Часть 4

«Проклятье... Проклятье... Проклятье!..» - повторялась одна и та же мысль в мозгу Ксандера. Иногда к этому слову добавлялось ещё какое-нибудь, менее цензурное. Он был на грани бешенства. Внутри.

Снаружи он был абсолютно спокоен и хранил царственное хладнокровие. Неторопливо вытерев руки, он небрежно уронил окровавленную тряпку на пол, рядом с ней – фартук. И, бросив в пустоту: «Приберите тут всё», - величественно покинул зал.

Он, даже не оборачиваясь, прекрасно знал, что вышколенные ученики уже бросились выполнять его приказ: снимать со столба то, что осталось от жертвы, убирать инструменты, мыть, чистить и полировать мрамор, и, конечно же, собирать осколки филактерия. Каждому из них было известно, что к следующему ритуалу зал должен быть абсолютно чист. Ни крови, ни остаточных энергий. Ничто не должно мешать повелителю. А если что-то помешает, то виновный будет найден и жестоко наказан. А если не будет найден – то будет жестоко наказан кто-нибудь другой.

Поэтому каждый из них, с дрожащими руками и бледным от ужаса лицом, тотчас же бросился выполнять свою работу, чтобы как можно скорее исчезнуть из поля зрения повелителя. Потому что найти виновного в том, что произошло, вряд ли было возможно.

Ксандер и сам это прекрасно понимал. Он лично осматривал филактерий. Кристалл был идеально огранён и не содержал примесей, не имел дефектов и скрытых изъянов. Ритуал был подготовлен и проведён по всем правилам. За годы практики – отработан до деталей. За его плечами – опыт древнейших некромантов, достижения современной науки и столетия собственного труда. Кристалл не должен был разрушиться. Не должен был.

Но он разрушился. Лопнул, как переспелый дикий огурец, исторгнув из себя всю накопленную драгоценную энергию, - а затем разлетелся на мелкие осколки. Вдребезги. Повезло ещё, что не ему в лицо.

Проклятье...

И винить в этом было некого, кроме себя.

«Неужели я перестарался? – спросил он себя, вернувшись в свой кабинет, едва лишь смог кое-как успокоиться. – Неужели стандартный размер оказался недостаточен?.. Если учесть константу Борвица, хоть он, конечно же, самовлюблённый старый идиот, не смыслящий в кристаллопоэзе и ...» - прекратив вышагивать взад-вперёд и усевшись наконец в кресло, он нажал на кнопку звонка.

В ту же секунду в дверях возник согбенный силуэт в капюшоне.

- Мой повелитель... - и, сделав два робких шага, адепт рухнул на колени и далее уже пополз, не переставая причитать: - Умоляю, пощади своего ничтожного раба... Я невиновен, господин мой!.. Пощади...

- Заткнись, - просто сказал Ксандер. – Ты мешаешь мне думать.

Адепт тут же умолк, не вставая с колен и не отрывая головы от пола. Ксандеру внезапно очень захотелось плюнуть ему на спину, но он сдержался. Незачем тратить слюну на это ничтожество.

Спустя пару секунд, однако, стало ясно, что умная мысль была, увы, потеряна, и в присутствии этого жалкого червя он бы всё равно не смог её додумать.

- Ванна готова?

- Да, да, мой милосерднейший господин, - залепетало ничтожество. – Как всегда, мой божественный повелитель... Ваша ванна готова, и ваши новые одеяния тоже.

- Сапоги.

Адепт стремглав бросился под стол, чтобы ловкими натренированными движениями стащить с господина ботфорты и надеть на него мягкие домашние туфли без задников. Попутно лобызая господские пяточки от счастья, что сегодня его, похоже, не убьют.

Ксандер поднялся с кресла и направился к двери с левой стороны кабинета, на ходу расстёгивая мантию. Бросил взгляд на испачканное кровью кресло.

- И приведи в порядок мебель.

«Да, господин!.. Конечно, господин!.. Благодарю, господин!..» - слышалось сзади, пока захлопнутая дверь не отсекла его от этих изъявлений рабской преданности. От которых его уже, признаться, подташнивало, но если этим дать волю...

