7 часть.

8 октября 1989 года.

Утро было колким, как лёд в кружке с газировкой, которую продавали в «Рейнолдс-стор» - местной лавке, где ещё оставались автоматы с жевательной резинкой за монетку. Сырая прохлада скапливалась в щелях старого здания пожарной станции, пронизывала даже стены, насквозь пропахшие дымом, пеплом и машинным маслом. Внутри пахло мокрой шерстью - от старого ковра и формы, которую никто толком не стирал с июля.

Мэг сидела на жёстком деревянном стуле с облупленным лаком - тот стоял в углу просторного, но мрачного кабинета её отца, начальника пожарной дружины округа. Вокруг - стеллажи с папками, журналами выездов, старые каски, сувенирные значки, миниатюрный пожарный гидрант из латуни. На стене - пожелтевшая карта Стратмур-Виллидж, покрытая метками и подписями. Где-то на ней, мелкими буквами, была и их улица, где мать Мэг умерла почти две недели назад.

Отец оживлённо разговаривал с двумя - капитаном Данлопом и Сэмом Харрисом, молодым новичком с лицом, которое всё ещё не привыкло к трагедиям. Их разговор походил на нечто среднее между спором и профессиональной болтовнёй: «...если бы насос на "двенадцатой" не заклинило, мы бы сбили огонь с восточной стены ещё до того, как он взял чердак...» - голос отца звучал привычно, в нём было тепло, но оно не принадлежало Мэг. Не сегодня.

Он совсем забыл, что она здесь. И это её даже устраивало.

Мэг качала ногой, слушая, как скрипит половица под её весом. В руках у неё был бумажный стакан с горячим какао, которое она схватила на входе. Слишком сладкое, с порошковым вкусом - именно такое, каким мама бы морщилась. От этой мысли в горле застрял ком.

Похороны были ужасны.

Пыльный зал церкви, завешанный гирляндами увядших белых гвоздик, вонял воском и старыми свечами. Люди говорили шепотом, но не из уважения, а потому что не знали, что говорить. Все избегали смотреть ей в глаза. Кто-то принес запеканку с тунцом. Кто-то осмелился сказать: «Всё будет хорошо, детка». Эти слова были как ножницы по мокрой бумаге - бесполезны и уродливо.

Она запомнила, как мимо проехал поезд - прямо в момент, когда гроб опускали в землю. Скрежет металла, гудок... и тишина. Словно весь город притих, кроме мира за пределами кладбища, которому было всё равно. Это стало финальной издёвкой: мать уходит, а мир едет дальше, по расписанию.

С тех пор отец стал другим. Он не плакал, не говорил. Он просто исчезал в работе. Пожары. Вызовы. Совещания. И вот теперь - сидит здесь, в своём кабинете, обсуждает сломанный насос, смеётся. Как будто он не видел, как её мама умирала. Как будто ничего не было.

- ...и что мне с этим делать, пап? - тихо прошептала она. Не в голос. Просто мысленно, в пустоту.

На стене над его столом висела старая фотография - пожар 1974 года на мебельной фабрике «Гарвин». Чёрно-белый снимок, копоть, клубы дыма, и отец - молодой, мужественный, с прямой спиной. На обратной стороне, она знала, выцарапано: «Горячее лето. Стратмур - всегда держит нас в тонусе».

Сейчас он был сутулый. Уставший. Далекий.

Мэг посмотрела на свою обувь - красные кеды с подтеками грязи, припорошённые солью. Те самые, в которых она в последний раз стояла в доме, где умерла мама. В углу стоял радиоприемник. Он потрескивал - чей-то голос с участка южнее шептал: «Дерево упало на линию. Вызов по Каслроуд. Возможное возгорание».

Мир продолжал катиться вперёд. И она не знала, как с этим быть.

Отец будто только сейчас вспомнил о Мэг. Сказал что-то короткое капитану Данлопу и Сэму, не глядя на дочь, и закрыл за собой дверь. Стук дерева по косяку прозвучал громко - в кабинете было слишком тихо.

Он не был рад её видеть. Не потому что не любил - просто знал, что она пришла не просто так. Знал, что за её сутулыми плечами и грязными кедами стоит нечто большее, чем обычный визит. Знал, что она натворила. И ещё знал, что ему сейчас придётся быть отцом, а не начальником пожарной службы округа Джефферсон. А он давно разучился быть первым.

Мэг не подняла взгляд. Только сжала бумажный стакан с остатками остывшего какао - тонкая струйка пролилась на штанины. Она промолчала.

- Я говорил тебе не лезть, - сказал он глухо. Голос был хриплым, с утра, вероятно, ещё не успел протрезветь до конца. - Не трогать их. Ни Бетти, ни Мари, ни тем более преподобного Коула.

Он опустился в скрипучее кресло, провёл ладонью по лицу. В углу тикали часы с эмблемой пожарной академии Луисвилля. Тиканье било по вискам.

- Я просто спрашивала, - прошептала Мэг. - Я хотела знать, что они видели. Что она говорила. Может, она... может, это не было...

Он не дал ей закончить.

- Она была больна, Мэг. И ты это знаешь. - Он не кричал. Он просто резал. Как будто говорил об утрате из медицинской папки, а не о человеке, которую держал за руку шестнадцать лет. - Твои вопросы ничего не изменят.

Мэг закатила глаза - быстро, рефлекторно, как делала всегда, когда кто-то говорил глупость или начинал читать ей нотации. И тут же поймала себя на этом, словно на горячем. Это была дурацкая привычка Лили. Только вот Лили за это не ругали. Лили вообще многое сходило с рук - и комки сахара, утащенные с кухонного стола, и грязные следы на простынях, и разговоры с самим собой во дворе, когда начинал идти осенний дождь. Потому что Лили была «ещё маленькая», а Мэг - «старшая». А у старших, как любила повторять старая миссис Дьюли, не было права быть упрямыми. Или слабыми. Или грубыми. Или... живыми.

На похоронах она спрашивала всех. Каждую. Бетти Кларк, которая продавала пироги на церковной ярмарке. Дядю Оуэна, который всегда вонял ментолом и бензином. Старого преподобного Коула, которого все уважали за его голос и за то, что он единственный в округе пережил два пожара.

- Вы не замечали за ней странного? Она что-то говорила вам? Вы видели её в тот день?

Люди отводили глаза. Кто-то сжимал в пальцах потные салфетки. Кто-то бубнил, что «маме твоей тяжело было». Кто-то заикался о «женской хандре». Но никто - никто! - не сказал, что она могла сама... так. Мэг не верила. Ни в эту верёвку. Ни в записку, которую ей даже не дали прочитать. Ни в скоропалительное заключение судебного врача из Луисвилля.

А Рэнди Томпсон - жирный урод с заправки у трассы 64, в своей вечной бейсболке с логотипом "Louisville Slugger" и рубахе в клетку, что пропиталась табаком и запахом бензина. В перерыве между чтением псалмов он, прихлёбывая из фляги, наклонился к Бадди Лоусону и шепнул:

- Чокнутая баба, нашла, как соскочить с катушек.

И ржал, как скотина, прикрываясь полупустой бутылкой "Old Forester".

