Глава 17

Мне было чуть больше двадцати, когда в заброшенном особняке в конце улицы поселилась приехавшая из Англии вдова. Хозяев никто не видел со времен войны севера и юга, то есть, лет тридцать, и своим унылым осиротевшим видом дом нагонял на жителей города тоску, а в стариках пробуждал память о пережитых ужасах. Все были только рады, когда в ослепших окнах фасада вновь забрезжил свет. Люди были даже готовы простить подозрительное сожительство вдовы с ее, якобы, слугой-ирландцем, лишь бы эта женщина навсегда стерла с лица земли последнее в городе привидение войны.

У меня была большая семья: родители, незамужняя сестра отца, двое братьев и несколько сестер, но честь первым поприветствовать вдову выпала именно мне. В городе меня все любили, я отлично умел ладить с людьми, с одинаковым удовольствием мог часами беседовать со стариками и играть в прятки с детьми. Мог заговорить и уговорить кого угодно, иногда мне казалось, что людям просто нравилось слушать мой голос. Мне пророчили судьбу пастора или врача, в любом случае, всем было очевидно, что я явился в этот мир помогать людям.

Итак, я направился с приветственным визитом ко вдове, ожидая увидеть чопорную белокожую розу, выросшую на обдуваемом северными ветрами Альбионе, но каково же было мое удивление, когда навстречу мне вышло обворожительное рыжеволосое создание еще более юное, чем я сам.

Я был сражен наповал, она будто знала о всех предубеждениях, что я принес с собой в ее дом, и каждую минуту доказывала мне, что все они были ложными. Вместо чопорности у нее обнаружился весьма живой, если не сказать веселый, нрав, и, хотя каждый раз, когда разговор наш касался высоких тем, она становилась не по возрасту серьезной, в глазах ее, мутно-зеленых глазах русалки или лесной нимфы, неизменно теплился игривый огонек.

Наружность ее была более чем приятной — высокая, стройная, она была полна молодости и той живой неукротимой силы, которой наделены обычно люди выросшие на лоне природы.

Так и было — по ее словам она выросла в старом родовом поместье, чьи земли простирались вокруг господского дома на многие мили. Замуж ее выдали рано, муж был вдвое старше, и, хоть она и отзывалась о нем почтительно и носила траур, мне показалось тогда, что она не слишком-то сильно по нему скорбит.

В прочем, я не мог обвинять ее, она была совсем еще дитя и всего лишь навсего хотела радоваться жизни. Будучи привязанной к мужу, она, конечно, не могла себе многого позволить, однако теперь перед ней открывалась тысяча дверей, и ее глаза лучились предвкушением.

Вдоволь наговорившись о прошлом и окончательно познакомившись, мы направились в сад, разбитый позади особняка, обсуждая уже настоящее и будущее. В планы вдовы входило сперва облагородить дом, который она теперь весело звала своим собственным, а уж потом устроить в нем большой прием, чтобы перезнакомиться со всеми, с кем только будет возможно.

В саду мы встретили ее слугу-ирландца — сняв пиджак, он работал лопатой над тем, что когда-то было цветущими клумбами. Рыжий и коренастый, невысокого роста, с грубым, словно выточенным ветрами из камня, лицом и покрасневшими от работы ладонями, он выглядел как типичный представитель своего народа. Он представился мне просто Монагеном, без имени, и вообще был угрюм и немногословен, что меня порадовало, потому что его скрипучий говор резал мой слух, словно проржавевшая пила.

Когда мы отошли от него на почтительное расстояние, вдова поведала, что он был управляющим в поместье ее мужа, а когда узнал, что она отплывает в Новый Свет, то попросил взять его с собой. Она назвала его другом и по словам ее было заметно, что она отнюдь не считает его слугой. Это откровение меня смутило, ведь в таком случае их сожительство было еще более странным, но я не подал виду, так как не имел привычки осуждать людей. Благодаря своему дару за недолгую жизнь я узнал такое количество секретов, не все из которых были приличными, что научился держать рот на замке, а к людям относиться с терпением.

Итак, мы расстались с юной вдовой друзьями, и я сердечно пообещал ей, что в следующий раз приведу с собой сестер, ведь она, по ее словам, отчаянно нуждалась в женской компании.

