Глава 1. Побег

Закат за окном медленно угасал, окрашивая гостиную в ржавые оттенки, будто кто-то разлил по стенам чайный гриб. «Чайный гриб - редкостная гадость» - подумала девушка, размышляя над своими сравнениями, мелькающими у неё в голове. Нет, Катрин никогда не решалась пробовать этот напиток, но её сосед постоянно показывал ей свои банки с бронзовой жидкостью, где плавала эта белая дрянь - напоминала ей внутренности, что-то столь же отвратительное. Леруа качнула головой и откинула голову на спинку кресла, лениво скользя взглядом по комнате. Пылинки, поднятые за день, теперь лениво кружат в последних лучах, цепляясь за паутину в углах.

Катрин сидела в кресле с облезлой бархатной обивкой, поджав под себя босые ноги. Книга в её руках - потрепанный томик Грозового перевала в мягкой обложке, который она купила в местной книжной лавке миссис Брайер за гроши. Страницы пожелтели, пахнут плесенью и чем-то чужим, давно забытым. Но для неё это единственный побег из мира вокруг, гниющего подобно забытому под диваном апельсину.

Пол скрипит под тонким слоем грязи, въевшейся в щели, даже когда никто не ступает по нему - старые доски живут своей жизнью, вздыхают и оседают, будто дом устал держать сам себя. Кофейный столик напротив умазан кольцами от стаканов и жиром. Пустая бутылка из-под вина лежит на боку, и если приглядеться, то можно увидеть, как последняя бордовая капелька медленно тянется к краю, не решаясь упасть.

Катрин попыталась прибраться, когда вернулась из школы. Сгребла в кучу пустые банки из-под пива, протёрла пыль с комода, где стоит фотография - она, которой было не больше годика, и мать, ещё не сгорбившаяся и не пропахшая насквозь дешёвым алкоголем, но уже с тоской и болью в глубине глаз. Но уборка в этом месте сравнима с попыткой вычерпать болото чайной ложкой. Грязь не на поверхности. Она запустила свои корни в стены, в потрескавшиеся обои с виноградными лозами, которые теперь похожи на чёрные трещины, и в пожелтевшие, как зубы, шторы. В воздухе висит запах затхлости, перегара и чего-то сладковато-гнилого.

За окном южный вечер, густой и душный. Цикады начали свое монотонное пение, где-то вдали квакали лягушки, а с реки тянет тиной. В доме же тишина, прерываемая редким потрескиванием холодильника и шорохом тараканов за плинтусом.

Леруа переворачивает страницу. Пальцы девушки слегка дрожат, но не от страха, а от чего-то другого. От понимания, что совсем скоро мать вернётся. Снова будет пить, снова будет бормотать что-то невнятное, злое или жалобное. А Катрин убежит в свою комнату и дальше уткнётся в книги, потому что только среди чужих слов можно найти что-то, напоминающее порядок.

Тишину разорвал скрип крыльца, затем последовал глухой удар плечом о дверь. Катрин вздрогнула и мгновенно захлопнула книгу. Она метнулась к дивану, сунула томик подальше в щель между подушками, где лежала парочка других книг. Дверь распахнулась с треском, будто мать могла добавить побольше силы и вырвать её с корнем.

- Где ты? - раздался хриплый голос. Женщина кричала всю дорогу до дома, ругаясь с очередным мужиком, с которым познакомилась не так давно. Недели две назад?

Катрин не ответила.

Вивьен Грейвз - а именно так звали её мать, хотя в пьяном угаре она могла назвать себя иначе - шагнула в гостиную, и в комнату ударил запах дешёвого пойла, сигарет и чего-то едкого, будто пьяницу успело вырвать где-то в кусах. Волосы, такие же тёмные, как у Катрин, висели грязными, слипшимися друг с другом, прядями. Тушь расплылась под глазами, превратив взгляд в две чёрные дыры.

- Даже свет не зажгла! - она швырнула сумку на пол, оттуда выкатились пластмассовые флакончики с косметикой, телефон с разбитым экраном и пустой бумажник. - Сидишь, как крыса в темноте!

Катрин осторожно вернулась на своё место и прижалась к спинке кресла, сохраняя молчание. Любое слово могло стать крючком, за который Грейвз зацепится и потянет за собой целую вереницу упрёков.

