Глава 36

Как только бумажка оказалась у  меня на руках я не думала медлить, я поняла, почему мы ни разу не пересеклись. Мы были в разных корпусах, у которых имелся общий переход, но разные столовые. Мы не пересекались даже на обедах, потому что не было такой возможности. И тут я задумалась, а если бы мы встретились, узнала бы я ее?Внутри не было четкого ответа да или нет. Крепко сжимая бумажку, я пошла в корпус, в котором была лишь раз. Я не знала, пустят ли меня к ней, я не знала, что с ней, в каком она состоянии и не понимала, что хочу добиться. А когда я оказалась у двери нужной мне палаты, по телу пошли мурашки, и я почувствовала накатывающее чувство тошноты. Меня начало знобить, что-то внутри противилось тому, чтобы рискнуть нажать на дверную ручку, но я все же это делаю.Небольшая палата, где расположено две кровати, одна и которых пустует, в то время как на другой черноволосая девушка что-то рисует, положив блокнот себе на колени. Ее волосы, в отличие от моих, не длинные, а обрезаны по плечи рваными клочками, будто это было сделано кое-как и на спех. Они закрывали часть ее лица, но как только раздается звук открывающейся двери, она незамедлительно поднимает взгляд вверх, сталкиваясь взглядом с моим. Да. Я бы точно узнала ее. Ее темно-карие, ближе к черным глаза, слегка раскосые смотрели в мои. Не испуганно, не удивленно. А напротив, смиренно, будто она ожидала этого каждый день.Пока она совершенно спокойно смотрит на меня, внутри меня творится целый разгром. Я хочу закричать, упасть перед ней и молить о прощении. Я хочу задать миллион вопросов о том, почему она здесь, ведь обрывки моих воспоминаний так расплывчаты и возможно обманчивы, что я даже не знаю, с чего начать. Я не знаю и не могу проронить и слова, но…

— Наконец-то тебе хватило смелости, — выдает она то, чего я совершенно не ожидала. Ее голос грубоват и холоден. Совершенно не тот, который запомнился мне, и который я слышала во снах. Ее взгляд подобен стали, и мне кажется, что в ее глазах зияющая бездна. Тьма, которая утащит любого.

Я хочу что-то сказать, но как только я приоткрываю рот, я чувствую подступающие слезы.

— Закрой дверь. Моей соседки пока нет, поэтому говори, что хотела.

Она говорит так холодно, что это делает мне больно. Я все же закрываю за собой дверь, но все также стою на месте, поправив больничные шорты и футболку.

Она ничего не говорит, выжидающе смотря на меня, а я словно застыла. Мне кажется, что любое произнесенное мною слово будет ошибкой. Мне кажется, что я не достойна с ней говорить и я знаю, что никогда не винила себя так, как сейчас, стоя перед ней.

— Я не знала, что ты тут…  Первое, что удается вымолвить мне, и это звучит так тихо и так разбито. Она на какой-то момент улыбается, так уловимо и так незаметно, как Эмили тогда.

— Она тебе говорила, что я тут.

— Нет… она... говорила загадками, я не понимала…

Я пытаюсь оправдаться, но ведь это и была чистая правда. Все мои слова сейчас.

— Все ты понимала. И ты знаешь, но лжешь себе. — Тебе было страшно! Ты просто жалкая трусливая засранка, — резко выплевывает она, но я не пытаюсь этого отрицать. Я чувствую, где-то в глубине я чувствую, что она права.

И тогда, когда ты меня бросила, навалив кучу обещаний. И тогда, когда обещала оплатить лечение. Все это, все-все ложь, Аня. Тебя ведь так зовут теперь?

Я никогда не слышала столько ненависти и горечи в голосе. И я не понимаю, что натворила. Я не знаю, но понимаю, что я ее бросила тогда, когда была ей так нужна.

— Я этого не помню, — бормочу я, желая продолжить, но она перебивает:

— Смешно! Ты даже про родную сестру забыла и ту гору обещаний….

— Нет. Ты не понимаешь, я потеряла память, — резко перебиваю я и пытаюсь собрать все свои силы в кулак.

И тогда я на какую-то долю секунды замечаю растерянность на ее лице, и она хмурится.

— Единственное, что я помню – день, когда я сбежала. Когда я… — хочу произнести, но боюсь.

— Когда ты убила его, — заканчивает она за меня, а я уже не так удивляюсь. Передо мной находится человек, который знает каждый мой поступок. Знает все мои уязвимые месте и знает меня лучше, чем я сама. Меня это пугает до дрожи.

