1. Знаки

Сегодня я думал — какими мы будем завтра, и какими мы уже не будем никогда. Параметр «какими мы будем» стремительно уменьшается по мере нашего старения. В детстве у нас были мечты и цели, но черта под названием «сейчас» быстро движется по графику, оставляя всё меньше места для этих бессмысленных дум. Возникает вопрос, как этому маленькому и не очень светлому будущему существовать под постоянным и увеличивающимся прессингом. Словно ты погружаешься в батискафе, ожидая найти на дне океана, в глубокой впадине, какие-нибудь таинственные сокровища, но верёвка стравливается, давление пластов воды нарастает, а за круглым иллюминатором виден только сгущающийся горько-солёный мрак...

Я закрыл файл. Было три часа ночи. Впрочем, мои часы спешат минут на 15 — это чтобы выходить из дома пораньше. Из окна в комнату ползёт шум ночи, блики, отбрасываемые фарами на потолок, проезжают из одного угла в другой. Меня всегда это завораживало.

Я лёг на смятые диванные простыни, но сон не приходит. Не сплю уже трое суток, почти не ощущая усталости. Лишь появляются изредка тёмные округлые пятна на краю поля зрения, словно не добравшиеся до мозга сны. Стоило прогуляться: я оделся и вышел из квартиры. Лифт окружил меня тремя исписанными граффити стенами. Вышел из подъезда, окунаясь в июльский тёмно-звёздный полумрак, и отправился обычным своим маршрутом вокруг загнанного в бетонную оправу высохшего пруда. Искусственное насаждение, знамение так и не наступившего триумфа второй природы. Так это должно было быть. Но запомнят не идею, а пустое и почти безводное ложе, полное мусором.

Людей не много, как и всегда в этот час. Я прошёл мимо мёртвого здания красного кирпича, чьи закрытые решётками окна ассоциируются с тюрьмой. Мне всегда кажется — за темнотой этих окон таится кто-то, забытый давно узник, наблюдающий за ночными прохожими сквозь прутья. Стараюсь не смотреть в сторону здания, боясь заметить в окне ускользающее бледное лицо с тёмными глазницами.

В плеере играет какая-то электронщина. Перешёл на этот тип музыки пару месяцев назад, сам не знаю почему. Как-то хорошо она контрастирует с лежащими за окном пейзажами — металлическими скелетами недостроенного завода и высящимися среди деревьев башнями кранов. У меня вошло в привычку гулять по широким подземным коридорам, кружащим вокруг полумёртвой промзоны. В неровном свете маленького фонарика, я неторопливо брожу там, слушая ритмы и всё дальше убегая от собственных мыслей. Почти уверен — когда-нибудь я переломаю там ноги. Возможно — шею.

Миновав тёмную, укрытую забором часовенку, я вышел к круглосуточному супермаркету. Здесь, под надписью «24 часа», всю ночь крутится молодёжь. Из раскрытых окон чьих-то третьесортных «Жигулей» несётся третьесортная музыка: басы проскакивают в голову и уже не желают оттуда уходить. Внутри под галогенным светом лежит неестественный зал, разделённый полками на ровные до отвращения дорожки. Прохладительные напитки по совершенно понятным психологическим законам, заполняют шкафы-холодильники в противоположном от касс конце зала.

Я долго осматривал стеклянные бока, глядящие из морозного криогена. Остановился на зелёной бутылке абсентера. Тройной удар — печень, почки и, в конце концов, мозговые клетки. Думаю, если в голове действительно больше нервных соединений, чем атомов во вселенной, то с меня не убудет. Игнорируя цветастые упаковки, добрёл до единственной работающей кассы. Передо мной покупали дешёвое пиво двое бритых молодых людей. Оба какие-то худые и сутулые, хотя один чуть выше.

— Сколько лет? — хмуро выдавила кассирша.

— Двадцать, — пробубнил длинный.

— Ага, — не скрывая хмурой радости, кассирша указала на прилепленную тут же распечатку: «До 21 года продажа алкоголя запрещена».

Печально помявшись, ребята удалились, я же оплатил свой абсентер и двинул следом — на выход.

Отойдя от аквариума магазина, я открутил крышку и опрокинул бутылку, жадно глотая холодную жидкость с химическим привкусом. Стало легче. Я брёл куда-то, по привычке пересчитывая мелочь в кармане куртки. Пальцы перебирали монетки — насчитал 21 рубль. Присел на железный бордюр — мимо пролетали редкие ночные автомобили — и снова пересчитал, прерываясь на глотки абсентера. Снова 21 рубль. Плохо. Несколько месяцев эта идиотская привычка не оставляет меня. Считаю монеты всякий раз, как выхожу из дома. И всё время получается разное число. Пересчитал третий раз, медленно, вжимая подушечки пальцев в скользкий, потный металл. Двадцать один. Допил абсентер, швырнул бутылку в кусты. Что-то будет.