- Тварь... вот же тварь. Он думал, что я не замечу, что он переписывается с этой бабой? - Вивьен никак не затыкалась, слова выпадали из её рта, такие же грязные и отвратные, как вся её жизнь. Она закашлялась, проводя рукой по губам в жалкой попытке избавиться от горького вкуса рвоты, сохранившегося на языке.

Этой бабой мог стать кто угодно: официантка из бара, бывшая жена, случайная знакомая. Мужчины в жизни матери менялись, как актёры на сцене театра, но сценарий всегда оставался неизменным. Сначала сладкие обещания и комплименты, потом выпивка, дальше декорации менялись со столика забегаловки на кровать в соседней комнате. Стены едва заглушали громкие стоны и скрип кровати, а на утро постель пустела и Грейвз уходила с новым кавалером в надежде, что тот является тем самым, которого она ждала все эти годы.

В руках женщины была новая бутылка. Ещё не открыта. Значит худшее только впереди.

- Ты вообще слушаешь? - мать оказалась рядом и резко наклонилась, схватив её за подбородок. Пальцы липли, пахли табаком и чужим потом. - Ты такая же, как он! Как все они!

- Я слушаю мама. - Катрин пробормотала с легкой дрожью.

- Врёшь. - Вивьен отпустила её и поморщилась от отвращения. - Паскуда.

Женщина развернулась и плюхнулась на диван, рассматривая бутылку. Леруа знала, что будет дальше слишком хорошо. Мать налёт себе стакан, сгорбиться над столом, будет пить и тупым взглядом уставиться в телек. Потом либо уснёт в слезах, либо снова начнёт орать. Но пока Вивьен просто сидела и сжимала бутылку, будто это единственная драгоценная вещь во всём мире.

- Почему ты никогда меня не защищаешь? - прошептала вдруг сдавленно Грейвз, откупорив крышку, и потянулась за стаканом.

Катрин сжала кулаки и отвела взгляд.

Девочка не винила мать. Терпела её свинское поведение, потому что понимала слишком много для подростка. Не из книг, не из школьных уроков, а из молчаливых взглядов, брошенных украдкой, из вечной ругани соседей, из вони, окружающей на каждом шагу. Мир был жестоким и люди в нём не герои, а просто жалкие существа, которые делали всё возможное, чтобы не смотреть правде в глаза.

Дети из хороших семей могли позволить себе быть глупыми и беззаботными. Они верили в справедливость и в то, что родители всегда правы. Для них любовь - это нежность. Но другие дети, из семей подобных ей редко остаются детьми. Они учатся читать между строк раньше, чем складывать буквы в слова. Они знают, что обещания - это просто звук, что слёзы бывают разными: одни горячими и горькими, а другие театральными и липкими, как сироп. А любовь - это когда тебя бьют, а потом плачут в твои волосы, умоляя простить. Любовь - это когда мама обещает, что скоро всё измениться и она возьмёт себя в руки, но никогда не сдержит данное слово. И родной дом становится клеткой с раскрытой дверцей, которую всё равно не покинешь. Некуда.

Особенно если за окном крошечный город, где улицы знают твои шаги, где каждый вздох матери давно записан в общую книгу сплетен. Здесь нельзя просто исчезнуть. Прошлое навсегда привязывают к тебе, как камень к шее.

И да, Катрин Леруа не могла винить мать за то, кем та стала.

Мужчины уходили. Уходили, как это сделал отец перед её рождением - без предупреждения, без прощальных писем и даже без пары грубых слов, брошенных напоследок. Они просто исчезали, оставляя после себя растерзанную женскую душу и зря потраченные на них годы. Катрин замечала ни раз, как мужчины смотрели на её мать - сначала с похотливым блеском в глазах и любопытством, а потом с жалостью и отвращением. Как будто Вивьен Грейвз сама виновата в том, что сломалась.

Все они козлы.

Катрин читала газеты, листала ленту социальных сетей день за днём. Видела, как мужчины бьют своих жён, насилуют и убивают, как они смотрят на девочек её возраста с таким взглядом, от которого хочется смыть кожу до костей. Мир был устроен так, что женщинам оставалось только терпеть. А если у них не получалось, значит их можно назвать сумасшедшими и поставить на них крест.

Мама не была сумасшедшей. Мама была израненной.