В тот момент внутри у Мэг что-то сломалось. Гул голосов, шелест ветра в кронах, бормотание старой Грэйс Харви - всё схлопнулось в одно, как в старом телевизоре, когда у отца пропадал сигнал. И она врезала ему. Со всего размаху. Не думала, не смотрела. Её костяшки ударились о его подбородок с хрустом. Боль пронзила руку, будто она ударила по камню.

Рэнди охнул и повалился на спину прямо на выжженную осеннюю траву. Из его разбитой губы потекла кровь, оставляя пятно на рубашке, и Мэг запомнила этот красный след на клетчатой ткани до мельчайшей нитки.

Палец опух тут же. Казалось, он пульсирует, как маленькое сердце. Боль отдавала в запястье, но ей было плевать.

Джейк Данлоп - сегодня утром ещё не был шерифом, а просто патрульный с вечным запахом мазута и дешевым бритвенным лосьоном - схватил её за локоть. Его рука была грубая, с заусенцами, и Мэг до сих пор помнила тот синяк, что остался у неё на руке. Похожий на отпечаток чернильной печати.

А сейчас Мэг сидела в кабинете отца. Её правая рука - та, которой она врезала Рэнди Томпсону - была аккуратно загипсована от пальцев до локтя. Гипс был белым, шероховатым, с чёрной полоской от следа резинки. В больнице Луисвилля ей сказали, что обошлось - трещина, но носить неделю три-четыре. Врач был немногословным, с натянутой улыбкой, и не задал ни одного вопроса о том, как всё произошло. Впрочем, никто и не спрашивал.

Левая рука сжимала бумажный стакан с какао, который уже остыл, но Мэг всё ещё держала его, словно тот мог дать тепло, которого никто больше не предлагал. Какао пахло чем-то дешёвым - смесь ванилина, сахара и старого бойлера. На стенках осела пена. На коленях лежала кофта - серая, потёртая, с логотипом пожарной академии. Её когда-то носил сам отец, когда ещё учил кадетов. Теперь она просто лежала, как память, не грея вовсе.

- Я не для того тебя растил, чтобы ты срывалась на чертовых отбросах, - сказал он, не глядя на неё. Его голос звучал, как всегда, будто с наждачкой - хриплый, прокуренный, с хрипотцой, которую он раньше оправдывал простудой. Теперь Мэг знала - это не простуда. Это виски. И злость.

Она не ответила. Сделала глоток какао. Слишком сладкое. Противное. Но глотнула.

Мэг положила стаканчик с какао на тумбочку рядом со стулом. Он скользнул и чуть не упал - от удара дрогнула ложечка, оставленная кем-то давно, с подсохшими следами сахара на ручке. Её левая рука сжалась в кулак. Гипс на правой заныл, пульсируя, будто кость вспоминала, как ломалась. Она не моргнула. Не сдвинулась. Только вдавила пятку в пол, чувствуя, как скрипит старая доска - та же, что скрипела ещё в её детстве, когда она, босая, бегала по пожарной станции за отцом. Тогда он был высоким, героическим. Теперь - тенью.

- Правда? А для чего ты меня растил? Чтобы я молчала, когда они называют маму «чокнутой»?

Он отвёл взгляд. Его пальцы начали искать что-то в ящике стола. И нашли - плоскую фляжку с гравировкой: «Лучшему инструктору 1985». Подарок от выпускного потока. Мэг знала её. Много раз держала в руках, пока он спал на диване в гостиной, уронив её на пол.

- Не начинай, - глухо бросил он, будто заранее обороняясь.

- Ты уже начал, пап. Давно. С тех пор, как стал уходить к миссис Кармайкл, когда мама говорила, что у тебя ночное дежурство, - Мэг резко встала остановившись у двери.

Отец отхлебнул из фляжки - резко, без глотков, будто хотел убить вкус, не почувствовать, что пьёт. Виски было тёплым, приторным, с привкусом металла. Это была не марка, которую он когда-то прятал в старом ящике с журналами, а дешевая бодяга из "Maplewood Liquor", завёрнутая в бумажный пакет.

Развернулся на скрипучем офисном стуле, повернул спиной к дочери, к двери, к всему, что напоминало о ней. Его плечи были опущены, как у человека, которого больше никто не слушает. Он уставился на стол, на растрескавшуюся поверхность, где всё ещё лежала старая зажигалка с выгравированной надписью: "Станция №9. Никогда не отступай."

Голова его опустилась, словно вес собственных мыслей стал невыносим. Он смотрел, но не видел: только линию, оставленную ножом или ножницами - мама, возможно, вырезала из газеты статью про пожар в школьной столовой. Тогда, в 1983, она таскала в сумке вырезки - не потому что была нервной, а потому что верила: если знаешь всё - сможешь предотвратить плохое. Никто её не слушал.

Сквозь запотевшее окно пробивался свет - бледный, неуверенный. Октябрь в Кентукки был обманчивым: холод резал уши, но листья всё ещё держались яркими. Красные клены над пожарной станцией колыхались, как встарь, когда Мэг забирал папа на своей машине после смены, с запахом гари и кофе в его куртке.

- Она писала... - пробормотал он, почти себе под нос. - В тетрадь. Маленькая такая, с серой обложкой. Блокнот из аптеки «Webb's». Два доллара.

Мэг остановилась у двери.

- Где он?

Отец молчал.

- Где блокнот, пап?

Он не обернулся. Только сжал фляжку и снова отхлебнул. Мэг подошла ближе, слыша, как до сих пор пахнет от него домом - мятной жвачкой и старым деревом, когда он был тем, кого она защищала перед подружками в школе.

- Тебе не стоит...

- Перестань говорить, что мне не стоит, - перебила она, и голос её был твёрже, чем ей самой казалось. - Она была моей матерью. Не твоей женой, не женщиной, которую ты разлюбил, не больной, а моей матерью. И если она боялась - это не было "просто страхом".

Он наконец повернул голову. Щетина на лице блестела от света. Он выглядел уставшим. По-настоящему. Как будто ему приходилось держать пожар в себе.

- Я сжёг его. - Тихо. Словно признание.

- Что?

- Тот блокнот. Я нашёл его через два дня после самоубийства. Она писала... имена, даты. И тебя, и меня. В последней записи - мой номер рации. И "Кармайкл знает." Она была... - он запнулся, подбирая слова, - совсем не такой, как раньше. Я испугался, что ты это увидишь. Что подумаешь...

- Что? Что она была сумасшедшей? - Мэг стиснула зубы. - Или что она знала?

Он не ответил. Потому что знал - и то, и другое.

Мэг медленно подошла к столу. За спиной всё ещё капал какао на ковёр. На стене висела выцветшая фотография всей смены 1981 года - отец в центре, рядом с капитаном Риггсом. Ни один из тех, кто был на фото, не пришёл на похороны.

- Миссис Кармайкл там была, - напомнила Мэг. - В первом ряду. В чёрном пальто, которое она носила ещё прошлой зимой.

Он не поднял глаз. Только потер лоб и сказал устало:

- Я не знал, как всё остановить. Она говорила, что Кармайкл украла у неё таблетки. Что в доме кто-то был. Я думал, это реакция. После того, как ты уехала в колледж на тот семестр... она словно обрушилась. Слишком много времени наедине с собой.