Нет. Этого делать ни в коем случае нельзя. Этих следует держать в узде и под строгим контролем, иначе какой-нибудь умник посмеет посягнуть на его власть. И хорошо если окажется не слишком умён. Поэтому – только контроль и дисциплина. Страх – лучший надсмотрщик, а боль – лучший воспитатель.

Но как же хорошо, должно быть, живётся этой горстке паразитов в созданном им раю. Им не нужно тревожиться о хлебе насущном. Не нужно тосковать от незаполненности бытия: он всегда заботливо, как настоящий отец, нагружает их работой, которой в Асилуме хватает. А если не хватает – он проявляет фантазию: есть маленькие ножнички для стрижки газонов, продырявленные вёдра для переноски воды, крошечные щёточки для чистки тротуаров... Он учит их основам магии и естественных наук, - а постичь большее они всё равно не способны. Но главное – им комфортно в обществе себе подобных. Это ему приходится терпеть присутствие тупиц.

Счастливцы. Могли бы проявлять чуть больше благодарности в ответ на его старания, а не шарахаться от ужаса при виде своего господина.

Ксандер задержался у ростового зеркала, чтобы полюбоваться своим отражением. Довольно высок, весьма худощав, отчего казался ещё выше. Узкие сухие ладони с длинными тонкими пальцами. Правильный овал лица. Аристократически бледная кожа. Ниспадающая волна снежно-белых волос до середины плеча. Изящно очерченные ноздри. Тонкий презрительный рот над гладко выбритым подбородком. Впрочем, из-за цвета волос он всегда казался гладко выбритым, даже тогда, когда не брился пару дней. Смешная попытка отрастить бороду. Нет, борода ему ни к чему. Он понял это сразу же, как только щетина начала тереться о высокий воротник его мантии.

Но сейчас на нём не было никакой мантии, и он смог наконец-то погрузиться в тёплую и ароматную воду.

Он почти успокоился. Вид собственной внешности всегда имел над ним определённую успокаивающую власть. Он был великолепен – и знал это, потому что видел себя в зеркале. Что может служить самым объективным оценщиком, самым точным подтверждением величия, чем зеркало? Он был хорош, и это было бесспорно. А им, всем, - просто не дано понять. Увы, лишь зеркало, неодушевлённый предмет, могло быть его единственным настоящим другом среди этого сборища лебезящих от страха ничтожеств. Вот она, цена величия: постоянное одиночество...

Но что же делать несчастному божеству, если его никто не любит? Правильно. Заставлять дрожать от страха.

Он с наслаждением потянул носом воздух. Бергамот, мускатный орех и фиалка, немного жимолости и гвоздики, цедра мандарина, тёплый бархатный кедр и нежный мускус... Он сам изобрёл эту формулу собственного аромата для любимого себя, и с тех пор горе было тому злосчастному адепту, который забывал добавить эту волшебную жидкость в ванну своего господина.

Но на сей раз всё было идеально. Нет, зря он всё-таки пожадничал. Нужно было плюнуть тому адепту на спину, он был бы в восторге.

Закончив принимать ванну, вымыв и высушив свои роскошные волосы, он надел свежую мантию, накинул туфли на босу ногу и вернулся в кабинет. На столе, как и положено, дымилась чашка ароматного кофе. Обивка кресла была перетянута и сияла чистотой.

Он уселся в кресло с правой стороны от окна и попытался вернуться к размышлениям. Но вместе с ними к нему вернулось и ощущение досады от сегодняшней неудачи. Настроение начинало снова портиться. Мысли всё чаще вертелись вокруг того, что идиотом оказался не старый осёл Борвиц, а он сам.

Он решительно отвлёкся от лежащих на столе расчётов и обратил свой взор в окно.

Голубоватое стекло не было абсолютно прозрачным: яркий дневной свет утомлял – а он предпочитал большие окна. Но сейчас был уже глубокий вечер, если не ночь. И оконный проём был почти абсолютно чёрен.

Тьма притягивала и успокаивала его. Глядя во тьму, легко было вообразить, что сегодняшней неудачи просто не существовало. Тьма была бархатной и обволакивающей.

Он с усилием оторвался от созерцания оконного стекла. Вначале он разберётся с этой проблемой, а потом выйдет на балкон подышать свежим ночным воздухом. Обычно он делал это сразу после ванны, но сегодня...