Но Катрин не понимала, почему именно она должна стать её жертвой?

Девушка не просила о появлении на свет, и уж точно того, чтобы её отец навсегда покинул семью и уехал из города. Она просто была ребёнком - маленьким, беззащитным, ждущим, что мамочка обнимет её, погладит по головке и скажет, что всё будет хорошо. Но вместо этого получала синяки, крики, пустой холодильник и книги, спрятанные повсюду, иначе Вивьен разозлиться и на них, насмехаясь над дочерью и её попытками казаться умнее.

Катрин не винила мать.

Но и простить не могла.

И где-то глубоко внутри, под всеми этими мыслями, продолжала жить маленькая девочка, которая до сих пор ждала, что мама однажды проснётся, посмотрит на неё и скажет: «Прости меня. Ты не заслуживала этого».

Но Катрин знала, что этого никогда не произойдёт.

Леруа осторожно поднялась с кресла, стараясь не скрипнуть половицами. Надо было уйти, пока мать не допила свою бутылку и её гнев не разгорелся в полную силу. Но пол в полумраке представлял собой минное поле из пустых банок, смятых пачек от сигарет и осколков прошлых скандалов.

Катрин не заметила ещё одну бутылку, пока не задела её ногой.

Стекло звякнуло, покатилось по полу, ударилось о другую бутылку и разбилось вдребезги.

Девушка замерла.

- Что ты наделала? - мать взорвалась сразу.

- Я.. я нечаянно...

- Нечаянно? - повторила Вивьен и встала с дивана, едва не споткнувшись о собственные ноги. - Вечно ты всё портишь...

Материнские пальцы впились в её волосы. Леруа не успела сделать и вдоха, как боль пронзила скальп. Голова откинулась назад, шея хрустнула, и на глаза навернулись предательские слёзы. Вивьен дёрнула сильнее, вырывая прядь за прядью, будто хотела содрать с дочери кожу вместе с волосами.

- Ты всё портишь, слышишь меня? - завопила Грейвз, слюна брызнула на лицо Катрин.

Мать внезапно отпустила её, но не для того, чтобы закончить. Женщина развернулась и схватила полупустую бутылку. Та взмыла в воздух и со звоном разбилась о край стола. Стекло разлетелось веером. Острые, как бритвы, осколки рассыпались по полу, но самый крупный остался в руке Вивьен.

Катрин не успела отпрянуть. Холодное стекло прижалось к её щеке.

- Чего уставилась на меня, будто я хреновая мать? - прошипела Грейвз. - Ты хочешь, чтобы я была плохой матерью? Хорошо, милая. Я буду...

Катрин вздрагивает, широко распахнув глаза от ужаса. Весь мир сузился до этого осколка, до дрожи в пальцах матери и до капли крови, которая медленно скатилась вниз и упала прямо на блестящую грань.

Вивьен замерла на мгновение, её дыхание сбилось. Глаза, мутные от выпивки и слёз, расширились. Медленно женщина начинала осознавать происходящее и по-другому посмотрела на стекло между пальцами и на собственную дочь, стоящую перед ней с тонкой кровавой царапиной на щеке.

Грейвз бросила осколок на пол.

- Да пошло оно всё к чёрту... - выдохнула она. Голос стал тихим, словно вся ярость вытекла разом, оставив только пустоту. - Всё к чёрту... Всю эту жизнь...

Она больше не смотрела на Катрин. Просто развернулась и поплелась к своей комнате, цепляясь за стены. Ноги не слушались, но она не упала, помнила путь до спальни наизусть, даже будучи в пьяном угаре.

Дверь с грохотом закрылась и Катрин могла расслабиться.

Ну, насколько она могла после пережитого.

Девушка пошатнулась и двинулась вперёд по коридору к своей комнате. Щека горела, обстановка вокруг растягивалась и сужалась перед глазами, словно она бродила в кошмарном сне. Каждый вздох и поворот головы отзывался резкой болью, Леруа машинально прижимала ладонь к порезу. Пальцы стали мокрыми от крови, которая сворачивалась в комочки слизи и липла к коже, а рана продолжала пульсировать. Дверь комнаты маячила впереди, но казалось, что до неё тянулись километры.