Время выполняло свою работу, вскоре дом в конце улицы, озаренный присутствием новой заботливой хозяйки, засиял словно начищенный пятак на солнце. Стены его были заново окрашены, окна начищены, а интерьеры приведены в порядок несколькими нанятыми горничными. Вдова не жалела денег ни на что, слухи о ее богатстве быстро распространились по городу, и в назначенное время на прием к ней пришло столько народу, что особняк просто не мог всех вместить. Монагену пришлось в срочном порядке организовывать еще и фуршет в саду.

Вдова всем понравилась — я еще с добрый месяц был вынужден слушать оды ее красоте, манерам и щедрости, когда встречался с теми или иными знакомыми в городе. Судя по всему, в умении произвести хорошее впечатление она могла дать фору даже мне. И это несмотря на то, что жители нашего города не жаловали англичан и ирландцев!

Что ж, мне пришлось подвинуться на пьедестале всеобщего любимца, но я не возражал. В то время мысли мои были заняты другим: я часто наведывался в дом чиновника по фамилии Батлер, и проводил время с его дочерьми, намереваясь одну из них, нежнейшее создание по имени Вирджиния, позвать замуж. Я был настолько вне себя от счастья, что потерял всякий стыд и даже рассказал о своих чувствах вдове, с которой мы к тому времени действительно стали хорошими друзьями.

Все началось с домашнего скота. Позже я прочел, что так всегда и бывало. С наступлением зимы, после того, как был собран последний урожай, в городе и на ближайших фермах начали болеть домашние животные. Коровы, овцы, лошади, даже птицы — все мучились несколько дней и умирали. Люди были в панике, а ветеринары лишь разводили руками — у животных обнаруживались симптомы сразу нескольких болезней, но лечение ни одной из них не помогало. Вскоре город потерял почти всю живность — от скота заразились кошки и собаки. Потеряв своих любимцев, люди пришли в отчаяние и обратились к единственному решению, что у них осталось. Обратились к Богу. Ведь помимо отчаяния люди чувствовали и страх перед неизведанным. Хоть ветеринары и уверяли, что возможность заражения людей мала, они все же не могли предоставить никаких доказательств, ведь сами не знали, с чем столкнулись. Улицы города заметно опустели, люди старались без надобности не выходить из дома. Даже молиться со временем стали в своих гостиных, ведь большое скопление народа в церкви могло послужить толчком для эпидемии.

Впрочем, скоро думать об этом уже было не нужно. Люди, испытывавшие стыд за отсутствие на службах одновременно почувствовали и облегчение, и ужас. В здании церкви случился пожар, и оно сгорело дотла ровно спустя месяц после Рождества. Стоит ли говорить о волне суеверного страха, поглотившей город? Я, в силу своего возраста и душевной организации, загадочной болезни не боялся, но, появляясь то в одной то в другой гостиной, видел одно и то же — горожане верили, что господь решил покарать их и смиренно ждали конца.

Священник всеми силами пытался разубедить свою паству, точно так же, как и я, путешествуя по гостиным и уверяя напуганных, что пожар в церкви — дело рук не господа и не дьявола. Люди уже начинали верить ему, когда он заболел. Как и в случае с животными — это не было похоже ни на одну болезнь, и все же походило на несколько сразу.

«Это похоже на уловки сатаны, — сказал мне однажды врач, — он словно играет с нами».

Игра, подумал тогда я. У каждой игры есть свои правила и должен быть водящий. Это действительно выглядело как дьявольские салки. Оказалось, так думал не я один. Очень скоро по городу пошла молва, подкрепляемая бреднями живущего на границе с лесом старика, о том, что все мы прокляты поселившейся на болотах ведьмой. Об этом с неподдельным суеверным страхом в глазах сообщила мне молодая вдова, которая так же, как и я в силу молодости и живости характера не могла запереть себя в четырех стенах и по-прежнему разъезжала с визитами. Я лишь усмехнулся и высказал предположение, что мои милые сестры, с которыми у нее сложились самые теплые отношения, уже верно успели поведали ей о своем интересе к магии Вуду. Вдова сделала вид, что обиделась, она всегда немного со мной кокетничала, но все-таки предостерегла меня на этот счет.