Сегодня с ним случился этот трижды проклятый Борвиц.

Он вновь нажал кнопку звонка. Лишь только фигура в капюшоне явилась на вызов, он предостерегающе поднял руку и сказал:

- Заткнись и иди сюда. Молча.

Напуганный не на шутку адепт осторожно приблизился, не разгибая спины.

- Что ты помнишь о теореме Борвица? Не вздумай говорить, что ничего. Я учил вас, и даже самые деревянные тупицы должны были запомнить хоть что-нибудь из элементарных вещей. Ну?

Адепт боязливо поднял голову, и Ксандер наконец смог разглядеть его лицо. Молодое, с рыжими бровями и такими же рыжими едва намечавшимися усиками. Цвет этих бровей невольно напомнил ему о той самке, которую он сегодня разделал, бесполезно потратив на это кучу времени и сил. Он слегка поморщился, но взял себя в руки. Не время было вымещать на этом болване свою досаду.

- Как твоё имя?

Адепт был застигнут врасплох.

-Бе... Бе...

- Хватит блеять. Отвечай.

- Бе-е-енджамин... - и торопливо добавил: - Мой господин...

- Итак, Бе-е-енджамин, вот тебе шанс доказать, что ты не абсолютное ничтожество. Изложи теорему Борвица и дай определение константы Борвица в свете позиций Лакруа о кристаллопоэзе и кристаллоинфузии. Вот тебе карандаш и бумага. Садись и приступай. – И толкнул к нему стоявший рядом табурет.

Бенджамин, настороженно глядя на руки своего повелителя (а движения души повелителя адепты могли понять лишь по его рукам, ибо глядеть ему в глаза было бы неслыханной дерзостью и повлекло бы самые суровые кары), робко пристроился на краю табурета и взял предложенный ему карандаш.

- Те... теорема Борвица... - он слегка откашлялся, - теорема Борвица о предельной информационно-энергетической вместимости кристаллов основана на устаревшем понимании энергетических уровней кристаллических структур, - ломающимся голоском продекламировал экзаменуемый. – Борвиц, будучи сторонником грубоматериальных представлений о сути кристаллических решёток, эмпирическим путём выводит константу предельной насыщаемости энного энергетического уровня и ставит в зависимость от неё вместимость всего конденсирующего кристалла. Полная теорема Борвица звучит так: «Интегральная энергетическая вместимость конденсирующего кристалла определяется как сумма энергетических вместимостей всех его уровней, которые в свою очередь равны интегралу от эр один до эр два функции 6 целых и 6 в периоде умножить на эн квадрат косинус эр, где эр - угловое расстояние между слоями кристаллической решетки». – Бенджамин прекратил царапать карандашом бумажный листок и перевёл дыхание.

- Дальше.

- Однако в 1415 году известный алхимик Лакруа в процессе опытов по созданию оптима матер обнаружил нелинейную зависимость энергетических сумм от мощности источника энергии, что позволило пересмотреть устаревшие взгляды Борвица на постоянство зависимости. В частности, было обнаружено, что с возрастанием мощности источника молекулярное расстояние между слоями решётки может увеличиваться, за счёт чего конденсирующий кристалл будет поглощать тем больше энергии на единицу расстояния, чем выше удельная плотность энергопотока. В виде формулы это выглядит так...

Ксандер слушал его теперь уже в пол-уха, понимая, что слышит со стороны свою же собственную ошибку.

Когда адепт закончил черкать по бумаге и излагать всем известные факты, он пододвинул к себе листок и сделал одно небольшое исправление. И толкнул его обратно к собеседнику со словами:

- А что если будет вот так? – а затем откинулся в кресле, оценивая впечатление.

- Но... Но максимальный энергопоток не может достигать таких величин. Теоретически...

- И всё же?

- Тогда... - Бенджамин лихорадочно заскрипел карандашом по бумаге. – Тогда расширение кристаллической решётки выйдет за пределы сил межатомных связей, и...

- Бум, - сказал Ксандер.

- Бум, - повторил адепт.

- А чтобы этого не произошло, вот сюда, - Ксандер снова придвинул к себе бумажку, - нужно ввести что? – и посмотрел на адепта.

- Что?.. – повторил адепт.

