Коля

- Да, дорогой, конечно, я тебя защищу. Но сначала мы должны избавиться от врагов, - звучал успокаивающий шепот в моей голове.

Черный силуэт извивался в моих руках, обжигая мою кожу, но я не останавливался. Демоны должны были умереть. Они были вокруг, везде, от них исходила смертельная опасность, и я должен был спасти себя. Я спасал себя раньше, смогу спасти и сейчас. Тем более, что мама, наконец, рядом и сможет мне помочь. Она поддерживает меня, она любит меня и только ей я могу доверять.

Я чувствовал, как мои руки сжимали что-то мягкое и нежное, но видел лишь темноту, которая ширилась, заполняя собой пространство, тянулась ко мне, пыталась достать и навредить. Где-то в сознании периодически мелькало сомнение, но я отгонял его в дальний угол, потому что оно лишь пыталось ввести меня в заблуждение. Защищайся или будешь убит - вот закон. Непроизвольно мои губы растянулись в улыбке, в голове возникли воспоминания из детства.

Я, маленький, стою посреди дороги и ко мне несется злая овчарка. Все вокруг стирается и остается только эта собака, на скорости бегущая ко мне, и беспомощный я. Один против всего мира. Она бежит, лает, из ее рта торчит алый язык, стекают слюни, пасть обнажает желтые клыки. Я вижу, что глаза ее наполнены бешенством, она не собирается останавливаться. Одна секунда, две, я замираю, зажмуриваюсь от страха, не в силах сопротивляться своей судьбе. И вот, по моим подсчетам челюсти уже должны настигнуть мое тело, но ничего не происходит. Бум. Громкий выхлоп запоздало врывается в мозг, оглушая и заставляя терять ориентацию.

Через несколько секунд я распахиваю глаза и вижу перед собой всю ту же псину, но теперь она беззащитна. Овчарка лежит в луже растекающейся крови, ее глаза закатываются, медленно, еле заметно, а потом закрываются. Кожа на груди вздымается и опускается еще какое-то время, а через секунду замирает. Лапы дергаются в последних конвульсиях и жизнь покидает существо.

- Коля! - раздается вдалеке женский крик.

Моя мама бежит по грунтовой дороге, в руках у нее ружье, которое она навела мне в ноги, на сдохшего только что пса, ожидая, очнется он еще или нет.

- Коленька! - снова кричит она, ускоряя бег, и через несколько секунд оказывается возле меня, обнимает, обхватывает руками мое маленькое детское тело, прижимает к груди, сдавливает так сильно, что становится больно.

Наконец, я словно просыпаюсь, прихожу в себя, чувствую мокрые дорожки слез на своих щеках, судорожно вдыхаю носом воздух, а потом с силой выпускаю его из груди, и захожусь в сильнейших рыданиях. Смерть была так близко. Мысленно я попрощался с жизнью.

Я поднимаю руки, обнимаю маму, вцепляюсь пальцами в ее худые бока, чувствую ее тонкую кожу и жесткие кости ребер, прижимаюсь лбом к плечу, и рыдаю. Рыдаю. Рыдаю.

- Все хорошо. Все хорошо, - шепчет она мне на ухо, поглаживая рукой по волосам и спине.

И мы стоим так долго, проходят секунды и минуты, а по ощущениям - часы, и мы все стоим. На шум выстрела сбегаются соседи, начинают расспросы, волнуются, мама им все объясняет, а я стою и прокручиваю в голове момент, когда собака несется на меня, и я бессилен перед ней.

И тогда я пообещал себе быть сильным.

Всю жизнь этот момент не отпускал меня, снова и снова появляясь в моей голове. И как только он появлялся, я чувствовал страх и нервозность.

- Чего такой нервный? - как-то спросил меня друг, тогда еще лучший друг, а сейчас уже никто, - покури, сразу лучше станет, - и он протянул мне косяк травы.

Я нерешительно принял предложенное, покрутил в руках, затянулся, и мне стало так хорошо. С тех пор прошло четырнадцать лет и не прошло ни дня без травы. Я думал, что стану достаточно сильным для того, чтобы защитить себя, но стал настолько слабым, что научился лишь убегать от проблем, стирая их из своей памяти.

Только проблемы не всегда исчезали бесследно.

Погруженный в свои воспоминания, я продолжал сжимать руки сильнее. Я чувствовал, как мои пальцы коснулись друг друга, обхватывая темное нечто в кольцо, пальцы были все ближе, они сначала коснулись, потом пересеклись, сужая хватку. Инстинктивно я надавил сильнее.

- Ты же не слабак, правда? - шепот раздался над самым ухом.

Я зарычал. Нет, я не слабак. Не слабак.

- Все надеешься, что мамочка защитит тебя? - вновь шепот, теперь у другого уха.