«Там, где я выросла, — сказала она, — люди считаются с потусторонними силами и стараются лишний раз не гневить духов природы».

Я хотел было поинтересоваться, что за странные невежественные края были ее родиной, но воздержался. Люди вольны верить в то, что им хочется, если это помогает им существовать в гармонии с собой и окружающим миром.

Старик, живший на опушке леса в домике, похожем на развалины, был старым солдатом, прошедшим всю гражданскую войну. Кем он был до нее, да и за какую сторону воевал — этого никто не знал. По словам моего отца война породила много таких людей без прошлого, а в суматохе, когда каждый старался вернуть себе прежнюю жизнь, ими никто не интересовался. Дом, в котором обосновался старик, когда-то был хозяйственной постройкой. Особняка, к которому он принадлежал, уже давно не было, а земля вокруг была топкой и постепенно превращалась в болото. Никто не претендовал на эту собственность и горожане оставили все как есть. Старый солдат никому не мешал.

За свою жизнь я разговаривал с ним всего несколько раз, он был угрюм, груб и неприветлив, но впечатления сумасшедшего не производил. Когда священник умер, а в городе заболело еще несколько человек, с ним не контактировавших, слухи о ведьме окрепли и среди горожан она стала единственной причиной происходящего. Тогда-то я и отправился на опушку леса, чтобы самостоятельно выяснить, зачем старый солдат распускает такие бредовые сплетни.

— Сплетни распускают женщины, собравшись за шитьем, — проворчал старик, не поднимая головы. Я застал его за починкой видавшего виды сапога. — А я говорю лишь о том, что видел своими глазами.

Я ухмыльнулся и, отойдя на пару шагов назад, заглянул за дом, где в отдалении стояли неподвижно пики кипарисов. Разве в таких лесах живут ведьмы, подумал я.

— Что же вы видели?

— Это было ночью, еще несколько месяцев назад. Я проснулся, будто от того, что услышал человеческий крик, но вокруг было тихо. Тогда я подошел к окну, что выходит в сторону леса и увидел ее. Она стояла на опушке и смотрела на город, а у ног ее корчился дьявольский зверь.

— И с чего же вы взяли, что это — ведьма? Да, темнокожие до сих пор практикуют свою якобы магию, но неужели вы действительно в это верите? И что еще за дьявольский зверь?

Старик прервал свою работу и взглянул на меня так, что я почувствовал себя в ловушке.

— А с чего ты взял, что она была темнокожей? Она была голая, и кожа ее была такой же белой, как наша с тобой, даже еще белее. А зверя я назвал дьявольским лишь потому, что уж больно он был похож на человека, да только не человек вовсе.

Из уважения к возрасту солдата я сдержал просившуюся на лицо улыбку, но покинул его не без сомнений в сердце. Старик явно не был сумасшедшим, либо его сумасшествие зашло так далеко, что стало для него нормой. Уходя, я не сомневался, что он действительно видел что-то в лесу. К тому же, он уверил меня, что видел странную девушку не единожды. Возможно, это она была сумасшедшей, разгуливая без одежды ночью в лесу. Однако я не мог даже предположить, кто в моем городе мог быть подвержен такому недугу.

Тем временем болезнь стремительно распространялась. Заболела и одна из моих сестер. Что меня действительно ужаснуло, так это то, что мои мать и тетка практически отказались к ней подходить, дабы якобы не накликать на себя беду. Я старался помочь бедняжке, но много ли может сделать мужчина у постели больной женщины? Впервые я пожалел, что не выучился еще на врача и пообещал себе, что обязательно это сделаю.

На помощь мне пришла молодая вдова. Будучи другом моим и моей сестры, она не могла молча взирать на наше горе. Она явилась в наш дом с небольшим ридикюлем, разогнала неумелых служанок и собственноручно приступила к лечению Эммы. Однажды мы вместе сидели у постели бедняжки, и я стал свидетелем приготовления странного травяного отвара, которым тут же напоили больную.

— Вы тоже могли бы быть ведьмой, — с улыбкой произнес я, — с такими-то методами лечения.

