Глава 8: Творчество Секко

19 апреля, за час до обеда.

Сегодня доктор не объявлялся, я даже не видела его на коридорах и в комнате отдыха. Может, у него выходной, а может, в отпуск ушёл?... Я почувствовала, что мне, почему-то, пусто без него, словно нет больше моего исцелителя, моего сердечного друга... Все процедуры, по счастью, были пройдены до обеда. Он специально расставил их в такое время, чтобы я была свободна весь оставшийся день...

Я поняла, что без него мне не так интересно находиться в этой белой тюрьме умалишённых, несчастных, обиженных и бешеных мучеников жизни, кроме него и того паренька из восьмой палаты никто и ничто не заставляло меня улыбаться и чувствовать себя не одинокой. Сидя на скрипучей койке, я смотрела на свои ноги в розовых носочках с вишенками. Тоска и опустошение терзали мою душу, не давали мне покоя, пусть и вокруг стояла абсолютная тишина. Взгляд мой бесцельно метался по комнате, из одного белоснежного угла в другой, из другого - в третий...

В тумбочке лежал мой забытый альбомчик в компании с пеналом. Игра «змейка» на моём телефоне мне уже порядком надоела, и я подумала: «Почему бы не дать волю карандашу? Почему бы не взяться за искусство вновь и не воспроизвести шедевр?». Уверенно и с большим вдохновением я выдвинула шкафчик тумбочки и достала свои скудные художественные инструменты, торопливо открывая чистую страницу альбома. Сначала у меня была мысль нарисовать нечто милое и забавное, вроде компании детишек, играющих в мяч на булыжной мостовой, или попугайчика с оливковой веточкой в клювике... но руки будто перестали слушаться меня и выводили, что только им угодно. Сначала голову, затем шею, широкие плечи, ключицы, уши, волосы... На мужском лице с явно выраженными скулами появились крупные глаза, прямой, узкий нос и пухлые губы, изогнутые в лёгкой полуулыбке. Так, вместо очаровательных ребят или птички, на шершавой, плотной бумаге вышел образ Чокколаты, причём настолько точный, что сперва его можно было принять за обесцвеченную фотографию. Его очи, глубокие и сверкающие, словно пара чистых изумрудов, смотрели на меня по ту сторону листа. Моё богатое воображение воспользовалось столь сладостным моментом и заставило картинку улыбнуться мне и встряхнуть головой, поправляя длинные волосы, густые, словно ягодный куст, зелёные, словно спелое авокадо, сферические кончики, словно бубенцы на шапочке рождественского эльфа... Из моего голубого, как летнее небо, глазика, выкатилась слезинка и упала на руку, сцепившую в пальцах карандаш.

- Где же Вы, доктор?... - вздохнула я, чуть не плача.

Печальную тишину прервал скрип открывшейся двери. Странно, погода за окном стояла тёплая, лишь приятный бриз просачивался через открытую форточку в комнату, освещая её солёным морским запахом. Говорят, что прослушивание шума волн и употребления морского воздуха и соли очищает и укрепляет организм.

Я отложила альбом на подушку, стряхивая с полосатой юбки кусочки грязной резинки, что ранее работала над корректировкой рисунка. Выглянув из-за стены, я заметила Секко, ворвавшегося ко мне без стука и тревожно закрывающего дверь на замок, привстав на согнутых коленях. Он обернулся, подобно соколу, резко повернувшему голову в сторону добычи, и сиганул мне под ноги, умоляющим голосом бормоча:

- Только ничего... Не надо говорить...

Без предупреждения он схватил меня за запястье и затащил в постель, нервно оглядываясь и прислушиваясь, стреляя глазами в самых разных направлениях.

- Что случилось? - в недоумении задала я вопрос, совершенно справедливый в нынешней ситуации.

- Я пришёл... Проведать тебя... Этот психованный медик больно часто к тебе наведывается... Гад, я давно на него глаз положил... - рычал Секко, с каждым словом сильнее и сильнее сжимая мою шею в объятиях, словно кто-то пытался меня у него отобрать. Из-за спины он вытащил принесённую им записную книжку, ставшую хранительницей его творений.

- У меня есть для тебя подарок... - голос юноши смягчился, а щёчки, слегка округленькие и бледные, порозовели. Он всучил мне свой «сборник шедевров» и опустил головку, будто мальчишка, получивший двойку.

Я повертела в руках книжечку, облачённую в чёрную кожаную обложку и открыла крошечную квадратную страничку, которую обтягивала резиночка, служившая закладкой и заглушкой для страниц, чтобы те не раскрывались, когда не положено. Пёстрый, поистине пылающий листочек бумаги ударил мне в глаза, да так ярко, что пришлось протереть их рукой.

- Какая прелесть! - похвалила я Секко до того, как он аккуратно отделил страничку от корешка книжечки и расположил его на моей ладони.