Я потряс головой, отгоняя навязчивый голос. Это была не моя мама. Кто это был?

Я повернулся в одну сторону, потом в другую - пустота. Под моими руками что-то продолжало шевелиться, поэтому я вновь посмотрел перед собой. Нечеткие очертания темного силуэта из расплывчатых становились все более оформившимися. В сознании всплыли образы трупа, закопанного в лесу. Я еще не мог осознать, кто это был и кто это сделал, но чувствовал опасность, исходящую из моего мозга. Разум начинал проясняться, травка и алкоголь выветривались, а может я принял и что-то еще, я не помню... Голос мамы, успокаивающий меня в голове, совсем исчез, и на смену ему пришел другой - знакомый, злой, неприятный, унижающий.

- Маменькин сыночек потерялся? Ничего не может без своей мамочки? - едкий шепот становился громче, приобретая все более агрессивные нотки, - я же говорил, ты не справишься сам никогда и ни с чем.

Отец. Стоит с бутылкой пива надо мной и смотрит, и смеется. Бил меня, бил мою мать, пил. И так и умер. Никем и ни с чем, никто его не любил. Напился зимой и замерз насмерть. Я клялся никогда не стать таким, как он, а стал хуже.

Я поднял глаза и посмотрел на его смеющееся лицо.

- Где мама? - внезапно охрипшим голосом прошептал я, - что ты с ней сделал? Она только что была здесь.

- Что я с ней сделал? - отец расхохотался, закинул голову, раскрыл рот и засмеялся так громко, будто я рассказал ему самую смешную шутку на свете, - что я с ней сделал? - вновь повторил он.

Я непонимающе смотрел на него. Мир вокруг снова исчез, я не знал, где нахожусь, но это и не имело значения - важна была только мама и отец надо мной. И мне надо было выяснить, куда он ее дел. Отсмеявшись, отец вновь взглянул на меня, оставляя на лице подобие улыбки. Он сделал глоток пива из бутылки, и тонкая струйка стекла по его подбородку прямо на живот. Я поморщился. Наконец, отец ответил:

- Это ты мне скажи, что ты с ней сделал? Что ты сделал со всеми нами? - он улыбался, искренне и непринужденно, но я понимал, что его улыбка означает обратное - не счастье и не радость, как у нормальных людей, а наслаждение ошибками других, - посмотри на себя. Кем ты стал? Что ты делаешь? - отец покачал головой, а потом усмехнулся, на этот раз очень недобро, - боялся стать мной, а в итоге стал хуже, чем кто-либо.

Я беспомощно начал хватать ртом воздух, силясь ответить, но из горла вырвался лишь булькающий звук. Отец снисходительно посмотрел на меня и вновь приложился к бутылке, опустошая ее. Как только последняя капля скрылась у него во рту, он откинул стеклянную тару за спину, и я напрягся, ожидая услышать звук битого стекла, но последовала лишь тишина. Тогда я перевел взгляд за спину отца и увидел стены своей комнаты. Окружающий мир снова начал приобретать очертания. Я почувствовал головную боль, сковавшую мозг, словно металлический раскаленный обруч, и поморщился. Только сейчас пришло осознание, что мои руки все еще сжимают что-то...или кого-то. Я совсем об этом забыл.

- Что ты с ней сделал? - повторил отец, образ которого начал расплываться в воздухе и постепенно исчезать, - что ты сделал с матерью? Взгляни...

Он кивнул подбородком в область моих рук, и я послушно перевел взгляд.

Темный силуэт стал еще более четким. Он пузырился и расплывался, словно черная акварель, но растекался не вширь, а наоборот, будто в обратной съемке, собирался к центру, формируя нечто. Нечто, приобретающее все более очевидные очертания человеческой фигуры. Я уже мог разглядеть голову, руки, беспомощно лежащие на груди, плечи, шею. И свои пальцы эту шею обхватывающие. Сознание пыталось остановить меня, не дать увидеть, зрение никак не хотело становиться более четким, перед глазами все расплывалось. Разум кричал: "нет, не смотри, не пытайся понять", но я не мог оторвать взгляд.

- Смотри-смотри, - повторил отец, усмехнулся напоследок, и исчез в воздухе, будто его тут и не было.

Я почувствовал холод, охвативший меня, словно кто-то зимой распахнул окно. Он пробрался под мою одежду, забрался под футболку, в штанины, прорвался сквозь кожу и, наконец, окутал мои органы. Внутри все похолодело. Зрение стало четким. Мозг прояснился. Я посмотрел на свои руки и на силуэт внимательнее. Напряг зрение.

И увидел лицо матери.