— Раньше люди существовали без современных лекарств, — совершенно серьезно ответила вдова. — Господь даровал нам все, что нужно, чтобы мы могли поддерживать в себе жизнь. К тому же, лекарства ваших врачей все равно не помогают.

Она была абсолютно права. Люди умирали один за другим, кладбище полнилось свежими могилами, и только моя сестра еще держалась за тонкую нить, соединяющую ее с нашим миром. Ей не становилось лучше, но и не было хуже, она почти все время пребывала в забытьи.

Я начинал отчаиваться. По-прежнему не боясь разъезжать по городу, а порой и вынужденный это делать по нуждам семьи, я слушал и слышал лишь одно — мы все обречены. Господь оставил нас, а дьявол прислал к нам свою служанку, обитающую в кипарисовом лесу. Впрочем, как оказалось, ее видели и в самом городе. На пепелище церкви и возле домов больных, заглядывающей в окна. С каждым днем мне становилось все больше не по себе. И вот однажды, сидя у постели сестры и глядя на то, как под ее сомкнутыми веками в лихорадке вращаются глаза, я решился.

Одевшись в охотничью одежду отца и взяв с собой ружье, я дождался вечера и в вязких синих сумерках отправился в лес. Я ожидал найти что угодно, скорее даже не найти ничего, но не успело небо еще окончательно почернеть, как в том месте, где кипарисы стояли особенно плотно, а земля была особенно топкой, я увидел нечто наподобие дома. Скорее, это было похоже на сложенный из веток и мха шалаш. Его вполне можно было счесть большой кочкой, покрытой валежником, да только вот изнутри он мерцал теплым оранжевым светом.

Я стоял как вкопанный и не мог пошевелить даже пальцем. Тишина вокруг меня сплелась в плотный кокон и словно принялась сжиматься, сдавливать меня в тисках. Я только и слышал, что биение своего сердца.

Но вот вдруг зашуршали ветки, шалаш содрогнулся, и из недр его, словно младенец из утробы матери, появилось бледное, перепачканное грязью болот существо. Она одновременно была красива и отвратительна. Обнаженное тело взрослой здоровой женщины было белым, даже синеватым, словно бы не живым. Ноги, спина и руки ее были согнуты, вся поза ее напоминала позу немощной старухи, и невероятно длинные худые пальцы дерганными механическими движениями перебирали воздух. Лица ее я не видел, оно было скрыто под копной густых тёмных волос, также испачканных грязью. Она стояла склонив голову, но я чувствовал, хоть и не видел, что она смотрит на меня, изучает.

Голос ее скрипел как не смазанные средневековые петли, но я не мог разобрать речи. Она словно разразилась обвиняющей тирадой, но я понимал лишь два слова из десяти, будто она говорила на смеси разных языков или на каком-то своем, выдуманном.

Все, что я мог — это поднять руки в примирительном жесте и уведомить ее, что я ничего не понял, но вовсе не хочу ей зла. И тут в ней произошли невиданные перемены — в миг фигура ее выпрямилась и стала обольстительной. Движения из ломаных превратились в плавные и зазывающие. Она засмеялась, обнажив белоснежные зубы на темном пятне измазанного грязью лица, и запрокинула голову. Все случилось так быстро, что я не смог различить ее черт, но в том, что она привлекательна не было никаких сомнений. Страх перед пугающим существом, выбравшимся из шалаша, сменился ощущением силы, исходящей от этой женщины. Она выглядела так, будто могла сделать что угодно, все в этом мире было ей под силу — сдвинуть горы, осушить моря, стереть с лица земли целый город.

— Ты не можешь причинить мне вреда, — наконец отсмеявшись, сказала она, и сам голос ее изменился. Я понял, что раньше она всего лишь дурачилась, пытаясь меня запугать, теперь же тембр ее был низким и глубоким. — Убирайся, пока цел, и больше не приходи на мои болота.

Повинуясь неведомой силе, я послушно сделал шаг назад, но вновь остановился. Ко мне взывал голос моего разума, я должен был помочь этой женщине, ведь она явно была не в себе. Судя по всему, она жила одна в топком кипарисовом лесу. В чем-то, похожем на смесь землянки и шалаша. Она была боса и нага, в самый разгар зимы. Чем она питалась, мне было страшно подумать. Итак, мои размышления длились не более пары мгновений, но я твердо решил во что бы то ни стало вмешаться в ее судьбу. Отчасти из жалости к ней, отчасти для того, чтобы развенчать наконец глупые слухи о ведьмах.