— Я не помню ничего, после того, как меня сбили сразу же, после того, как я сбежала. Лишь во снах я улавливала какие-то обрывки своего прошлого. Я видела тебя, Ясу, — говорю я и решаюсь подойти чуть ближе. Я тяжело сглатываю, но бороться со слезами даётся труднее.

— Та татуировка на моем плече. Под моим чехлом была открытка с поздравлением от тебя и я… я видела сон, где была ты, кровь и то, как я сдала тебя в дурку. С того момента как я увидела этот сон я была убеждена, что я что-то натворила и сдала тебя, что я чудовище, что я… — поток слов прекращается в один момент, и я в отчаянии хватаюсь за голову.Я не смотрю уже на нее, мне страшно. Мне страшно и впервые не хочется убегать. Мне хочется принять вину и заслужить наказание.

— Я нахожусь здесь, потому что у меня шизофрения. А сдала ты меня потому, что я в приступе галлюцинаций начала творить жесть и поранила себя и кидалась и на тебя. Дурка была неизбежностью, но тогда ты сильно винила себя.  Даже за пару недель до твоего побега ты все еще винила себя. Но да, ты чудовище, — ее голос также холоден. Но будто что-то меняется. Когда я решаюсь посмотреть в ее глаза, будто вижу жалость и что-то еще, чего я не видела ранее, но то, что было во снах.

«Но ты все еще чудовище, Томико», — мое имя произнесённое ею не режет мне слух так, как от остальных, но что-то неприятно ноет.

— Ты мне сказала, что устроишься на работу, что будешь помогать семье и что поможешь с тем, что обеспечишь мне хорошую клинику. Да черт! Я даже не в этом тебя виню, я виню тебя в том, что ты меня бросила. Ты бросила меня, решив убить какого-то мужика. Ты насрала абсолютно на всех! – восклицает она, и я знаю, что она злится и ненавидит меня за это, но я… я не могла ничего ответить, кроме как:

— Но я этого не помню. То, что я делала — я не помню, и я не могу ничего сказать, я… —  все ближе подхожу к ней и в один момент я присаживаюсь на колени прямо перед ней, смотря на нее снизу. Я не заслужила быть наравне с ней. Я будто стояла на смертном одре, прося моление у Бога. В данный момент она и была тем, у кого я жаждала получить искупление.

— Даже если ты этого не помнишь, это все — была ты. И даже если бы в данный момент было бы- что-то такое — ты поступила бы ровно точно также! Ты ничуть не изменилась, Томико. И я знаю точно, что ты убивала еще, и  я не виню тебя за это, так как мне абсолютно плевать на чужих мне людей. Но ты бросила меня, отца и мать, предпочитая месть, а ради чего? Даже если ты планировала вернуться после того, как сбежала. То что? Кому ты сделала бы легче? Тем, что находилась бы вдали от семьи? Тем, что не была бы рядом с семьей?

— Я… это было так случайно всегда… — бормочу я и хочу взять ее за руку, однако легонько касаюсь ее тыльной стороны ладони, но не решаюсь на большее. Я будто не достойна, но так хочу…

— Перестань ты лгать себе! — ее лицо кривится, а после вновь становится каким-то отчужденным. – Все что ты делала — никак не импульсивные поступки! Ты лжешь себе, лжешь, лжешь и лжешь! Все что ты делала – было хорошо спланировано не за день и не за два. О каждом убийстве ты думала заранее, продумывая все до мельчайших подробностей и учитывая последствия.

Я знала, что она видит меня насквозь, когда слушала все то, что она говорит и, не отводя взора, смотрела ей прямо в глаза. В глаза другого цвета, но в них я видела свое отражение.

Если бы кто-то другой все это сказал мне прямо в лицо — я бы его заткнула, накричала и послала бы к чертям подальше. Но ее... Ее я слушала, и слеза одна за другой стекала по щеке, пока жуткий испуги боль таились в моих глазах. Я принимала эти слова, словно стояла и ловила пули, смотрела, как она раз за разом вонзает в меня острый нож.

И тогда слеза стекает по щеке и мне уже становится абсолютно плевать на все. Я решаюсь и беру ее руку в свою, крепко сжимая.

— Прости… прости меня, прости, — говорю я и готова повторить еще миллиард раз.

На какой-то момент она замолкает, и отводит взгляд вниз, смотря на наши руки, но не убирает свою.

— Когда ты сбежала, мать что только не думала. Она мысленно похоронила тебя. А тетю посадили в тюрьму. Ни за что. И я это понимала, ведь я предельно точно знала, что это ты убила его, и во мне не таилось и капли сомнения.