Наконец, Кэтрин дотянулась до ручки, толкнула створку плечом и ввалилась внутрь. В спальне девушки царила темнота. Только слабый свет луны пробивался сквозь окна, рисуя на полу бледные узоры. Воздух здесь был другим. Только её, а оттого успокаивающим. Аромат старой бумаги и пудры, которую Лукас стащил для неё в лавке миссис Клэр.

Ноги подкосились, и девушка медленно сползла по стене. Леруа прижала колени к груди, обхватила их руками, и первые рыдания вырвались наружу. Слёзы хлынули разом, жгучие и солёные, попадая в рану. Боль стала почти невыносимой, но она не пыталась остановить мокрые дорожки, бегущие по коже.

Всё болело.

Не только рана.

Грудь сжимало настолько, что воздуха внутри катастрофически не хватало. Ком крутился в горле и давил на, дрыгающие от рыданий, стенки вокруг. Катрин сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то справиться с разразившейся внутри бурей.

- Господи... - прошептала Катрин в темноту, устремив взгляд вверх. - Господи, за что?..

Леруа сжалась в комок, прижав лицо к коленям. Рассеянно гладила себя ладонями, ткань блузки утешающе шелестела возле уха. Тепло собственного тела и дыхания, рвано срывавшегося сквозь губы, медленно успокаивает. Крики о несправедливости, слова обиды и проклятия закружились и завертелись в голове, как пугало в ветреный денёк. Но вскоре, чем меньше девушка думала и чем больше старалась отбросить произошедшее в кучу к другим мерзостям, совершенных матерью, мысли все медленнее волочились из стороны в сторону и окончательно стихли.

Катрин тяжело вздохнула и вытянула ноги, проводя пальцами по коротким волосам. Голова гудела, как это всегда было после слёз, но на душе стало полегче. Рыдания порой лучшее лекарство от навалившихся на тебя проблем, когда нет другого способа справиться с этим.

Она затаила дыхание, прислушиваясь. Мать не покидала спальни, за стенами раздавался только прерывистый храп и голоса, слившиеся в единый звук, которые доносились от телевизора в гостиной.

Это... это шанс. Если Леруа его потеряет, то может больше никогда не покинет это место.

Катрин осторожно встала на четвереньки и приблизилась к кровати. Жёсткий ковер впивался ворсинками в колени, половицы скрипнули, когда девушка наклонилась ниже и заглянула вниз. Её ресницы затрепетали, нос защекотало от пыли и она поспешила зажать его пальцами, сдержав чих. Свободной ладонью же Леруа пошарила в темноте. Пальцы скользнули по шершавой поверхности и подцепили паутину. Она одернула ладонь, побледнев, и покрутила пальцы перед лицом в надежде, что никакой паук не решил по ней полазать, после чего продолжила поиски под кроватью. Где-то там, в глубине, должна была лежать сумка... Вот! Вроде бы она. Катрин наткнулась на грубую ткань, нащупала ремешок сумки и потянула на себя. Сумка всегда тщательно пряталась плотно свёрнутая вдвое и перетянута бечевкой. Леруа развязала её с трудом, узлы не хотели поддаваться сразу, и заглянула внутрь.

Там лежали деньги, цена которых определялась не определённой напечатанной цифрой, а изнеможением, что впитывается в кожу и въедается в суставы.

Они собирала их по крупицам, как нищая крошки. С первого дня этого лета.

Первые монеты Катрин заработала, разнося почту. Старик Будро, с лицом похожим на сморщенный чернослив, платил девочке гроши и при этом щипал за мягкие бока, что-то бормоча сквозь почерневшие зубы. Она старалась не обращать внимания и мило улыбаться, потому что иначе мужчина взял бы на её место кого-то другого. У неё не было право на брезгливость.

Потом был хлопок.

Поле под палящим солнцем, спина, согнутая в три погибели, пальцы, изрезанные сухими стеблями. Белые коробочки лопались, выпуская мягкие волокна, которые любили цепляться за её одежду. Хозяйка фермы, миссис Смит, отсчитывала ей деньги с неохотой, будто отрывала каждую купюру от собственного сердца.

А ещё бар.

Ничего кроме дрянной музыки, пятен пива на полу с осколками стекла после драк посетителей, болеющих за разные команды в футболе, и хохота подростков. Леруа мыла стаканы, подметала окурки, вытирала столики, заваленные объедками. Иногда кто-то из пьяниц забывал деньги на столе или просто мог обронить, тогда она быстро хватала их и засовывала в карманы. Ей нужнее.

