. Не могу.

Габриэль потупил взгляд, после чего взвесил клинок в своей руке. Через миг он уже спрятал его в рукаве своей куртки, внутри которого были привычные для всех ангелов крепления. Каждый из крылатых, обретая вессель, делал их для оружия – чтобы удобнее было вытаскивать его наружу в ходе битвы.

- Если они убьют тебя или... - Гейб лишь на секунду запнулся и поднял взгляд на Каса. - Или переделают на свой мотив, я уничтожу их. Я кровью разукрашу все перья и залью ею те блестящие чистотой полы. Заруби себе это на носу.

Кастиэль скептически склонил голову к плечу. Они оба знали, что это неправда. Габриэль не сделает этого, – и неважно, считал ли он Небеса своим домом или больше нет.

Он просто не посмеет и не найдёт в себе сил тронуть названных братьев.

- Иди, если не хочешь узреть моего ухода, - мягко промолвил Кастиэль. - Если не хочешь упустить железную птицу людей.

- Самолёт, - поправил Гейб. - Это не птица.

- Он летает, - пожал плечами Кас.

- Ангелы тоже летают. Значит, они тоже птицы?

- Все мы – птицы, - серьёзно кивнул Кастиэль. - Люди, ангелы, и... технологии человеческие.

Габриэль хмыкнул, опуская взгляд. Со стороны могло показаться, что он насмехается, но Кастиэль знал – это была лишь попытка скрыть то настоящее, что он чувствовал.

- Удачи тебе, Кас, - пробормотал он.

Они не стали обнимать друг друга или пожимать руки. Они – два названных брата, созданных Богом – просто посмотрели друг на друга и всё поняли без слов.

Не дожидаясь ответа, через мгновение архангел исчез. Шум его перьев слился с шумом ветра, оставляя только гулкую пустоту – как в кармане, где было единственное ангельское оружие, так и где-то очень, очень глубоко внутри. Именно там, где Кастиэль чаще всего ощущал нечто, что можно было причислить к человеческому.

Такие... человеческие эмоции.

Он посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы, видимые на коже линии, одну из которых люди называли «линией жизни»... Он будет, наверное, за этим скучать. Скучать и за возможностью прикоснуться к кому-нибудь, возможностью выпить кофе Габриэля, вкус которого он даже не почувствует из-за молекул, возможностью узреть чьи-то глаза и увидеть их настоящую глубину.

Он действительно будет за этим скучать, насколько это было возможно. А в одной его руке всё ещё находилась фотография, сложенная вдвое.

«Для ангела люди не должны ничего значить. Они игрушки, их с лёгкостью можно уничтожить, просто появившись перед ними в истинном обличии. Пускай они создания Отца. Но нам не стоит забывать, что первым Его творением всегда были мы».

Вот так говорили его братья. И Кастиэль, внемля им, слушал, пока не спустился на Землю лично. Пока не получил чёткое задание: наблюдать за Сэмом Винчестером и просто проследить, чтобы Азазель безопасно выбрался изнутри него и напоил, наконец-то, собственной кровью. Его единственное, можно сказать, и первое задание на Земле. И он его провалил по всем фронтам.

Возможно, всё дело было в Габриэле и в том, что Небеса ошиблись, когда именно его призначили Гидом. Возможно, если бы Гидом был Бальтазар, пускай и знающий о людях меньше, чем Габриэль, но в то же время более послушный, – то всё было бы по-другому. Возможно, он бы не позволил Кастиэлю сомневаться.

Или бы позволил?

Или бы уже сам Кастиэль позволил себе сомневаться?

Он не знал. Как сказал бы Дин, он «чертовски» запутался и из этой путаницы никак не мог выбраться. Ему стоило найти ответ, и этот ответ – правильный или нет – дадут ему на Небесах.

Кастиэль медленно опустился на землю, не обращая внимания на то, запачкается ли его плащ. Отложив в зелёную и такую мягкую под ним траву фотографию, он замер. Над его головой пролетела большая чёрная ворона, после чего громко каркнула.

- Именно это и будет правильно, - покачал головой Кастиэль, словно понимал птицу, усевшуюся на ветку.

Он подтянул к себе ноги и уселся по-турецки. И ворон каркнул ещё раз.