— После этого все покатилось и стало хуже Матери становилось хуже, с ее сердцем стали проблемы, а папа… — она умолкает, и я вижу блеск в ее глазах. — Мы убеждены, что трагедии не случаются с нами пока на наших глазах не умрет кто-то из близких, пока тебе не скажут что-то действительно ужасное. Именно тогда, когда впервые что-то случается, то приходит понимание неизбежности. Именно тогда ты осознаешь, что даже родители не бессмертны и все что у нас есть — лишь временно. Когда я была маленькой, то думала, что все вокруг смертны, кроме моих родных и любимых людей. Я думала, что они бессмертны и держат это в секрете. Ты не помнишь, но когда-то я тебе об это рассказывала. Я не верила, что в один момент это произойдет, и я увижу кого-то в гробу..

Она не говорит прямо, я знаю, что эти слова дадутся ей с большим трудом, но я четко понимаю, что случилось с папой.

— У него случился инфаркт. Он начал больше работать, он много переживал. Со временем как-то начинаешь смиряться, когда слишком много кошмара происходит в твоей жизни. Ко всему привыкаешь, хоть и порой не сразу. В конце концов, у меня была надежда – я ждала тебя. Я верила, что ты не настолько сволочь, но… тебя не было. Господи, знала бы ты, как я тебя ненавидела все это время, — говорит она с такой болью и горечью, а мне так невыносимо хочется обнять ее и не отпускать. Но в то же время это же я все и разрушила.

— Знаешь, мне всегда было жаль маму… — она начинает говорить про маму, и слеза за слезой продолжают скатываться по щекам, и я чувствую, как леденеют и  слегка немеют кисти моих рук. Она все также не смотрит на меня, смотрит на то, как я крепко сжимаю ее руку, продолжает:

— Каково ей? Две дочери, одна из которых страдает шизофренией, которая передалась от оцта, только… в более тяжелой, гораздо в более тяжелой форме. А он даже не говорил ей это. А вторая дочь? Вторая дочь резко пропадает и она не знает, считать тебя умершей или что еще…? А потом в один из дней она встречает тебя и думает, что сошла с ума… Да, она приходила ко мне и рассказала все это. – А ее родная дочь снова струсила и сбежала, как последняя мразота. – Томико, неужели это было так сложно? Хоть раз перестать быть чудовищем? – вопрошает она и вновь смотрит мне в глаза и которых стекает скупая слеза.

Я чувствую, как дрожит моя губа, и я хочу что-то сказать, но не могу. Внутри меня разрывается и все, чего я хочу сейчас – исчезнуть.

— Ты можешь меня убить, — прямо говорю и отвожу взгляд в сторону. Я не могу, я не могу, не могу смотреть в ее глаза!Она опешивает от того, что я говорю и замечаю, как ее рука слегка усиливает хватку.

— Что?

—  Я… не знаю, я найду как… ты можешь сама лично убить или я сама, но я трусливая засранка, ты права, – неравно усмехаюсь я. Мне хочется дать ей нож или пистолет, чтобы она прикончила меня прямо здесь. Что, если это и есть мое искупление…?

— Я найду как. Ты только попроси, о чем угодно.

И тогда вместо слов я получаю с размаха жгучую и резкую пощечину.

— Господи, да замолчи! Перестань нести чушь! Ты правда все еще не поняла? Ты правда все еще не поняла? Не сделаешь ты лучше этим никому! Ни мне, ни матери, ни кому-либо еще! Да! Да я ненавижу тебя за все то, что ты натворила, я ненавижу тебя каждой клеточкой своего тела, но до безумия люблю! Я люблю тебя! Люблю! — кричит она и отводит взгляд в сторону, а всхлипы вырываются один за другим вместе со слезами, которые льются не переставая.

Посмотри в мои глаза, это все, чего я жажду. Жажду, чтобы ты простила меня, и я увидела свою сестру. Взгляд, так напоминающий мой собственный. Теперь я знаю смысл тех слов на плече. Но мне не легче.

Передо мной сидишь ты, а я, а я без понятия, что мне нужно сделать. Взрослых не существуют, есть дети, которые порой ужасаются миру и притворяются, потому что есть те, кто слабее нас. Те, кто порой также не знают, как быть. Те, кого хочется защитить.И я крепко ее обнимаю, сжимая так сильно, насколько могу, а она утыкается мне в плечо.

— Прости меня, — шепчу я, прости, прости, — твержу, не переставая, и также сильно плачу. Я плачу и боюсь ее отпустить хоть на секунду. Она была самым настоящим ангелом, который и должен был стать моим исцелением.