Катрин понимала, что не может вечность жить рядом с матерью, иначе сгниет как она. И сегодняшний вечер стал последним толчком к новой жизни.

Обувь стояла у порога. Леруа присела на корточки, одной рукой придерживая сумку, другой натягивая кеды на босые ноги. Ткань грязная, а подошва настолько тонкая, что девушка ощущала каждую неровность пола. Шнурки затянула туго и решительно, готовясь к предстоящей дороге. Ветровку она сорвала с гвоздя, вбитого в стену вместо вешалки, и натянула без колебаний. Застегнула молнию, подняла воротник и перекинула ремешок сумки через плечо, забрасывая внутрь телефон с зарядкой и книгу, которую ей подарил на прошлой неделе Оливер. Марлоу всегда был славным парнем, хоть местные и смотрели на него косо, после того как тот сбежал от отца священника и поселился в трейлере у реки. Эта книга была новая, в плёнке, такая красивая.

Катрин замерла у двери, чтобы убедиться, что мать не успела проснуться. Нет... Тишина... Девушка прижала сумку к животу плотнее, опасаясь звона монет, и открыла дверь.

Леруа сделала шаг. Потом ещё один. Она шла с закусанной до боли губой, ступая на носки, будто крадучись по тонкому льду. Девушка набрала полную грудь воздуха, толкая локтем входную дверь и створка с глухим скрипом отъехала в сторону. Ночной воздух ударил в лицо, щекоча разгорячённую кожу по краям раны на щеке.

Свобода.

Катрин шла туда, где свет в окне горел до рассвета. К Лукасу и его семье, потому что это был её единственная надежда найти дом. Настоящий дом, а не просто стены, в которые можно вернуться после школы и ждать момента, чтобы покинуть их вновь.

Монтгомери имел репутацию странного паренька. Не от мира сего. Он говорил резко и отрывисто, да ругался похуже всякого моряка. Лукас был нелюдим, грубым. Мог огрызнуться просто потому что устал или не хотел объяснять очевидное, после чего никогда не извинялся. Но Леруа никогда не воспринимала его поведение близко к сердцу. Она знала, что под колючей проволокой, обвивающей друга, скрывается что-то другое.

И он всегда заботился о ней. Защищал... Правда по-своему.

Не смазливыми словами, не нежными жестами, не мягкими поцелуями. Скорее, Лукас начинал лаять на всех, кто посмел посмотреть в её сторону, и мог поднять руку на ублюдков, которые издевались над ней, без страха встретиться с последствиями.

Как-то раз сын местного учителя, чувствовавший себя безнаказанным в стенах школы, зажал Катрин в коридоре и перед всеми начал обзывать жирной коровой. Лукас проходил мимо и замер, бросив на собравшуюся вокруг толпу обжигающий взгляд. Все расступились в страхе, не зная чего ожидать от чудака, но Монтгомери не стал размахивать кулаками сразу. Сначала он просто приблизился, взял парня за шиворот и тихо объяснил, что если тот когда-нибудь скажет подобные слова снова, то ему придётся заново учиться жевать. В ответ обидчик Леруа засмеялся - и тогда Лукас разбил ему нос. Да, шериф мог бы привлечь Монтгомери к ответственности после такой выходки, но разве ему хотелось возиться с драками подростков?

И Катрин было весело с Лукасом.

Он знал каждый заброшенный дом в округе, каждую дыру в заборе, через которую можно пролезть. Иногда они прятались в заброшенной церкви, а если Монтгомери пребывал в хорошем настроении, то мог потащить её на старую фабрику. Парень показывал ей ржавые механизмы и рассказывал, как они работали. Его голос становился живым, быстрым, и Леруа слушала с улыбкой, даже если не понимала половины терминов.

А ещё его шутки заставляли её смеяться до слёз.

Саркастичные, едкие, иногда злые - но всегда точные. Лукас подмечал абсурдность всего вокруг, начиная с тупых вывесок и заканчивая лицемерием городских сплетниц. И Катрин, которая обычно молчала, рядом с ним вдруг обнаруживала, что она умеет улыбаться.

Его родителей же девушка могла назвать своей тихой гаванью.