Видно было, что птица стара, как мир, и давно уже устала от полётов. Даже само карканье казалось приглушённым и слишком резким, и Кас просто с неким сожалением посмотрел на неё.

- Не могу помочь тебе я. Уходить мне надо. И покой ты свой найдёшь, стоит тебе только захотеть. Но не в моих руках, прости меня. Мне следует идти.

Ворон недовольно каркнул и в следующую секунду – уже взмыл в небо, растворяясь среди веток деревьев. Некоторое время Кастиэль глядел ему вслед, после чего наконец отвёл взгляд и растрепал собственные волосы.

Пришло время уходить. Печально, что он не мог помочь ворону умереть, успокоиться в том тепле и умиротворение, которое могли дать любому живому существу ангелы. Но ждать его смерти вместе с ним же – это слишком больно и, как бы не было то эгоистично, слишком долго для Кастиэля. Ему, наконец, стоило разобраться с тем, что он облажался. А после – что маловероятно – уйти с рая, спуститься назад на Землю. Вернуться за собственным клинком. Прийти к Дину ради чего-то, чего сам Кастиэль всё ещё не очень понимал. И отпустить всё.

Вряд-ли он выживет, но попытаться стоило.

Хотя бы ради того, чтобы ещё раз расправить крылья и взлететь. Прямо как тот старый ворон, решивший облететь весь Канзас, попрощаться с ним, а после - найти место для собственного упокоения. Прямо как Сэм Винчестер, попросивший, когда Дин вёз его и Габриэля на могилу к отцу, поехать в объезд вместо сокращённого пути.

Вот только у Кастиэля времени больше не было. Об этом ему чётко напоминали шумы в голове, приказывающие ему вернуться домой прямо сейчас. И они приказывали это уже очень и очень давно, играя на струнах вины Кастиэля, и Кастиэль наконец ответил им. 

Тонкий неслышный для людей звук, пущенный в ангельское радио, - и механизм оказался запущен. Кастиэль вскинул голову к небесам и заметил тонкую щель между серыми тучами, которая являлась лучом, осторожно заглядывающим в любимый мир сквозь серую массу облаков из-за тревожного любопытства. И почувствовал себя тем самым вороном.

На то, чтобы облететь весь Канзас, времени не было, но это не значило, что он не был этой птицей. Тем более, сейчас он полетит.

«Мама, только что убил человекаMama, just killed a man

Приставил пистолет к его голове, нажал на курок, теперь он мертв.Put a gun against his head, pulled my trigger, now he's dead

Мама, жизнь только началасьMama, life had just begun

Но теперь я пошел и выбросил все этоBut now I've gone and thrown it all away»...

Если бы Клэр Новак, задернувшая шторы назад и отвернувшаяся от окна, бросила бы один взгляд на улицу за стеклом, то увидела бы яркую вспышку голубоватого света.

Он лился прямо изо рта её отца, ослепляющий, но в то же время прекрасный. Его тонкая полоска мигнула и растворилась, несясь в сторону ожидающих его небес, пока само тело Джимми Новака свалилось в траву.

После чего наступил покой.

Никто не закричал и не удивился произошедшему – никто этого просто не видел. Только ворон замер над опустевшей оболочкой где-то высоко в небесах и, наверное, больше не винил ангела в отказе помочь ему обрести смерть в его руках. Только ветер зашумел между листвой, недовольный произошедшим. Только спешащий к своему человеку архангел Габриэль, где-то очень далеко отсюда, тяжело вздохнул и вцепился в ладонь бегущего вперёд, опаздывающего на их рейс Сэма.

Только они и были свидетелями произошедшей сцены. Только они.

«Слишком поздно, мое время пришло

Too late, my time has come

У меня мурашки по спине, тело все время болит.Sends shivers down my spine, body's aching all the time

Всем до свидания, мне пора идти.Goodbye, everybody, I've got to go

Должен оставить вас всех позади и посмотреть правде в глазаGotta leave you all behind and face the truth», - играл у одного из соседей того самого старого дома проигрыватель.

Музыка растворялась на ветру и казалась такой живой, такой правдивой, что становилось страшно.

...И именно под неё Джимми Новак и проснулся.