Она словно читала мои мысли, а может быть они отобразились на моем лице. Как бы то ни было, я не успел даже открыть рта, как незнакомка снова разразилась смехом. Я бы мог даже назвать его снисходительным, если бы стал тогда подыскивать эпитеты. Все произошло в долю мгновения. Продолжая заливаться смехом, она протянула ко мне руку, и вот ружье, висевшее за моей спиной, уже находится в ее пальцах. Еще мгновение — и на моих глазах от него не остается ничего, кроме пыли, плавно оседающей на грязь под нашими ногами. Я не мог вымолвить ни слова — да и не успел бы, невидимая сила развернула меня лицом к дороге, которой я пришел и подтолкнула в спину, веля убираться.

От неожиданного толчка между лопаток я сделал несколько шагов и упал, но больше слов мне не требовалось. Поднявшись, я побежал во весь дух, даже не думая оборачиваться. Прочь, прочь от этого наваждения. Не знаю, что подгоняло меня — страх или просто шок, но я бежал так, что сердце ухало где-то в горле.

Деревья проносились мимо меня со скоростью света, и стоило мне скосить глаза, как я видел бегущую со мной вровень тень. Честно, я подумал тогда, что уже никогда не вернусь домой, мысленно попрощался с родными. В какой-то момент луна, вышедшая из-за облаков, осветила моего преследователя, и я чуть не лишился чувств прямо на бегу. Это был и человек и не человек вовсе. Его обнаженный блестящий от пота торс венчала поросшая густой шерстью шея, переходящая в собачью голову. Отшатнувшись от ужасного виденья, я споткнулся и несколько метров пролетел кубарем, а когда поднялся, оборотня нигде не было видно. Впереди, в темноте, опустившейся на землю плотным покрывалом, светился огонек — домик старого солдата. Я выбрался из леса.

Я не помню, как добрался до дома, не помню и несколько последующих дней. Меня скосила такая лихорадка, что родные было подумали, что и я пал жертвой загадочной болезни. Однако я заставил себя подняться на ноги. Я не мог есть, не мог спать, в каждом темном углу мне мерещилась то покрытая болотной грязью женская рука, то светящиеся глаза зверя. Я стал сам не свой, ходил мрачнее тучи, часами заседал в библиотеке, пытаясь понять, что же видел той ночью. Напрасно. Человеческий разум просто не в состоянии объяснить такое.

В конце концов, злясь на самого себя, я рассорился со всеми родными, как это обычно и бывает, и даже вконец испортил отношения с молодой вдовой, доведя ее своим сарказмом до исступления. Ее языческие ритуалы возле постели моей сестры стали мне омерзительны.

Окончательно меня добило известие о том, что болезнь добралась до моей возлюбленной. Ее отец прислал к нам слугу с просьбой больше не посещать их дом. Я был разбит и чувствовал, что начинаю лишаться рассудка. Смерть больше не страшила меня, к своему удивлению, я возжелал ее, была даже какая-то злобная ирония в том, что она обходила меня стороной, ведь многие, с кем я непосредственно контактировал, уже погибли.

Именно тогда, когда я был на грани отчаяния, ко мне явился он. Я сидел в дальнем углу умершего на зиму сада и лихорадочно перечитывал библию. Я собирался снова отправиться в лес и теперь искал все, что могло мне хоть как-то помочь. Сумасшедшей была та женщина или в действительности ведьмой — мне было все равно. Сердце мое почернело и жаждало отмщения.

Я услышал тяжелые шаги и нехотя поднял голову. Каково же было мое удивление, когда передо мной остановился, нервно теребя в руках шляпу, слуга молодой вдовы. Монаген смерил меня странным взглядом, в котором смешались гнев и отчаяние, а потом огляделся по сторонам, будто боялся, что нас увидят вместе.

— Ваша мать сказала, что вы здесь.