- Это я тебя изобразил... - скромно промычал парнишка, застенчиво улыбаясь и пряча лицо в ладошках, - я даже нарисовал свою любовь к тебе, Джу-Джу...

Взглянув на рисунок, можно было отметить, что выглядел он... Не совсем тепло и мило. Но зная, насколько Секко сентиментальный и обидчивый, я решила придержать своё мнение при себе. И эту страничку вырвал художник, щедро отдавая мне и зажимая её в моей ладони вместе с предыдущей.

- Я не особо хорош в этом, да? Но я очень старался ради тебя... Тебе ведь нравится... Правда?...

Губки его задолжали, а тоскливые фиолетовые глаза устремились на меня сверху вниз. Хрупкая спинка его ссутулилась от неуверенности, из-за чего он стал выглядеть ещё меньше и беспомощней. «Несчастный мальчик...» - жалела я его и гладила по затылку, успокаивая и давая зелёный свет на продолжение его художественной деятельности.

- Ты такая красивая... - прошептал Секко, обхватывая мои щёчки холодными, бледными руками, - Повезёт же кому-то...

- Почему «кому-то»? Разве ты настолько не уверен в себе?...

- Взгляни на себя, Джу-Джу. Какая ТЫ, и какой я... - в доказательство своим горьким словам больной раскрыл книжечку, нетерпеливо шурша страницами, и остановился на одной из них:

- Теперь ты понимаешь?... - обиженно, и даже немного злобно попытался он разубедить меня, - Видишь?...

Рисунки моего нового друга отчётливо кричали о нездоровой психике парнишки. Впрочем, рисовал он совсем недурно, я бы даже сказала, красиво... Но малец был настолько зажат, настолько закомплексован, что солгал сам себе и превратился в чудовище в своих же глазах...

Детство Секко было далеко не завидной порой в его жизни. Отец бил и унижал мальчика, портил его вещи и рисунки, на тот момент ещё корявые и неумелые. Мать его погибла молодой красавицей от рук ублюдка, вспоровшего ей брюхо во тьме ночной. С тех пор, отец, любивший и заботящийся о ней от всей души и сердца, начал пить. Очень много пить. За день мужчина мог выжрать до трёх бутылок спиртного, а ночью, когда звёзды зажигались на чёрном южном небосводе и Неаполь засыпал, ребёнок подвергался побоям и издевательствам. На старых синяках появлялись новые, хрупкие, худенькие коленочки и локти вечно были ободраны до мяса. Жестокий пьянчуга не позволял несчастному мальчику ухаживать за ранами и прятать их, желая выставить сына на посмешище перед сверстниками. Больное, разбитое и беспомощное состояние Секко повлекло за собой дразнилки, насмешки и сплетни детей, но малыш не смел признаться в страшной правде, понимая, что это может стоить ему костей, нет, жизни. Так и слонялся бедный мальчишка по улицам, выпрашивая копеечку у каждого приличного человека, проходящего мимо. Он хотел есть и пить, но знал, что если вернётся домой - вряд ли уже выйдет оттуда... Прошёл год, два... Мальчик вырос, и с каждым днём его ненависть к отцу становилась больше и ужаснее. Сначала он начал мочиться по углам помоек и собирать лохмотья и всякую дрянь, которая только ни валялась на дороге, а потом и вовсе прекратил являться домой, когда отец не спит. Наблюдая, как вдовец отправляется за новой бутылкой, мальчик бежал в страхе по булыжным перекрёсткам, как можно дальше, как можно скорее... Он пытался подружиться с беспризорниками, живущими у свалки за городом, но понял, что эти дети, так же, как и он, обиженные жизнью, такие же гадкие, как и его собственный родитель. Делать нечего, пришлось поселиться одному, в глухом закоулке на краю Неаполя в районе старых домов, в которых уже давно никто не жил, а сами здания шли под снос. Притащив грязный, рваный матрас Бог весть откуда, малыш обустроил себе собственный дом в старой деревянной развалюхе. Маленькие окошки, заколоченные почерневшими от времени досками, пропускали сквозь себя скудные лучики света. Эти тонкие, золотые лучики были единственной отрадой Секко после пробуждения. Однако, всякий раз, когда животик мальчика урчал, прося пропитания, тот возвращался домой ранним утром, выгребая из холодильника всё, что мог унести с своей дырявой сумочке. Вскоре суровая уличная жизнь заставила мальца пойти на преступление: стащить у старого интеллигента на базаре бумажник, полный крупных купюр, каких он в жизни не видывал. Так, крадя у одного и продавая другому, Секко скопил деньжат и поступил в школу для детей из неблагополучных семей. Высшего или среднего образования не имеет. Живёт в каморке на востоке Рима, пользуясь наследством, завещанным ему покойным отцом-забулдыгой. Вот так прошло детство ныне сумасшедшего юноши, оказавшимся заточённым в стенах каталажки для несчастных людей, побитых жизнью и обществом.