Часть 9

Пока человек спал, у Охотника было Время.

И это было хорошо. Обычно его Время заканчивалось там, где начинался Голод. Тогда он забирался в свою колыбель и погружался в небытие.

Там, в тишине плотно запертого ящика, у него не было ни Голода, ни Времени, ни себя самого. Его задача была выполнена, и дольше существовать не было смысла. Вплоть до того момента, пока он снова не понадобится Тьме. И тогда всё начиналось сначала: пробуждение, охота, трапеза, сон.

У него не было сложных мыслей. Был лишь один древнейший инстинкт – Закон, который был его сутью, и Тьма, чьё спокойствие он защищал.

Он не хранил воспоминаний о своих прошлых трапезах. Почти. Их было много за тысячелетнюю историю Тьмы. Все они были тривиальны.

Он попробовал это слово ещё раз, как бы на вкус, перекатывая его на языке и в мозгу. Необычные, сложные слова. Необычные, сложные мысли. У этого человека был интересный разум. И он был трудным противником. Не самым трудным, но всё же.

Охотник втянул в себя Тьму. Волны чёрной ткани, шелковисто поблёскивая, скользнули по его телу и спрятались под складками крыльев. Пока человек спит, его магия не опасна.

Охотник взглянул на свою спящую добычу. Он имел полное право гордиться собой, хоть и не знал, умеет ли. В этом хрупком теле, безвольно расслабленном в кресле, был сильный разум, была магия и воля. В человеке была смелость, и он достойно защищался. Охотник невольно прикоснулся пальцами к царапине на щеке.

Но человек был повержен, как это и должно было быть. И теперь его разум был в полном распоряжении Охотника. Пробившись в него, он оставался в нём и мог не просто выхватывать отдельные отзвуки его мыслей, он мог препарировать их.

Ещё одно сложное слово. Препарировать. Вкусное слово.

Новые, незнакомые смыслы раскрывались перед Охотником по мере того, как он в них погружался. Мутные слои воспоминаний, яркие цветовые пятна эмоций, стройные, как кристаллическая решётка, структуры размышлений, застывшие в моменте или движущиеся во времени картинки чужой жизни. Всё то, ради чего дозволенной еде была сохранена жизнь. Пока что.

Раньше он никогда не погружался так глубоко в разум жертвы. Этого было не нужно. Хватало лёгкого касания, чтобы дотянуться до неё и лишить её воли. Но с этим человеком всё было не так. Его разум был силён. И сложен.

Охотник попытался представить себя им. Выхватил из верхнего слоя памяти одно воспоминание-картинку. Зеркало в ванной, своё отражение, удовлетворённость, а под ней, глубже, - боль. Старая. Не сильная, но постоянная. Он был красив и нравился себе, но не другим.

Охотник соскользнул со стола и, неслышно ступая босыми ногами по острым осколкам, направился в ванную.

Попутно остановился в спальне. Отметил про себя всё тот же варварски-роскошный, массивно-витиеватый стиль. Странное желание усложнить себе жизнь было нередким среди людей, но здесь оно было возведено в абсолют. Гортань Охотника издала хриплое вибрирующее «Х-х-ха...», а взгляд скользнул по напыщенному декору помещения.

В углу находилось живое существо.

Небольшое деревце, напоминавшее сосну, ютилось в уродливо-тяжёлом позолоченном вазоне на столике под узким окном. Скрюченное, с изогнутым стволом и ветками, с широкой, будто придавленной сверху, кроной и торчащими из высохшей почвы толстыми венами корней, оно было трогательно красиво. Оно напоминало те деревья, которые росли на склонах обдуваемых ветрами холмов, но размерами было не больше домашней кошки. Оно было старым, но не получило шанса вырасти, лишённое свободы, солнца, ветра и дождя. Не стало деревом в нормальном смысле слова. Но за ним ухаживали.

Охотник вошёл в ванную.

Зеркало было большим, в полный рост, в позолоченной раме, и занимало центральную часть стены. Он вперился в своё отражение, стараясь понять, нравится ли он себе.

Бледная кожа, могучие мышцы спины и плеч, крылья, слегка покрытые снаружи тонким чёрным мехом. Длинные, свивающиеся в пряди, чёрные волосы. Царапина на щеке уже почти не видна. Немного вытянутые вперёд челюсти, почти неотличимы от человеческих. Отличались только глаза. И зубы.

Внимательно осматривая себя, он пытался уловить свои чувства. Их не было. Он просто был, и это было хорошо.

Он взял с умывального столика кувшин с водой и направился обратно. Проходя через спальню, полил растение и оставил кувшин рядом. Затем вернулся в кабинет.

«Что ты знаешь о том, для чего я это делал?» - спросил его человек какое-то время назад.

Если он хотел задать по-настоящему трудный вопрос, ему стоило бы спросить не «для чего?» - с этим как раз всё было ясно, - а: «почему?..»

Обычно он не имел нужды интересоваться причинами. Достаточно было того, что они поколебали Тьму. И у него появлялась возможность получить дозволенную пищу. Всё было просто. Но не в этот раз. Сейчас он был... заинтригован.

И вопрос только в том, надолго ли ему хватит той крови, которую он выпил недавно. Успеет ли он разобраться, прежде чем вернётся настоящий Голод.

И что будет потом, когда не останется больше тайны.

Человек всё так же спал в кресле, уронив голову на грудь. Здесь, среди разбитой мебели, раскрошенных стен и изорванных книг, он выглядел чересчур... жалко и неуместно. Это место было уничтожено. Осквернено.

В памяти Охотника всплыла картина спящего на кушетке адепта, который утолил его Голод. Он казался тем живым мотивом, который вдыхал гармонию в пространство. Тот человек и там – был там на своём месте. Этот и здесь – нет.

Охотник осторожно поднял спящего и перенёс его в спальню. Уложил на кровать. Отойдя чуть назад, склонил голову на бок и осмотрел картину в целом. Снова приблизился и прикрыл его одеялом. А затем облачился в доспех и вернулся в холл.

Человек будет спать ещё несколько часов, и у Охотника есть время, чтобы навести порядок. Проходя по этажам, он одного за другим перенёс всех адептов вниз, в подвальный этаж, где была устроена «нижняя лаборатория». Скорее, мертвецкая, - подумал Охотник, глядя на аккуратно сложенные на полках трупы. Он уже знал, что они использовались адептами для опытов. Теперь экспериментаторы сами пополнили склад мертвецов.

Работа была грязная: кровь ещё не просохла. Но его псевдокожа, сотканная из Тьмы, поглощала сторонние загрязнения так же хорошо, как и сторонние энергии. Поэтому его одежда оставалась всегда чистой. Он вымыл руки в лаборатории и поднялся наверх.

Последним он перенёс того самого адепта, из холла. Уложил его на свободный стол. Тело уже совсем остыло. Обескровленные, они всегда остывали быстрее.

Он завершил работу через три часа. Он не спешил: его человек ещё спал. Он мог бы промедитировать это время, но он знал: меньше, чем через сутки, тела начнут разлагаться и источать характерный запах. А он, как всякий хищник, следил, чтобы у его логова не было характерных запахов.

Пусть даже это логово было временным. Возможно, даже слишком временным. Но дозволенной пище, обессиленной и почти сломленной, был дарован шанс. И он надеялся, что человек сумеет его не упустить.