Я никак не отреагировал на эти слова, продолжая сидеть на скамье и машинально перебирать страницы библии. Появление этого человека меня рассердило. Что такого ценного он имел мне сказать, что решился отвлекать меня в момент, когда я совершенно очевидно старался остаться в одиночестве!

Монаген будто не заметил моей холодности. Еще раз испуганно оглядевшись, он опустился на скамью рядом с мной. Ноги его отбивали нервный ритм — он явно хотел что-то сказать, но не решался. Я, сгорая от злобного торжества, безжалостно наблюдал за его муками и никак не собирался ему помогать.

Наконец, спустя довольно долгое время, когда я уже заскучал, он повернулся ко мне всем телом, и я чуть не ахнул, увидев выражение муки на его раскрасневшемся лице. Его словно что-то душило изнутри, глаза налились кровью и слезились, на шее и висках вздулись вены. Он набрал в грудь воздуха, но ничего не сказал. Прошло еще пару минут.

— Чтобы убить ведьму, — голос его дрожал от напряжения. Было видно, что каждое слово дается ему с трудом. — Нужно сжечь ее сердце.

Я широко распахнул глаза от удивления, но ответить ничего не успел — ирландец вскочил со скамьи и быстрой пошатывающейся походкой направился к дому.

Вот так я узнал все, что мне было нужно. Я медлил, о чем теперь сильно жалею, хоть это и не имеет смысла. Моя сестра и любовь моей жизни умерли. Умерла мама и еще полгорода, а я все ждал, не смея пустить истину в свое сердце. Я решился, лишь когда отец заявил, что мы должны уехать, бежать, позорно опустив головы.

Без помощи Монагена у меня бы ничего не получилось, и дело было не только в его подсказке. Когда я снова явился к обители ведьмы, и она вознамерилась убить меня за непослушание, на нее из-за деревьев накинулся оборотень, и это дало мне несколько мгновений форы. Я вогнал нож в ее грудь по самую рукоять, и она замерла, будто скованная невидимой цепью. Без жалости, неумело, я вскрыл ее грудную клетку и достал блестящее от крови сердце, которое продолжало биться в моей ладони. В порыве злости, лютой ненависти, я сжал его что было сил, и ведьма на какие-то несколько мгновений показавшаяся мертвой, вдруг завопила нечеловеческим голосом и начала извиваться на земле. Тогда-то я и принял это решение. Глядя на бездыханного оборотня, к которому возвращались человеческие черты, черты слуги-ирландца, я понял, что не могу позволить ей просто умереть. Муки ада не были для нее достаточным наказанием, потому что из самого его чрева, я был уверен, она и выползла. Я не мог просто отправить ее домой.

Я снова сжал ее сердце и приказал ей подняться с земли — она повиновалась. Я приказал ей назвать себя, и она ответила мне голосом молодой вдовы. Могу ли я описать словами всю боль, ужас и отчаяние, владевшие тогда моим разумом? Не могу. До сих пор не могу и до сих пор ношу их в своем сердце. Я бы мог приказать ей воскресить всех умерших, она сказала, что может сделать это, но я не стал. Я чувствовал вину, знал, что наравне с ней был повинен в их смерти, потому что медлил и отказывался верить. Я тоже должен был понести наказание.

Мы с ней ушли и зажили новой жизнью. Многими жизнями. Мы не воровали их у других, каждый раз я изощрялся и придумывал новую. Заставлял ее умирать и рождаться. Мучил ее, заставляя забыть о том, кто она, и проживать раз за разом жалкую никчемную жизнь, которой она была достойна, и наслаждался ее страданиями. Может быть, наслаждаюсь до сих пор, не знаю, за столько лет все мои чувства притупились.

Бенджамин ненадолго замолчал, невидящим взглядом уставившись в пол, на лице его играла горькая улыбка.

— Об этом ведь не пишут книг, знаешь, о том, что делать, когда в твоей власти находится такое существо. Поверь мне, я искал, у меня было полно времени для этого. В итоге, приходилось разбираться во всем самому, и я допускал ошибки, множество ошибок... Люди все равно умирали, кажется, некоторых даже, заигравшись, убивал я сам. Выходит, за столько лет я стал ничем не лучше ее. Может быть, даже хуже.