- Ты не был рядом, - сказала Мэг. Без злобы. Просто факт.

- Я был на дежурствах. Я...

- ...был у Кармайкл. - Она смотрела на него так, как когда-то он смотрел на обгоревший фасад школы: с пониманием того, что не всё можно восстановить.

Мэг выдохнула - коротко, резко, как после долгого пребывания под водой. Воздух за пределами кабинета ударил в лицо, холодный, с запахом мокрого асфальта и мазута. Он пах осенью и пожарной станцией - как будто кто-то полил старые шины кофе и дал настояться. Она почти бегом выскочила в коридор, на секунду прижавшись лопатками к прохладной стене, где краска облупилась так, что проступала серая кирпичная кладка. Рядом, будто вырос из пола, стоял капитан Данлоп.

Он был огромен. Громадный, будто из другого времени - плечистый, с руками, как у боксёра-пенсионера и лицом, которое помнило не один десяток пожаров. Кожа натянута над скулами, под глазами залегли глубокие тени. Он был из тех, кого в городе называли "старой школой" - не потому, что он был добр, а потому что умел молчать так, что становилось страшно.

Данлоп посмотрел на неё сверху вниз, как туча смотрит на поле перед грозой. Не сказал ни слова. Только кивнул в сторону двери, куда он с Харрисом ушёл после утреннего доклада.

Мэг не остановилась. Прошла мимо него, чувствуя, как пол под ногами слегка вибрирует - где-то внизу, в гараже, запускали насос на резервной машине. Пыль дрожала в луче света, пробивавшемся из закопчённого окна на лестнице. На стене - рамка с фото 1969 года: первая команда станции №9 после объединения с участком Уэбб-Хилл. Рядом - почетная табличка с именами погибших. На ней - фамилия Билли Харт. Друг отца. Первый, кто показал Мэг, как разжигать костёр правильно.

Отец всегда был равнодушным. Не злым в явном смысле - скорее, обволакивающе жестоким в своей холодности. Когда Мэг была маленькой, лет пять, может меньше, она помнила, как он мог поднять руку на мать. Один раз - в конце ноября - Эмили, её мама, не успела подать ужин вовремя. Он ударил её по щеке с такой силой, что изо рта брызнула кровь и капнула прямо в пюре из картошки. На следующий день он стоял на коленях перед ней с бутылкой виски в руке, повторяя: «Я не знаю, что на меня нашло, Эми... Прости. Прости меня, клянусь, это был последний раз».

Это никогда не был последний раз. До тех пор, пока не родилась Лили.После рождения младшей сестры он перестал даже извиняться. Он просто уходил в подвал, пил, спал на бетоне среди ржавых инструментов и коробок с журналами Popular Mechanics. А мама - молчала. Она всегда молчала. Как будто внутри неё кто-то отключил звук.

Эмили родилась во Франции, под Марселем, и у неё был младший брат Жак. Когда они приехали в Штаты в 1964 году, всё казалось новым, обнадеживающим. Жак мечтал стать архитектором и в какой-то момент даже устроился чертёжником в Луисвилле. Потом уехал в Стратмур - небольшой, почти игрушечный городок с собственным мэром, где люди знали друг друга по именам, а дома стояли одинаково аккуратно, как будто были вырезаны из бумаги. Он там прижился. А Эмили - нет.

Она так и не нашла работу, где чувствовала бы себя нужной. Работала няней, потом в аптеке, потом в библиотеке при приходской школе. Всё казалось временным, будто жизнь была просто длинным коридором, в котором она ждала, пока кто-нибудь скажет, куда идти.

Мэг знала - её мать не хотела выходить замуж. И уж точно не хотела детей. Всё это было случайностью, которую никто не осмелился назвать вслух. Сначала была Мэг. Потом, спустя три года, Лили. Как будто кто-то в последний раз попытался "исправить" семью, но просто добавил ещё одну жертву.

Сейчас же, Мэг стояла возле дома миссис Кармайкл. Та, как всегда, находилась среди своих цветов - пышных, вылизанных, почти театральных, как и она сама. Она поливала их медленно, с приторной аккуратностью, как восковая фигура на витрине музея, изящно застылая в моменте. Лейка в её руке - старомодная, жестяная, с облупившейся биркой "Собственность больницы общего профиля в Луисвилле", - словно символ её двойственной жизни.

Цветы у дома были не по сезону - всё ещё яркие, как будто противились октябрю. Георгины, сентябринки, поздние розы... Они казались не живыми, а нарочно сохранёнными, как воск в банке с формалином. И как Мэг ни старалась не смотреть на неё, взгляд всё равно тянулся - к этой нарочито благочестивой женщине с вечной улыбкой в форме шпильки.

В воздухе висел запах сырости и тлеющих листьев, а за горизонтом, над крышами аккуратных домиков, проступал слабый дым - у кого-то уже растоплена печка. Мэг зябко поёжилась, втянула руки в рукава своего отцовского свитера, вытертого до мягкости и пропитанного запахом старого табака и машинного масла.

Дом Кармайклов стоял как упрёк. Белоснежный, с идеальными шторами в каждом окне, с аккуратно подстриженными кустами - в нём не было души. Только образ. Фасад. Как и сама миссис Кармайкл - медсестра по профессии, сплетница по призванию, хозяйка дома, в котором каждое утро пахло как из каталога Лучшие дома и сады. Но Мэг знала. За этим фасадом скрывалось другое.

Она помнила, как в конце прошлого лета, когда ей было семнадцать, нашла в подлокотнике отцовского пикапа помаду. Не мамину. Не её. Густо-вишнёвая, с золотым ободком, с выгравированной "Revlon - Cherries in the Snow". Мама не носила такой цвет. Но Мэг знала, кто носит. Кто всегда "нечаянно" наклоняется слишком близко, чтобы поправить воротник у её отца, когда он заходит забирать документы в приходскую канцелярию, где работал преподобный Коул.

Преподобный Коул. Муж миссис Кармайкл. Человек с лицом из церковных брошюр - доброе, но без выражения, вечно усталое. Он казался тенью в собственном доме, почти как дух. Мэг часто думала: знает ли он? Или делает вид, что не знает?

Мэг закусила губу и посмотрела на Кармайкл: та всё ещё поливала цветы. Нет, скорее выстраивала картинку. Она чувствовала взгляд Мэг, чувствовала, но не оборачивалась. Как будто между ними был уговор: никто ничего не говорит. Но всё известно.

Она тихо отодвинула калитку, стараясь не потревожить старый железный засов, но тот всё равно взвизгнул, как мышь, зажатая в ловушке. За невысоким штакетником Кармайкл вздрогнула, пролив половину лейки себе на подол. Она резко выпрямилась, одной рукой придерживая спину, а другой - откидывая прядь седых волос с влажного лба.

- Ах ты Господи... - выдохнула она, и тут же, словно по щелчку, надела на лицо ту самую улыбку, которой южные женщины отпевают покойников и встречают гостей. - Мэгги! Девочка моя...

Кармайкл сделала шаг, но замерла, сжавшись в себя - будто вспомнила что-то - а потом, как будто проглотив обиду или воспоминание, пошла дальше. Гравий под её стоптанными балетками предательски зашуршал.- Ты уж прости, не слышала шагов, - пролепетала она, расправляя фартук, испачканный в земле и чайной заварке. - Раннее утро, голова гудит, как в колокол били... А ты - вот ты какая.