Маргарет всегда находила время, чтобы накормить Леруа пирогом, когда та забегала в гости после прогулок с её сыном. Никогда не лезла с расспросами про синяки, про пьяные крики, доносившиеся из дома девочки. Просто ставила перед ней тарелку с фирменным блюдом из старой книги рецептов, а потом незаметно подкладывала ей в карман сверток с бутербродами, чтобы было чем перекусить по дороге. Женщина гладила Катрин по волосам, когда та засыпала на их диване, и никогда не будила.

Джон, отец Лукаса, в прошлом был военным - не героем, не офицером, а простым сержантом, который вернулся домой без медалей, но с железной дисциплиной в крови. Мужчина поднимался в пять утра, не брал ни капли алкоголя в рот, редко курил и не терпел нытья. Лукасу доставалось за каждый промах от отца, но никогда не без причины. Катрин он тоже не жалел, но когда она приходила с очередной ссадиной, то смягчался и говорил сыну:

- Если этой девочке снова будет плохо - приводи сюда. Без разговоров.

Катрин продолжала свой путь. Воздух гудел от цикад, их стрекот сливался в монотонный, почти гипнотический гул. По краям дороги, там, где гравий переходил в сырую канаву, стояли кипарисы - чёрные, корявые, со мхом, свисающим, как клочья гнилого тюля. Их корни уходили в стоячую воду, где уже шевелились ночные тени, а на поверхности плавали отблески луны.

Леруа шла быстро, едва не переходя на бег. Что если кто-нибудь бродит в ночи? Южная жара обволакивала её, как мокрая простыня. Ветер, редкий и ленивый, шевелил листья магнолий, и те показывали бледные изнанки. Вдали светились окна домов, за ними разворачивались жизни десятки других людей. Несколько из них правда давно покинуты или их одинокие хозяева умерли - одни заколочены досками, другие с разбитыми стёклами, в которых отражались клочья облаков.

Дорога петляла между заброшенными участками, где ржавые ограды едва держались на покосившихся столбах. Впереди, за поворотом, начинались поля Лукаса. Ферма стояла, как островок порядка посреди южного хаоса - выбеленный дождями двухэтажный дом с широким крыльцом, подпёртым массивными колоннами. Краска, хоть и потрескавшаяся кое-где от влаги, была свежее, чем у соседей, а тёмно-зелёные ставни плотно прилегали к рамам. Джонатан Монтгомери не терпел расхлябанности. Это чувствовалось во всём: в ровных досках забора, в аккуратно подстриженных кустах гортензии у входа, в том, как даже почтовый ящик стоял без перекоса.

Двор утрамбован чистым гравием, без сорняков, пробивающихся сквозь щебень. Сбоку, под навесом, стояли инструменты - лопаты, с начищенными черенками, топоры, повешенные на крюки ровным рядом. Куча дров сложена у сарая не как попала, а крестовинами, будто старик выстраивал их по линеечке.

Сам дом дышал теплом. Через приоткрытые окна кухни лился жёлтый свет, а из трубы поднимался ровный дымок. Запахло жареной кукурузой и копчёностями, отчего в животе Катрин заурчало. Чёрт, она совсем ничего не ела - сегодня дома её встретил пустой холодильник. Где-то за домом, в загоне, тихо переступали копытами лошади, а с заднего двора доносилось мерное постукивание - насос качал воду из колодца.

Леруа остановилась перед дверью и робко постучала. Она замерла, сжимая потрёпанные швы сумки до побелевших костяшек пальцев. За занавесками мелькнула тень, потом раздались тяжёлые шаги. Ей открыли и на пороге Катрин встретил Джон. Седые волосы на висках, морщины рассыпались по всему лицу, на переносице дужка круглых очков.

Он не произнёс ни слова. Только оглядел девушку - растрёпанные волосы, дрожащий подбородок, свежий багровый след на щеке - и тяжело вздохнул. Одним движением отступил в сторону, пропуская её в дом.

- Маргарет! Лукас! - крикнул он через плечо.

И едва Катрин переступила порог, из глубины дома донесся торопливый шелест юбок и лёгкий звон качающихся бусин.