В мире всё время что-то происходит, но не с тобой, — зло подумал я. Да, с тех пор. С тех самых пор, как Жени не стало, — ты превратился в прокажённого. Ничего не происходит, всё мимо. Но сегодня не такой день, и трижды сложившееся число — двадцать один, три семёрки, — символ. После её смерти я понял — интуиция и символы — единственное, на что можно положиться в чёртовом двуликом мире. Не на логику, не на разум. Они пусты и бессильны, особенно — против смерти. Я закурил, хотелось ещё выпить. Мимо, как-то совсем неслышно, словно фантастически, проскользил пустой, полный светом автобус. Словно кто-то пытался сказать мне что-то, приподнять полог ночи, саму её черноту. Далеко на востоке небесная сфера начала наливаться, как чернила водой, тусклым пока что светом. Тёмные тела домов с редкими вкраплениями горящих окон всё отчётливей проступали из мрака. Проступал и угловатый абрис часовни.

Я всё так же машинально пересчитал мелочь, понимая — надо идти домой. Улица опротивела. Мимо, учащаясь, проезжали закрытые мирки автомобилей. Я пересёк дорогу вне полосы «зебры» маленький, банальный выпад. Вот только в сторону кого? Неважно.

На подходе к подъезду огляделся по сторонам. Туман уже появился, мутный, скрывающий основной недостаток окружающего — топорщащиеся коробки высоток — он оставляет напоказ ностальгически пустую, хоть и новую, детскую площадку: странная круглая крутилка, турник и качели. В отдалении стоит, полупрозрачная, притонувшая в тумане беседка. Вспоминаю — восьмигранная. Последнее время с моей памятью происходит что-то не то: легко я фиксирую такие вот незначительные штрихи, но с той же лёгкостью выхожу из квартиры, не закрыв дверь. Порылся в карманах в поисках ключей и нашёл смятую пачку сигарет. Вспомнил, что не курил уже три дня. Три словно бы перещёлкнувшиеся в голове дня. Только что стояло ранее утро, сырое и тёмное, ты шёл на работу, старательно избегая общественный транспорт. Бац! И ты перед дверью подъезда, в тумане и без работы, со смятой пачкой сигарет. Я присел на бордюрчик, закурил переломленную сигаретину.

Внезапно там, где проглядывают, как застывший негатив детства, образы детской площадки, — появилась фигура. Она вышагивала из тумана, направляясь ко мне. Скоро удалось разглядеть милицейскую форму. Влага поблёскивает на тёмной куртке.

— Чего сидим? — спросил неожиданный призрак, остановившись в нескольких метрах.

— Ключи потерял, — говорю. — Жду, что будет.

— Бытие определяет сознание, — важно произнёс он, — посмотри в левом кармане.

Он откозырнул и скрылся за поредевшими кустами. Я посидел ещё какое-то время, слушая чьи-то невидимые звонкие шаги, наблюдая движения тумана, то, как он съёживается и вновь набухает клубками. Потом сунул руку в левый карман и вытащил ключи. Они были точно такие же, как когда я видел их последний раз.

Ткнул таблеткой ключа в замок домофона — писк, толкнул дверь. Провалившись в пасть лифта, в очередной раз прочитал полустёртую надпись на стене: «Утопись в корыте, мудило». В этом тоже есть что-то. Внезапно, лифт встал. Теперь сидеть до утра, отстранённо подумал я, но кабина-коробка вздрогнула — наверху, среди всех этих тросов, словно прошла какая-то судорога, и лифт отправился дальше.

Вышел. Руки, отчего-то, тряслись. Понял, что снова не закрыл дверь. Толкнул её и вошёл домой. Свет, как выяснилось, тоже не выключил: он заливает мою пыльную, занавешенную какими-то зимними одеждами прихожую. Скинул ботинки и, не снимая куртки, прошёл на кухню, к холодильнику. Внутри него только хорошо промёрзшее молоко. Обливаясь, выпил его и бросил пустой пакет в мусорное ведро.

В комнату — к компьютеру, он тоже не выключен. Краткий ритуал, проверил — ничего нет. Бегло скользнул взглядом по ленте новостей, ни за что не цепляясь. Потом на краю поля зрения материализовался источник раздражения — пришедшее в ICQ одинокое сообщение. Ничего не понимая гляжу в белое окошко, внутри которого какой-то адрес и ссылка. За окном раздаётся звонкий собачий лай, поднимающийся вверх и пропадающий под крышами. В голове что-то щёлкает. Я гляжу на имя отправителя, непроизвольно вцепившись в край стола. Это ступор, внезапное одеревенение всех мыслей. Потому, что её нет, думаю я. Это бред.

Вскакиваю и судорожно ищу телефон. Набираю, набираю, набираю... Отшвыриваю трубку к чёрту. Возможно, нейронов в мозгу не так уж и много, думаю я, может быть, уже что-то перегорело. Кто-то просто украл номер её «аськи» и теперь развлекается. Сука, думаю.

— Кто ты? — впечатываю ответ. Собеседник недоступен, и только горит красная иконка.

Должно быть, снова прошло какое-то время. Жму ссылку. Глупо, — думаю я, — там просто вирус или что-то похуже.

Передо мной всплывает окошко с текстом...