Мэг ничего не сказала. Только чуть склонила голову - не приветствие, не покорность, скорее, старый жест из детства: смотрю, но не верю.

Во дворе пахло сыростью, мокрым деревом и геранью. Где-то сзади скрипнул бельевой барабан, а ветер прошелестел по шершавым листьям клена, осыпающимся на выгоревшее пятно газона. Пару пластиковых фламинго качались, будто слушали разговор.

- Заходи, милая, заходи. - Кармайкл уже стояла в стороне, приоткрыв дверь на веранду. Стеклянная вставка в ней была треснута, заклеена скотчем крест-накрест. - Я чайник вскипятила, как чувствовала.

- Я не надолго. Только спросить.

Кармайкл моргнула - медленно, будто сквозь пыль. Она всё поняла. И всё равно улыбнулась.

- Конечно. Конечно, как же иначе... - и уже тише, - С чего бы девочке к старой Кармайкл прийти - не просто так.

На веранде было тепло - по-южному обманчиво, как будто осень не решалась окончательно вступить в права. Пахло старой пылью, корицей, чуть-чуть - чем-то кислым, как засушенные яблоки или подгнившие страницы журнала, забытые в ящике комода.

На низком столике между двумя креслами из плетёного тростника лежал свежий номер Курьер-Журнал - заголовок с чёрно-белым фото преподобного Коула: "Проповедь как миссия - 30 лет в служении общине". Под ним - кто-то в бейсболке с флагом и скромное объявление внизу страницы: "Скидки на похоронные венки - от $19.99, салон 'Hilltop'".

- Присаживайся, девочка. Сейчас поставлю чашки. - Кармайкл суетливо захлопотала, расставляя фарфор с розами. Такой же был у бабушки Мэг, только один из блюдец был треснут - и она вечно выбирала именно его. Чтобы никто не подумал, что ей досталось лучшее.

- Мама... - Мэг сказала это тихо, почти как проверку. - Она не пила таблетки. Никогда. Даже аспирин делила пополам.

Кармайкл замерла, прижав чайник к груди.

- Так ведь возраст. Суставы, бессонница... Знаешь, каково это - кости ломит, а в голове - мысли, мысли, как комары у лампы...

- Она не была старой. - Голос Мэг стал твёрже.

- Ты не думай... - начала она и тут же сменила тон. - Конечно, говорила. Конечно. Была у неё тревога. После... ну, после всего. После того, как Жак уехал. После того, как ты уехала.

Мэг смотрела в окно. Там, за стеклом, виднелась старенькая «Плимут Воларэ» на кирпичах. Машина была Кармайкл. Та самая, в которой однажды - в мае 1986-го - она застала отца на переднем сиденье. Он курил, Кармайкл смеялась, а мать стояла на крыльце, не сказав ни слова. Потом две недели в доме никто не разговаривал.

- Она просила что-нибудь сильное? - спросила Мэг. - Успокоительное? Барбитураты?

Кармайкл рассмеялась - коротко, будто подавилась.

- Господи, Мэгги. Барбитураты? Ты думаешь, мы в кино? Что ты такое говоришь...

- Я думаю, кто-то дал ей что-то, чего она сама бы не взяла. По ошибке или специально. Неважно. Но я знаю: она не...

Лицо Кармайкл вытянулось, как у человека, которому вдруг стало слишком жарко в комнате, где и без того прохладно. Она не подняла глаз, только чуть сильнее сжала губы и осторожно, почти со старческой медлительностью, начала наливать кипяток в кружку с облупленным краем. Тонкая струя обдавала фарфор паром, и казалось, будто у чайника был голос - слабый, шипящий, похожий на затаённое раздражение.

Фарфоровая чашка с розочками оказалась перед Мэг - чуть дрогнувшая в руке Кармайкл, как будто не чай предлагала, а алиби. Запах настоя - липа с ромашкой - не смог заглушить затхлый воздух веранды, в котором прятались следы старого валерианового спирта, пыли, сухих корок и чего-то резкого, аптечного.

Мэг не взяла кружку. Она смотрела, как пар стелется над столом, точно дух, вырвавшийся из больничной палаты.

- Она боялась таблеток, - медленно сказала Мэг, глядя на свои руки. - Всегда. Говорила, что от них человек становится не собой.

Кармайкл резко поставила чайник на подставку, и звук снова разрезал утро, как хруст льда.

- Милая, таблетки - это ж не яд, а помощь. Помнишь, как она спину сорвала на Рождество? Так и стонала ночами. - Она говорила мягко, с ласковым укором, но в голосе её была приторность, как в дешёвом сиропе от кашля. - Я тогда ей "Фенобарбитал" достала - не с проста, а по доброте душевной. Никто ж тогда не думал...

- Ты дала ей его? - перебила Мэг, не повышая голоса. - Или просто оставила где-то, где она могла взять?

Кармайкл замерла. Не то чтобы испугалась - скорее, прикинула. В глазах мелькнула тень, и она отвернулась к полке, где на подставке стоял керамический ангел в выцветшем голубом. Подарок от кого-то из прихожан, вероятно. Слишком сентиментальный, чтобы выбросить, слишком безликий, чтобы любить.

- Так ты пришла допрос устроить? - Голос её стал тише, но в нём чувствовалась обида - не настоящая, показная. Та, что надевается, как кольцо с фальшивым камнем. - Я ей только добра хотела. Уж поверь мне.

Мэг почувствовала, как у неё задрожали пальцы, спрятанные в рукавах свитера. Этот свитер она нашла после похорон - не в шкафу, не на полке, а в стиральной машине, среди чужого белья. Почему он оказался там, она не знала. Но он пах мамой. И машинным маслом. И сигаретами отца.

Когда ей было восемь, Эмили сломала запястье. Упала, поскользнувшись на обледеневшей дорожке у библиотеки. Кармайкл тогда уже была медсестрой в госпитале и приехала с отцом, который дежурил поблизости. В доме пахло снегом, горячим шоколадом и слезами. Кармайкл осталась до вечера, возилась на кухне, предлагала бульон, прикладывала лёд. А потом, уходя, оставила на комоде в прихожей маленький пузырёк - без этикетки, обёрнутый в листок из церковного бюллетеня. Мэг помнила - Эмили выбросила его в мусор. И на следующий день выгребла весь контейнер, завернув в чёрный мешок.

Она не пила ничего, что не могла выговорить. Даже кофе заваривала сама, только в турке, которую привезла из Франции. Так и стояла потом на плите - чёрная, закопчённая, с ручкой, обмотанной проволокой.

- Ты забрала их?

Кармайкл прищурилась.

- Девочка моя, ты что говоришь такое... Зачем бы мне? Ну? Я ж только помочь хотела. Твоя мама... она ведь сама себе не всегда помогала.

- Папа сказал, - Мэг выдохнула чуть тише, чем собиралась, - что мама... перед смертью говорила, что ты украла у неё таблетки.