- Господи Иисусе! - Маргарет вышла из кухни, вытирая руки об передник, и вскинула их вверх, чтобы схватиться за грудь при виде девочки. Её круглое, доброе лицо, обычно румяное от печного жара, побледнело. - Катрин, дитя моё...

Женщина бросилась вперёд, не обращая внимания на то, что поздний ужин остался на плите без присмотра, и обхватила девочку за плечи.

- Что ж это такое... - её пальцы, шершавые от работы, но нежные в прикосновении, осторожно коснулись раны на щеке. Глаза Маргарет наполнились слезами. - Джон, не стой столбом. Неси воду и чистую тряпку!

Она уже вела Катрин к кухонному столу, приговаривая под нос то ли молитву, то ли ругательство в адрес Вивьен Грейвз, что посмела поднять руку на ребёнка снова. Ещё и таким чудовищным образом.

- Сиди, солнце, сиди... - Маргарет усадила её на стул с мягкой, белоснежной подушечкой. - Теперь всё будет хорошо, слышишь?

Леруа рассеяно кивнула и криво улыбнулась, пытаясь выразить благодарность к заботе, вновь проявленную ей. И вот, кухня с ароматом горячего хлеба и яблочного джема вдруг стала самым безопасным местом на земле. Маргарет суетилась, едва не роняла ложки и посуду, а её тёплые ладони то и дело касались Катрин - поправить волосы, погладить спину, протянуть чашку чая в руки. Как же Лукасу повезло с матерью... Жаль, что парень не всегда это понимал и ценил.

- Вот так... вот так, родная... - Монтгомери шептала, пока прикладывала к её ране ткань, пропитанную настойкой с ромашкой. Леруа на мгновение позволила себе помечтать, что это её собственная семья, но мысль принесла больше боли, чем радости.

Тем временем Лукас покинул свою комнату и спустился вниз. Он стоял в дверном проёме, его фигура заслоняла свет из коридора. Он не говорил ничего, просто смотрел на Катрин. Поза парня была небрежной, почти вызывающе расслабленной. Руки в карманах, одна нога скрещена над другой... Но челюсти сжались стоило ему заметить алую полосу на щеке подруги.

Вот же мразь. Эта мысль крутиться в голове парня. Он не может отвести взгляд от заплаканного лица Леруа и ему хочется разнести весь её проклятый дом, оставленный позади. Его пальцы сжимаются в кулаки, пока Лукас представлял, как мог бы врезать её пьяной мамаше стулом... Нет, Монтгомери, хватит. Получается слишком жестко даже для него. Стоит сосредоточиться на Катрин... Только Катрин имеет значение.

Внезапно, резким движением, он расстегнул пуговицы на своей клетчатой рубашке и снял. Теперь на нем осталась только чёрная футболка с полустертой гиковской надписью и силуэтом пиксельного дракона.

- На. - бросил Лукас, швырнув рубаху Леруа.

Та упала ей на колени, сохранившая тепло. Она поднесла ворот к носу, вдыхая знакомый запах бензина, древесной стружки и чего-то его, а после натянула на плечи. Её фигура утопала в большой одежде, от чего Катрин почувствовала себя уютно.

А Монтгомери уже шагнул за её стул, словно сторожевой пёс. Встал настолько близко, что острые колени могли касаться спины девушки. Длинные пальцы обхватили её предплечья, не сжимая и не отпуская. Как бы проверяли, что Катрин цела. На месте. И его.

- Чай остывает. Пей. - пробурчал он в её макушку, борясь с желанием оставить поцелуй на тёмных волосах.

Маргарет и Джон ненадолго переглянулись.

Мужчина нахмурил брови, замечая не в первый раз как его сын касается девочки. Как его взгляд, всегда расфокусированный, будто смотрящий сквозь мир, теперь прилип к профилю Леруа. Парень бы убил за неё, в этом сомнений не было. И именно это пугало.

Женщина, напротив, смягчилась. Её материнское сердце знало, что Катрин - единственное, что вытаскивало Лукаса из его вечного одиночества. Когда она рядом, он меньше громил сарай в приступах ярости, реже пропадал на сутки в лесу, почти не дрался.

Её мальчик любил Леруа.

Или был одержим?

Разница была тонка, как лезвие.

Маргарет Монтгомери оставалось только молиться. Пусть он просто защищает Катрин и не перейдёт черту разумного.

Пусть Катрин никогда не будет бояться его.