- Константу Борвица, тупица. Трижды проклятую константу трижды проклятого старого осла Борвица, без учёта которой подбирать кристаллы для кристаллоинфузии, как оказалось, может только ещё более ослистый осёл!.. – и стукнул ладонью по столешнице. Карандаш разбился вдребезги, и обломки грифеля разлетелись по кабинету. Бенджамин уменьшился в размерах почти вдвое, сжавшись на краю табурета, и старался не открывать глаза.

Ксандер успокоился так же внезапно, как вышел из себя. Точнее, внезапным это могло бы показаться стороннему наблюдателю. Внутри себя же он в это время проделывал огромную и сложную работу, которую можно было назвать одной короткой фразой: «взять себя в руки».

Закончив её, он обнаружил, что сломал ноготь на мизинце. И теперь печально молча взирал на изувеченный обломок, ощущая острые уколы экзистенциальной тоски.

Испуганный не на шутку Бенджамин на какое-то мгновение даже забыл предписание не смотреть в лицо господина, а потому смог проследить его взгляд. В ту же секунду карман просторной робы верного адепта породил дежурную пилочку для ногтей, и мизинец повелителя был немедленно приведён в относительно приличное состояние. В течение всей процедуры слуга не забывал трепетно сдувать с него опилки, с надеждой всматриваясь в ноготь.

Пока ноготь приводился в порядок, Ксандер размышлял.

Он размышлял о том, не стоит ли ему принять превентивные меры во избежание распространения слухов, что якобы он, Ксандер великий и могучий, назвал самое себя ослистым ослом. В конце концов, бездарностей в его Асилуме скопилось более чем достаточно. А этот оказался ещё и рыжим. Бе-е-енджамин.

Придя к решению, он дождался окончания процедуры. Осмотрел ноготь. Сдержал короткий вздох: «Сойдёт...»

А затем поднялся с кресла. Адепт тут же вскочил со своего насеста и подобострастно согнулся, скрывая под капюшоном своё рыжее овечье лицо. Впрочем, капюшон ему уже не помог бы.

Ксандер отворил высокое окно, бывшее одновременно и балконной дверью, и вышел в мягкую бархатную тьму ночи. Сделал глубокий вдох, наслаждаясь терпкими ароматами ночного леса. Посмотрел на звёзды.

- Эй, а ну-ка взгляни на это, - бросил через плечо в распахнутую дверь.

Адепт вышел наружу вслед за ним.

- На что, повелитель?..

-Ну вон туда, там, вверху. Видишь?

- Где?.. – Бенджамин запрокинул голову, старательно вглядываясь в ночное небо в указанном направлении.

- Да вот же, летит! – был ему ответ, и в ту же секунду его подхватил – не то поток воздуха, не то завихрение гравитации – он так и не успел понять. Он попытался крикнуть, но гортань сжала судорога. – Лети, Бе-е-енджамин!.. Ты свободен, - закончил Ксандер, уже возвращаясь в кабинет после того, как снизу донёсся глухой звук удара тела о землю. «Вот и свежий труп для юных некромантов», - подумал он, закрывая балконную дверь. Дольше оставаться снаружи ему сегодня не хотелось.

Он вновь уселся в кресло. Скомкав исчерченные формулами листки, швырнул их в корзину. Нажал на кнопку звонка.

В ту же минуту в двери появилась согнутая фигура в капюшоне. На секунду Ксандеру показалось, что у него дежавю. Но потом понял, что это был второй дежурный адепт.

- Повелитель?..

- Внизу под балконом труп. Распорядись, чтобы его отнесли в нижнюю лабораторию.

Адепт поклонился.

- Что-нибудь ещё, мой господин?..

- Кофе. – Он кивнул на недопитую чашку. – И налей его в другую чашку, в этой слишком быстро остывает. Выполняй.

- Повинуюсь, господин... - Адепт шустро подхватил чашку со стола и, не поворачиваясь к повелителю спиной, удалился. Через пару минут он вернулся с другой чашкой, более высокой, узкой и толстостенной. Более рациональной.

Ксандер одобрительно кивнул и отпустил слугу. А затем откинулся на спинку кресла и погрузился в тяжкие думы о Борвице, кристаллопоэзе и бренности человеческого бытия.