Тишина в комнате, будто натянутая простыня, прилипла к стенам. На веранде стало прохладнее - сквозняк, пустившийся из трещины под дверью, тронул край шторы, и та вздрогнула, как от испуга. Где-то под полом, в подвале, скрипнула труба - медленно, с натугой, будто старая кость в теле умирающего дома.Кармайкл застыла. Какой-то миг она не дышала - ни лицом, ни телом. Только глаза, едва заметно дрогнувшие, выдали её.

- Господи, Мэгги... - голос её стал тоньше, почти девичий, как будто она на секунду превратилась обратно в ту самую сестричку из Луисвилльской больницы, что разливала суп в пластиковых чашках для умирающих. - Да кто ж такое сказал... Что за глупости...

Кармайкл села. Медленно, тяжело. Фартук на коленях вдруг стал чужим - грязным, как в больничной палате. Она поджала губы, словно удерживала что-то горькое, и уставилась в одну точку - на треснутое блюдце.

- Я ничего не крала. - Слова выскочили слишком быстро, как будто репетировались. - Может, это... может, это миссис Клейборн? Элси. Ты её знаешь. Она приходила ко мне неделю до того, как всё это случилось. Просила чего-нибудь. Говорит - на сон плохо. Всё нервы, нервы. У неё племянница умерла - молоденькая, от мононуклеоза, кажется... Ну и Элси сама не своя.

Мэг молчала. Она смотрела не на Кармайкл, а сквозь неё - как когда в церкви смотришь на иконостас, но думаешь о том, как пахло дома у бабушки: супом с лавровым листом и пепельницей.

- А ты ей дала? - голос её звучал ровно, почти вежливо. - Барбитураты. Для сна.

- Я ей сказала - пусть к врачу идёт! - Кармайкл хлопнула ладонью по столу, и фарфор дрогнул. - А она: «Ну ты же медсестра. Ну что тебе стоит...» Я и дала. Немножко. Таблетки старые, ещё с тех пор, как у меня спина болела.

- А как они оказались у мамы?

- Может, Элси перепутала. Может, зашла... Она же у вашей калитки часто ошивается, всё цветами любуется. Может, увидела - окно открыто, да и... Господи, ну кто ж знает?

Кармайкл теперь металась между рассказом и оправданием, голос её с каждым словом становился всё более сладким, будто она клала в каждую фразу по ложке меда, чтобы заглушить привкус страха.

Мэг вспомнила: октябрьские вечера, когда мама, стоя у плиты в старом фартуке с вышитой веткой лаванды, говорила о Кармайкл - всегда как о человеке, который слишком старается понравиться. "Будто она играет кого-то," - однажды сказала Эмили. - "Как актриса, которая забыла выйти со сцены".

Она не верила Кармайкл. Ни слову. Ни взгляду. Ни дрожащей руке, что теперь вытирала невидимую пыль с керамического ангела. Этот ангел был на той же полке, где когда-то стояла бутылочка без названия - в обёртке из церковного листка, с цитатой из Псалма 23: "Господь - пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться..."

Мэг снова взглянула в окно. Серое стекло отливало едва заметной пленкой инея - как будто кто-то подышал на него изнутри. Там, за облупленным белым забором миссис Кармайкл, стоял парень. Высокий, в поношенном армейском парке, с воротником, натянутым до ушей. Он не двигался - просто смотрел. И был слишком неподвижен для живого.

Как только их взгляды пересеклись, он отступил - не спеша, но с тем напряжением, будто его застали за чем-то неловким. Скрылся за деревом, старым клёном, у которого облетели почти все листья. Один из последних, алый, закружился в воздухе и опустился на гравийную дорожку. Мэг едва заметно улыбнулась. Ален Уокер.

7 октября 1989 года.Один день назад.

Дождь гремел по крыше полицейского участка, будто кто-то наверху методично выбивал пыль из ковра. Капли стекали по стеклу мутными струйками, стирая огни парковки, где фары патрульных машин резали туман, как ножи жирный суп. В Стратмур-Виллидж холодный октябрь чувствовался не только в воздухе, но и в людях - сдержанных, упрямых, мокрых изнутри, как старая церковная скамья после потопа.

Мэг сидела на жёсткой деревянной лавке, вытершей слишком много чужих задниц, и смотрела исподлобья на шерифа Мэнсфилда. Его потный лоб лоснился от бликов лампы, а глаза - маленькие, будто пуговицы на телогрейке - прятались за очками с толстенными линзами. Он опять и опять бубнил про "конфиденциальные материалы", "суицидное дело", "не положено", но Мэг уже не слушала.

Она только плотнее запахивала вымокший "Аляскинский дождевик", доставшийся от матери, и повторяла, как мантру, не двигаясь с места:

- Я не уйду. Пока не увижу записку. Плевать, что вы там себе надумали.

Рядом с ней, расставив ноги, сидели трое. Ещё подростки, но уже с таким видом, будто у каждого за плечами как минимум пара ограблений и хорошая тюремная история.

- Это Ален Уокер, - бросил дежурный, в полголоса, будто выговаривал имя пса, которого боится. - Второй - Бен Уолтерс. Третий - Тайлер Мэлоун.

Ален был долговяз, с заострёнными скулами и вечно насупленными бровями. Его руки - покрытые тонкой сеткой синяков и царапин - были скрещены на груди. Он косился на Мэг, как кот, который не доверяет миске.

Бен Уолтерс - приземистый, с лицом, как будто его лепили из теста для кукурузных лепёшек. Шапка с логотипом Stroh's Beer была натянута на глаза, пухлая щека размазывалась по плечу. Он жевал спичку, временами выплёвывая осколки зубочисток в сторону, будто проверял, обратит ли кто-то внимание.

А вот Тайлер Мэлоун совсем не вписывался в компанию. Он был загорелый, с аккуратным профилем и чуть вьющимися каштановыми волосами, торчащими из-под капюшона. Его взгляд скользнул по Мэг - не вызывающе, а скорее с любопытством. Как будто он узнал в ней кого-то... себе похожего.

Мэг никогда не любила гопников - хотя в Кентукки так их и не называли. Они были просто "трудными подростками", "парнями с юга города", "теми, кого нельзя пускать к дочерям". Она не то чтобы боялась их - скорее, не понимала. Как можно добровольно мёрзнуть на углу, собираться по вечерам у старого амбара, пить дешёвый виски и потом бить друг другу лица за то, кто первый плюнул на рельсы?

Она отодвинулась чуть в сторону, упираясь плечом в стену. Попыталась собраться. Лили бы справилась. Лили умела щёлкать каблуками и бросать взгляды, после которых мужики из "American Legion" становились на одну голову ниже.

Дождь всё так же бил по крыше, будто небо решило вышибить окна во всём здании. Мэг сжалась, обхватив себя руками - от холода или злости, сама уже не понимала. Пальцы ныли. Промокший «Аляскинский дождевик» лип к коже, пахнув сыростью и старыми мамиными сигаретами.

Рядом охранник по имени Ларри, с лицом варёного индюка, размахивал номером, словно отбивался от мошкары, а не сидел в холодной приёмной. На нём была футболка с выцветшим логотипом команды Луисвилльские кардиналы, пузо нависало над ремнём. Газета шуршала, как листья, и от этого казалось, что за окном ещё сильнее разгулялась буря.

Мэнсфилд поднялся, кряхтя, придерживая поясницу рукой.

