Глава 15. Откровения

Был полдень. Питер лежал в своей комнате; это всегда было единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Он смотрел в потолок; не курил. Вспоминал, как однажды учитель литературы задал всему классу устную задачу по философии. Вы стоите у рельс, там, где переводят стрелки, говорил он. На одних путях стоит пять человек, а на вторых – один. Поезд движется в сторону путей, где стоит пять человек. Ни у кого из них нет возможности спастись, только если вы не вмешаетесь следующим образом: переведете стрелки на те пути, где стоит один человек. Спасти пятерых и убить одного или же оставить все идти своим чередом – решать вам. Я даю минуту на размышления. Время пошло.

Ученики начали переговариваться меж собой, а Питер сидел на первой парте и думал, что жизни людей не измеряются количеством. Невнимательность тех пятерых гипотетических людей – только их вина, раз уж на то пошло, и почему из-за этого должен умирать тот несчастный? К тому же, технически это будет убийством, если он целенаправленно переведет стрелки на живого человека, пусть этим жестом он и спасет пятерых и даже останется безнаказанным. А что, если, например, те пять людей – бандиты, плохие люди, а одиночка по выходным занимается волонтерской деятельностью и кормит бездомных. Даже если окажется наоборот, это будет уже не на его совести, а на совести судьбы.

В общем, литератор дал им достаточно обширное поле для размышлений. Но суть этой задачи была совсем не в этом. Почти весь класс ответил, что они не стали бы вмешиваться.

Через семестр, когда все уже успели позабыть об этом уроке, учитель литературы дал им ровно ту же самую задачу, просто немного изменил ее и прикрепил к ней иллюстрацию. Она заключалась в том, что в лодке находилось шесть человек, все одинакового роста и телосложения, но один, тот, которого нужно было выкинуть за борт, дабы спасти всех остальных, он больше напоминал прокаженного лохматого медведя, чем человека, и тем не менее, человеком был. И перед детьми снова встала задача: спасти пятерых и кинуть за борт уродца, или же не брать грех на душу и не вмешиваться. Весь класс, не считая Питера и еще парочки людей, выбрал вмешаться.

В школе Элис редко пересекалась с братом. Около него все время ошивались ребята покрепче, обзывали его и унижали, она попросту не хотела нажить себе неприятностей. Иногда они перекидывались короткими взглядами в коридоре, но не более. Даже в столовой не сидели за одним столом. Когда Элис в очередной раз наблюдала за тем, как над Питером издеваются, он ловил ее взгляд, задерживал свой на ней, мысленно спрашивая, почему она не вступится за нее. Думал, что ей было наплевать. А она лишь трусила, трусила попасть под прицел вместе с ним. Она и так под него попадала, учитывая, что являлась его родной сестрой.

После школы их забирал отец, Питер ни с кем не говорил ни во время дороги домой, ни после, и мигом поднимался в свою комнату, включал музыку как можно громче, доставал из ящика в комоде припрятанный пакет чипсов и ел. Ему было досадно от того, что собственной сестре ее репутация была дороже родного брата. До вечера он обычно не спускался, а когда мама приезжала с работы, она стучалась к нему, спрашивала, можно ли войти – ей-то он никогда не отказывал – входила и успокаивала его. Это было странно – во всяком случае, он так считал – что эта женщина, строгая и беспощадная на работе, становилась нежной и любящей матерью дома. Он жалел о том, что не смог побыть с ней дольше, что прятался в комнате, что часто ругался с отцом и почти не проводил времени с семьей. И Элис тоже об этом жалела.

***

– Я жалею себя постоянно.

Элис сидела у водотока, недалеко от дома вместе с Грейс и наблюдала за медленным течением. Водоток напоминал атласную ленту, переливающуюся в свете солнечных лучей. Но вспомнив, что они обнаружили здесь несколькими неделями ранее, девушку передернуло.

– Я сама себя закапываю в яму, – злясь на саму себя, говорила она. – Я прям чувствую, как беру лопату и засыпаю себя землей. Я в буквальном смысле ощущаю эту землю.

– О, ты просто вырвала пучок травы, – сказала Грейс и отряхнула ее руку от почвы и прилипших травинок. – Это от нервов, не терзай себя. У всех бывают такие периоды в жизни, когда чувствуешь, что нужно уйти в запой.