Она лежала бледная и беззащитная, ее губы потемнели, лицо было бледно-багрового оттенка и опухшее, одутловатое, словно надутый воздушный шар. Глаза были открыты и смотрели в пустоту, а зрачки расширились, как будто она была под кайфом. Только сейчас я ощутил своими пальцами ее похолодевшую кожу шеи, которую все это время продолжал непроизвольно сдавливать. Осознав это, я резко отнял руки и прижал их к своей груди, сжав кулаки так сильно, что почувствовал, как ногти впились в кожу ладоней, разрывая тонкий и чувствительный эпидермис. Сердце заколотилось, ускоряя темп, становясь громче, навязчивее. Я вскочил на ноги, потом нерешительно сел. Что делать? Я не знал, что делать. Надо звонить в скорую, звать кого-то на помощь? Что произошло?

Последние минуты жизни будто стерлись из памяти. Я смутно помнил разговор с отцом, а еще помнил, что говорил с кем-то другим. Я говорил с матерью, да, но с кем еще?

Меня постепенно охватывала паника, узлом формирующая в желудке, подступающая к горлу, перехватывающая дыхание. Я ухватился руками за сердце, потом снова посмотрел на тело. Синее, безжизненное. Моя мама.

Я подскочил, упал на колени возле кровати, ухватился руками за покрывало, комкая и сминая его. Потом нерешительно схватил маму за пальцы. Они тоже были ледяные, как и ее шея. У нее всегда были холодные руки из-за плохого кровообращения. Может она просто уснула? Я не мог понять, что случилось. Нерешительно потряс ее ладонь в своей руке, потом схватил ее за плечи, потряс, отпустил, и она мешком опрокинулась на кровать.

В голове зарябило, словно я смотрел телевизор и слетела настройка каналов. Пошло серое мерцание, мир потерял краски, на секунду я словно стал дальтоником. Голова закружилась, я пошатнулся, глаза закатились. Вокруг больше не было ориентиров. Я поднялся на ноги, стараясь держать равновесие, но как можно было его удержать, если не было понятно, где пол, а где потолок? Ноги подкосились, я беспомощно взмахнул руками. Один раз, другой. И полетел в никуда. Раздался стук - мой затылок столкнулся с полом. И я отключился.

Веки налились свинцом, глаза не хотели открываться. Я поворочался, ощутил боль в копчике и затылке, попытался вспомнить произошедшее, но в голове была только пустота. Виски все еще сдавливал металлический обруч, отчего болели глазные яблоки и ныла переносица. Наконец, я смог открыть глаза и оглядеться. Кровать, стены, мусор вокруг, адская вонь, и абсолютная тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Я заставил свое тело принять вертикальное положение, поднялся, осмотрелся снова, покрутив головой по сторонам. Приставка, телевизор, стеллаж, окно, стол, стул, мусор, кровать. Я обвел взглядом комнату еще раз, и вдруг что-то привлекло мое внимание. Кровать. На ней что-то было. Я повернулся всем корпусом в ее сторону, и посмотрел еще раз.

На кровати лежал человек.

Сначала я подумал, что она спит, но потом сознание стрелой пронзили события последнего дня. Или дней? Я не имел ни малейшего понятия, какой сегодня день, число, время. Ничего. Зато вспомнил, что я натворил.

Катя лежала на кровати - синяя, опухшая, безмолвная и бездвижная. Ее губы были приоткрыты будто в немом крике, между зубов выглядывал кончик языка, который казался слишком ярким на фоне ее иссиня-бледной кожи. Ее руки были сложены на груди, словно подготовившиеся к положению в гробу. Зрачки расширены, будто перед смертью она испытала не просто страх, а ужас.

И так оно и было.

Я поднял свои руки и вгляделся в них, в ладони, в пальцы, запястья. Кожа была покрыта огромным количеством царапин и ссадин, боль от которых я ощутил только сейчас. Сознание прояснилось, действие наркотиков кончилось, я стал вспоминать.

Девушка билась в моей хватке, хваталась руками за мою одежду, царапала лицо, кожу, брыкалась, но безуспешно. Я даже не осознавал, что делал. Во рту резко пересохло, я попытался сглотнуть и не смог. Губы задрожали, тело пошатнулось.

Осознание, что я убил Катю накрыло меня с головой, как цунами. Руки затряслись, я почувствовал на них грязь, грязь не настоящую, а ментальную. От которой нельзя отмыться и очиститься. От которой нельзя убежать, которую нельзя убрать. С которой ты попадаешь только в ад. Воображение, будто в замедленной съемке нарисовало передо мной картинку - я держу Катю за шею, сжимаю ее своими пальцами, она глядит мне в глаза, пытается говорить, но я не могу разобрать слов. Мои пальцы обхватывают шею все крепче и крепче. Девушка задыхается, пытается сражаться за жизнь, а потом резко замирает, делает попытку последнего вдоха, и ее тело полностью расслабляется в моей хватке. Я убил ее. Убил Катю. Ее теперь нет.

Наконец, я открыл рот, вдохнул, и закричал.