- Ни к чёрту этот день, - сказал шериф. Он поёрзал, расправляя плечи, будто вспоминая, что когда-то служил в нацгвардии, и, шаркая подошвами, вышел за дверь. Скрип петли прозвучал, как зевок старой собаки.

Дверь закрылась. Стук каблуков исчез в глубине участка, смешавшись с отдалённым грохотом дождя, будто небо катило по черепице старые железные бочки.

- Ты чего, думаешь, если долго тут просидишь, то тебе приз дадут? - сказал Ален. Он почесал шею, где была тонкая царапина, и криво усмехнулся. - Это ж участок, детка, не церковь.

- Заткнись, Ал, - бросил Бен, лениво выплёвывая очередной осколок зубочистки. Он говорил немного в нос, с тягучим южным акцентом, и даже сидел, как на остановке: ноги раскинуты, рука в кармане. - Может, у неё мать тут умерла или типа того. Или собачку сбили. Не твоё дело, понял?

Мэг ничего не ответила. Только сильнее вжалась в лавку, холодную, как гранитная плита. Спина ныла, будто лавка впитывала в себя остатки тепла, забирая и упрямство, и злость. Но она держалась. Пальцы дрожали, вцепившись в ткань дождевика. Её мамины сигареты - Pall Mall Red - всё ещё чувствовались в подкладке, в этом тяжёлом запахе пепла и дешёвого стирального порошка.

Она не доверяла им. Ни одному. Кто они вообще такие?

Ален - этот вечно недовольный с вены, как у старого алкаша, и носом, словно его уже не раз ломали - ворочался, почесываясь, и цедил себе под нос: - Ну и дубак... Надо было не идти за этим уродом... "пойдём, будет весело"... ага, весело, - он бросил косой взгляд на Тайлера и снова сжал руки, будто боялся, что кто-то их отрежет.

Бен, не размыкая ног, зевнул, громко, вразвалку, как медведь, которого разбудили среди зимы:

- У кого есть жвачка? Или сникерс... Я бы душу продал за сникерс, честно.

- Ты уже душу продал, Бенни, - лениво заметил Тайлер, вытягивая шею и уставляясь на люминесцентную лампу, что потрескивала над головой, словно могла вот-вот погаснуть.

Мэг смотрела на парня из-под капюшона. Он был единственный, у кого лицо не выглядело как после драки в баре. Ни ссадин, ни крови, ни странных пятен на воротнике. Лицо - аккуратное, почти чистое. Необычное. И оттого подозрительное. Остальные - как после встречи с асфальтом. Особенно Ален, чья скула опухла и отливала синевой под глазом, а нос, судя по форме, давно не имел дела с прямотой. У Бена лопнула губа, и он всё время облизывал её, словно надеясь, что пройдёт само. И только Тайлер - как будто вынырнул из другой истории.

Девушка поёжилась. Под дождевиком замёрзли не только плечи, но и спина. Мысль в голове - липкая, как бинт на ране: может, это он их и избил? Может, просто сидит сейчас и ждёт, когда все отвернутся.

Она опустила глаза. У него были руки, как у тех, кто таскает дрова - не надутые, а живые, под кожей - жилы, крепкие, как верёвки из амбара. Он держался расслабленно, но каждая поза выдавала в нём напряжение, сдержанное усилие - как у человека, который может врезать, но не хочет.

Услышав шаги Мэнсфилда и ещё два голоса - один глухой, будто через кашель, другой - с металлической интонацией, как у того, кто привык командовать - Мэг подскочила. Сердце бухнуло в грудь, словно кто-то с размаху хлопнул по барабану. Она едва не поскользнулась на плитке, и выдернула ногу из шапки, упавшую с лавки. Ребята в комнате замерли.

- Чё за...? - Бен, распахнув глаза, вытянул шею, как гусь.

- Ты чё, ёп... ты бы хоть предупредила. Я ж подумал, тебя током шибануло, - крякнул Ален, подскочив вместе с ней.

Тайлер не сказал ничего. Только поднял бровь и чуть привстал, будто хотел ей крикнуть, но передумал. В его взгляде промелькнуло странное: беспокойство? Или он просто хотел знать, куда она идёт.

Охранник, хрюкнув, допил банку Old Milwaukee, откинулся на спинку, и смачно почесал живот под футболкой с облезлым логотипом. Пузо у него колыхнулось, будто мягкая подушка. Он даже не повернул голову:

- Ты чего опять, девка? Тут не играй в прятки. Всё равно вернёшься.

Но она его уже не слышала.

Быстро обогнув стойку, Мэг юркнула в узкую дверь позади Ларри. Та за ней почти сама закрылась, скрипнув старой пружиной. Внутри оказался тонкий, душный коридор. Узкий, как горлышко бутылки, с запахом пыли, старого мокрого картона и слабого табачного следа - здесь кто-то когда-то курил прямо в дверях. Лампочка над головой мигала - и неоновый свет казался слишком ярким, как в хижине мясника. Проводка гудела, как гнездо ос.

Мэг быстро шагала по узкому коридору, с каждым шагом отдаляясь от глухого голоса шерифа Мэнсфилда, от смешков подростков в приёмной и от похмельного дыхания Ларри. Свет мигал - неоново-бледный, холодный, как лампы в морге. Плитка под ногами казалась чуть влажной, будто конденсат тут был не на стенах, а в воздухе. Где-то капала вода. Она текла по стенам, сводила с ума тиканьем, как старые часы у бабушки, что сломались в день похорон деда и больше никогда не шли.

Перед дверью в архив сидел охранник — коренастый, с лицом будто из пластилина, чуть перекошенным в вечной скуке. На нём был свитер, выцветший до серо-оливкового, и бейсболка с надписью "Vietnam Veteran" — одна из тех, что выдают на парадах. Он перелистывал газету, не глядя на страницы, словно знал, что там всё равно ничего нового. Она дрожала в его пальцах, будто он был частью самого здания — старого, шумящего, промозглого.

Мэг прильнула к стене, скользнула вдоль прохладных панелей, прячась в тени нависающей трубы отопления. Краска на стенах отдавала желтизной, как старые зубы. Она дышала рвано, стараясь не шуметь, глядя, как свет лампы в будке охранника дрожит в каплях воды, что стекали по оконному стеклу.

Она сделала шаг, второй — пятка едва не щёлкнула по плитке. В нос ударил слабый запах мокрой бумаги и металла. За дверью архива — старые дела, опечатанные конверты, запахи времени: фотоплёнка, карандашный грифель, кожаные папки. Всё, что должно было быть мёртвым, но почему-то всё ещё дышало.

Вдруг — резкий рывок.

Чья-то рука, тёплая и грубая, прижалась к её губам, вторая — обхватила грудную клетку, прижав к себе. Она резко вдохнула носом, упёрлась локтём — попыталась вырваться.

– Тссс, — прошептал голос у самого уха. Он был знакомый, низкий, неуверенный, как шаг по гнилой доске. – Тихо. Это я.

Она замерла. Узнала дыхание — с запахом дождя, табака и чего-то сладкого — может, жвачки или дешёвых карамелек. Тайлер. Он был так близко, что она почувствовала, как его сердце бьётся через мокрую ткань худи.