– Моя жизнь – это запой, – сурово отозвалась Элис.

– Ты перерастешь это.

– Если раньше не сдохну.

– Прекрати. Не драматизируй, оставь это Питеру. – Она намекала на то, что Питер имел склонность к раздуванию из мухи слона. – Слушай, Элис, мне надо кое в чем тебе признаться... Питер сказал, что ты отреагируешь нормально, и я в этом не сомневаюсь, но...

– Я знаю, что вы трахаетесь, – прервала ее Элис.

Грейс уставилась на нее взглядом провинившегося ребенка.

– Это было только один раз.

– Я ему не мамка. И не девушка. Вы можете делать, что хотите.

Несмотря на ее слова, Грейс чувствовала, что что-то не так, но ничего не сказала.

– 

– Хочу уехать отсюда уже к чертовой матери, – сказал Питер, кидая камушки в воду. Вода покрывалась множеством блинчиков, когда он брал кучку маленьких камней в охапку и разом кидал их всех в водоток. С детства он имел такую привычку, представляя, что выкидывает в воду всех своих недоброжелателей. Они с Кельвином сидели в футах десяти от девушек.

– С чего ты взял, что чертова мать хочет тебя у себя видеть? – Кельвин, хоть в душе и поддерживал друга, не умел проявлять сочувствие как полагается, оттого и пытался развеселить его шутками. Но выходило иногда немного обидно. Он понял, что шутка не удалась и добавил: – А Элис хочет?

– С чего ты взял, что я уеду с Элис?

– Даже не знаю, – он театрально задумался, приложил ладонь к подбородку, – может, потому что она тебя обеспечивает? Она тебе мать заменяет. И отца. И остальных родственников.

– Брось, она без меня и ужин себе не сможет приготовить. – Питер нервно усмехнулся и развернулся лицом к собеседнику. – Если кто кому родственников и заменяет, то это я. – А после, он как бы подтвердил слова друга: – Я могу найти работу в любое время. Просто, сейчас в этом нет необходимости.

– А ты хоть раз пробовал? Хотя бы ради интереса.

– У меня уже есть работа.

– А перед этим ты говорил так, будто ее нет.

– Ой, отстань. – Он снова повернулся к водотоку. Достал сигарету. Поджег. Закурил.

Кельвин рассмеялся, взял самый большой камень из тех, что нащупал вокруг себя и кинул его в воду. Она расплескалась с такой силой, что слегка забрызгала обоих. Питер пдва слышно выругался и легонько толкнул друга.

Когда Кельвин и Питер учились вместе, были неразлучны. Характерами похожи, как две капли воды, хотя и позже, с возрастом, их характеры поменялись. Но было одно существенное различие между ними в те времена: Питер обожал своего отца, а Кельвин – терпеть не мог. Безответственный, эгоистичный, сидящий у жены на шее – вот каким он был. А вскоре прибавилось еще и его пристрастие к наркотикам.

И все же, кто бы что ни говорил, по-разному переносишь потерю близкого человека, в зависимости от того, насколько ты его любил при жизни. Саймон не жалел о трагической смерти отца, даже перенес некое облегчение, зная, что теперь его мать могла вздохнуть спокойно, но вот о смерти матери жалел, пусть она и была уже преклонных лет – вроде как пора было. Питер и Элис любили родителей всей душой, оттого и до сих пор не могли справиться с тем, что их больше нет. Грейс свою мать не знала, потому что она умерла при ее родах. Мама Лили была жива. И Лили говорила, что, если та умрет, ей будет наплевать, раз та ее бросила.

Но Кельвин, он все же скорбел по отцу, пусть и не слишком долго, пусть и не слишком горько. Его погубила отрава, думал он, хотя на деле же его погубила собственная безответственность.

Поэтому он и не выносил того, что Питер курил в его присутствии, да и вообще курил. Он всячески старался отбить у него эту привычку, потому что она напоминала ему об отце и о том, как он боялся потерять Питера так же, как потерял отца. Дело было даже не в смерти. Потерять человека – не обязательно значит пережить его смерть. Но иногда значит.