Он отпустил её, так же тихо, как и схватил, и она резко обернулась. Его лицо было в тени, капюшон прилип к лбу, ресницы слиплись от воды.

Тайлер медленно поднял руки, будто сдавался.

– Я не хотел тебя пугать. Просто… если охранник тебя заметит — всё, конец. Тут все друг друга знают. Этот тип — Кэрл Макфи. Он дружит с моей матерью.

Мэг всё ещё дышала неровно. Пальцы дрожали. Она не знала — ударить его, закричать или… прислушаться.

– Что ты тут делаешь? — спросила она. Голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки. Сжала кулаки, будто в них можно было удержать и себя, и ситуацию.

Тайлер пожал плечами — движение было нарочито медленным, как будто он хотел сказать: спокойно, всё под контролем. Он прижал указательный палец к губам, и свет, мигнувший в коридоре, скользнул по его щеке, по влаге на подбородке, по капельке, что скатилась с носа.

Мэг закатила глаза — рефлекторно. "Зачем он вообще за мной пошёл?" — стучала мысль. Он казался слишком спокойным, слишком уверенным. А уверенные — те, кто знает больше, чем говорят. А ещё — те, кто умеет врать, не моргнув.

Они стояли в узком коридоре, где стены отдавали затхлым хлебом, старым пластиком и сырой краской. Где каждая лампочка будто дрожала от страха. Дождь снаружи всё так же барабанил по крыше, как если бы небо пыталось пробиться внутрь, — беспокойный октябрьский вечер в Стратмур-Виллидж, городке, где ничего не случалось... до тех пор, пока не случалось всё сразу.

– Ты знал, что я сюда пойду, — прошипела Мэг, не повышая голос, но делая каждое слово острым, как ржавый гвоздь. – Ты следил за мной?

Он снова пожал плечами, словно это был не допрос, а вопрос типа тебе дать зонтик или кофту потеплее?

– Я знаю это место, — сказал он. – Я здесь всё детство торчал. Мать... она работает в админке. Ты могла бы наткнуться на неё. Или на Кэрла. Или... на кое-что похуже.

В его голосе не было ни уговоров, ни страха. Он не выглядел добрым. И точно не был тем, кто вызывал доверие. Он просто стоял там, как будто у него не было другого дела, кроме как охранять чужую спину.

Мэг не верила. В нём не было чего-то… настоящего. Вроде бы не врёт — но всё как будто играет кого-то. Она крепче вжалась в стену, как будто могла слиться с пожелтевшей краской и стать невидимой.

– У меня нет к тебе доверия, — сказала она. – И ты мне не нравишься.

– Честно? — он чуть наклонился. Его голос стал ниже, почти тёплый. – Мне ты тоже не нравишься. Но если ты откроешь эту дверь и включишь свет — охрана сработает на движение. Кэрл сюда приплетётся за полторы минуты, а он любит нюхать, где не просят.

– А ты — где просят?

Он усмехнулся. На секунду показалось, что в нём есть чувство юмора. Или просто привычка выживать с ухмылкой. Он выглядел как те, кто рос с полупустым холодильником и телефоном на шнуре, отключённым за неуплату.

– Я просто умею ходить по тихим местам. Особенно тем, в которых убирался в восемь вечера с тряпкой в руках, — сказал он. – Ты думаешь, я просто так здесь оказался? Я знаю, где лежит ключ от архива. Я знаю, у кого из охраны сегодня ночная. Я знаю, какой переключатель рубит сигналку в серверной, — он наклонился ближе.

Тон стал вдруг другим. Не угроза, не игра. Просто утверждение.

Мэг вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду. У неё был выбор: или идти дальше одной и, скорее всего, вылететь из участка с позором — или пойти с ним. С этим подозрительным, тёмным, может быть даже опасным парнем. С тем, кто мог и предать, и спасти, и улыбнуться, пока всё рушится.

На секунду ей вспомнился гараж её дяди. Там, где на пыльной полке лежал ключ с привязанным пластмассовым динозавром — зелёным, облупленным, с оторванной лапкой. Тайлер был как этот ключ: вроде бы не то, что тебе нужно. Но может подойти.

– Если врёшь — ты труп, — прошептала она.

Тайлер снова пожал плечами и лукаво улыбнулся, — движение нервное, как у человека, который никогда не смотрит собеседнику прямо в глаза. Он не ответил ни словом, ни взглядом — просто развернулся, шмыгнул за угол и поплёлся по тускло освещённому коридору, где давно не мыли пол и лампы под потолком дрожали, как пламя дешёвых свечей. Он шёл в сторону чёрного выхода — старой железной двери, ведущей к заднему двору участка, туда, где в дождливые дни вечно скапливалась вода и пахло сырой глиной.

Мэг стояла, трясясь от ярости. Сердце стучало где-то в горле. Она даже не знала его — этот Тайлер появился в участке пару часов назад, и с первой же минуты она почувствовала раздражение, физическое почти, на уровне нутра. Как будто встретила старого знакомого, который однажды предал — хотя, по факту, они даже не обменялись именами.

Она резко развернулась. За матовым стеклом в комнате дежурного всё ещё сидел тот самый мужчина — с газетой — которая свисала с его рук, намокшая от влажного воздуха. Он листал страницы медленно, как будто выискивал что-то важное между строк, что-то, что могло исчезнуть, если не заметить вовремя.

Не дожидаясь ни взгляда, ни реакции, Мэг шагнула за Тайлером. Она шла по пятам, стараясь ставить ноги в точности в его следы, наступая на те же бетонные плиты пола — не из осторожности, а потому что уровень воды в коридоре уже доходил до щиколоток. Потолок протекал. Свет мигал. Где-то вдалеке гудело, как будто старый радиоприёмник поймал обрывок станции с призрачными голосами.

Запах был отвратный — смесь мокрой штукатурки, пыльной проводки и чего-то резкого, как если бы в стенах поселилась старость. Мэг сморщилась, зажав нос указательным и средним пальцем. Дышать пришлось ртом, и от этого запах стал будто сильнее — металлический, как ржавчина на бабушкиной мясорубке, которую когда-то нельзя было трогать без разрешения.

Тайлер шёл перед ней, в мерцающем свете коридора — уверенно, слишком уверенно. Шаги у него были лёгкие, будто он знал каждый скрип пола, каждую щель в плитке. Он не оборачивался, не оглядывался — просто шёл, как будто знал, что Мэг последует. А если не последует — что тогда?

Может, он маньяк.

Мысль вспыхнула в голове, как искра. Мэг остановилась. Резко. Внутри всё сжалось, будто кто-то дернул за тормозной трос велосипеда. Тайлер замер в тот же миг — будто почувствовал её страх. Повернулся. Его лицо в тусклом свете выглядело почти блекло — губы чуть приоткрыты, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел прямо на неё, не приближаясь, не говоря ни слова. Только взгляд. Не враждебный. Но какой-то слишком спокойный.

В коридоре зашумел воздух — печка, старая, закашлялась, выпуская очередную порцию тёплого, но пыльного воздуха. Мэг поёжилась. Её куртка — "Аляскинский дождевик" цвета вываренного кофе — прилипла к спине, и холод от воды чувствовался почти в кости. Она выпрямилась, выдавила из себя:

— Куда ты идёшь?

Тайлер не ответил сразу. Только моргнул, медленно, как будто её голос пришёл издалека.

— На улицу. Дышать. Здесь как в гробу.

Он снова пошёл — спокойно, не оглядываясь.

В голове Мэг закрутились обрывки мыслей: А если он сейчас просто сбежит? А если он выманивает её, чтобы… чтобы что? Она вспомнила рассказы мамы про "дело Ланнигана" — парня, который в 1974 году заманивал девушек на стройку нового моста, обещая показать "что-то классное", а потом… Не нашли ни моста, ни парня, ни девушек. Только рваную кроссовку, застрявшую в иле.

Мэг не пошла за ним.

Она стояла, вросшая в пол, будто бетон цеплялся за её ботинки. Резина, потемневшая от воды, прилипала к полу с каждым вдохом. Левой рукой она всё ещё сжимала перочинный ножик, лежащий в кармане — старенький «Buck 305», со стертым лезвием и гравировкой "J.L.", уже почти не читаемой. Его дал Жак — он часто повторял: «Железо в руке даёт не силу, а выбор». Мэг тогда кивнула — не потому что поняла, а потому что не хотела показаться слабой.

Сейчас же, стоя в коридоре, она вовсе не была уверена, что сможет этот выбор сделать.

Она начала пятиться назад, медленно, стараясь не дышать громко. Тайлер шагал вперёд, но остановился, почувствовав её замешательство, и снова обернулся. В его лице — тени. Свет дёрнулся, как на старых плёнках Kodak, когда кадры вдруг слипались. Они стояли так — молча, пока запасная дверь в конце коридора с грохотом отворилась.

И в коридор хлынула вода. Настоящая — холодная, грязная, с листьями, обрывками газеты и чем-то похожим на кусок пластиковой обёртки от «Hostess Twinkies». Поток ворвался, как прорвавшаяся плотина, ударился о ноги, зашуршал по плитке. Лампы под потолком дёрнулись, как от испуга. В дверном проёме, в ореоле мокрого света, стояли Ален и Бен.

Из-за потока воды ноги Мэг поехали, скользя по гладкой плитке, покрытой ржавыми пятнами — тут давно никто не мыл полы. Мэг вскрикнула и взмахнула руками. Тайлер, не раздумывая, шагнул к ней и подхватил — легко, будто она весила не больше старой баскетбольной сетки. Он закинул её на плечо, движение было автоматическим, как у солдата, вытаскивающего напарника из-под обстрела. Но Мэг закричала — громко, яростно, срывая голос. В её крике не было слов — только страх, незнание, и инстинкт.

– Спокойно! — выдохнул Тайлер, прижимая её крепче, – Я тебя не трону, просто воды всё больше! — он говорил искренне, но она его не слышала. Не могла поверить.

Она колотила кулаками по его спине, ногами упиралась в его бедро, ногти царапали ткань его толстовки — старой, серой.

Тайлер шагнул вперёд, когда у двери крикнул охранник — тот, что с лицом варёного индюка и пузом, как у безработного Санта-Клауса. Кэрл орал сквозь стекло, то ли зовя шерифа, то ли пытаясь вспомнить, куда положил дубинку.

Парень не стал ждать. Он рванулся к двери с жёлтой полосой по краю, с трудом удерживая на плече Мэг — будто не девушку, а мешок с углём. Она вырывалась, визжала, била локтями и ногами, попала по уху, по ключице, чуть не выцарапала глаз. Но он держал её крепко, как брат, который волоком тащит сестру с горящего чердака.

Радио в будке Кэрла захрипело, и голос диктора — носовой, напряжённый — пробился сквозь шум:

>"Наводнение в нижнем районе Стратмур-Виллиджа. Уровень воды превышен на семь дюймов, плотина Силвер-Крик под угрозой прорыва. Просьба к жителям оставаться в домах..."<

Дверь запасного выхода заскрипела. Тайлер выскочил наружу, прямо под свинцовый ливень, где вода била в асфальт так, будто небо стреляло из дробовика. Там уже ждали Бен и Ален. Промокшие до нитки, они жались под ржавым навесом, у которого давно обвалилась одна балка. Бен жевал ту же зубочистку, что, похоже, пережила уже и катастрофу, и пару поколений. Ален выглядел так, будто его заставили идти на экскурсию в музей без куртки.

Тайлер, задыхаясь, опустил Мэг на воду. Та тут же отшатнулась, волосы прилипли ко лбу, дождевик хлюпал, лицо раскраснелось.

– Ты, блин, долбанулся?! — взвизгнула она, пытаясь подняться, но соскользнула и снова рухнула на землю.

– Успокойся, — тихо сказал Тайлер, подняв руки, как будто укрощал дикого жеребца. – Тут небезопасно. Поверь, лучше здесь, чем с теми... внутри.

– Да пошёл ты! — выкрикнула она и ударила по воде. Бен прыснул, будто увидел, как бабка в храме ругается матом.

– Ой, во, норм, да? — сказал Бен, хлопая ладонью по карману в поисках сигарет, которых там не было. – Ты ему ещё в зуб дай, может, до него дойдёт.

– Заткнись, Бенни, — буркнул Ален, кутаясь в капюшон. Его голос звучал, как всегда, недовольный и хриплый, будто он вечно говорил сквозь простуду и обиду. – Лучше скажи, куда теперь. Нам же крышка, если нас поймают.

– Нас не ловят, — сказал Тайлер, окинув взглядом улицу. Его глаза бегали — не нервно, а методично, как будто вычерчивали на мокром воздухе план побега. – Мы им не сдались. Знают, что не полезем глубже.

Мэг поднялась, оторвала руку от колена — пальцы были белые, как у марионетки, которую держали за нитки слишком долго. Вода стекала по рукавам, джинсы прилипли к ногам, как холодная вторая кожа. Казалось, в ботинках уже не ступни, а губки для мытья посуды. Она хотела остаться там, под этим облезлым козырьком, навсегда. Просто сесть и разреветься. Сопли, слёзы, истерика — всё накопившееся за этот чёртов вечер.

Но вместо этого — шаг. Потом ещё один.

Мэг выскользнула из-под навеса, обошла заросший плющом забор, шлёпая по лужам, как будто специально. Ветер бил в лицо, срывая капюшон, как будто дразнил: ну что, девочка, не передумала?

И вот они — уже рядом. Эти трое. Шли спокойно, будто по бульвару летом. Никто не ржал, не показывал пальцем, не пытался схватить за руку. Просто были рядом. Как старые знакомые. Будто школа та же, район тот же, город один на всех.

– Ты чё такая злая, принцесса? Мы ж нормальные. Не крысим, не палим, просто помочь решили. А могла бы вообще одна там остаться — как дура, блин, — он фыркнул, ковыряя ногтем под ногтем. Голос — гнусавый, с придыханием, но без угроз. Так говорит человек, которому не хватает уважения, но не злобы.

– Помочь решили. Ага. Отлично. А теперь промокнем, сопли подцепим, и всё из-за того, что кто-то "хотел порыться в архиве". Сама бы полезла — сама бы и вылазила. У меня, между прочим, астма, — Ален говорил, как будто обращался не к ней, а к небесам. Каждый его звук был как стон старой трубы.