19

Трудно обуздать эмоции. Но сумевший сделать это больше не будет сломлен. В последнее время очень часто приходится просыпаться без желания подъёма. То самое ощущение, когда твоё тело физически не способно оторваться от кровати. Оно не расслабленное, оно каменное. Будто вместо крови течёт пока ещё жидкий цемент, он всё больше застывает, обездвиживая тебя. И, наконец, сознание — один из главных виновников апатии. Вместо головного мозга грёбаная гиря в несколько фунтов, поэтому с таким трудом Чимин отрывает лицо от подушки, с самого пробуждения проявляя исключительно хмурость. Представляет сколько эмоциональных морщинок сейчас уродуют кожу. Теперь он понимает, почему человек чувствует себя морально легче, когда улыбается. Улыбка задействует меньше мускул, поэтому от проявления светлых эмоций человек не устаёт. С негативом дела обстоят в корне иначе. Он требует больше усилий для своего проявления, от того у человека, на протяжении дня который испытывал лишь отрицательные чувства, выражая их непосредственно на лице, появляется ощущение усталости на коже, глаза кажутся тяжелыми, словно они сейчас вытекут горячей смесью белка. Но речь идёт о целом дне, а Паку везёт проснуться с этим. И первое, что делает — прислушивается к себе, к своим ощущениям. Лежит на боку. Оценивает биение сердца. Ровное. Оценивает внутреннюю степень необъяснимой паники, преследовавшей его весь вчерашний вечер. Её нет. Но остаётся осадок из лёгкого страха перед темнотой. Радует, что в целом сознание прекращает атаковать его самого, позволяя взять мысли под строгий контроль. Выходит присесть, подогнув ноги. Руками парень опирается на кровать, пока хмурым взглядом изучает погрязшую в темноте комнату, а пальцами сжимает одеяло, подтянув к своему животу, чтобы прикрыть колени от холода. Оглядывается назад. Окно плотно закрыто, а в помещении всё равно зябко. Трава нездорового серо-коричневого оттенка, постоянно прибита ногами к земле, холодной и до омерзения склизкой, тёмное небо затянуто серыми облаками, луны не видно — не понять, утро сейчас или ещё ночь. Хотя, судя по морозу, где-то пять или шесть часов. Глубокий, опечаленный вздох. Чимин отворачивает голову от окна, падая камнем обратно на пoдушку и в первый момент замирает, когда с другой стороны кровати слышится шуршание, после которого край одеяла куда-то «убегает». Пак поворачивает голову. Смотрит на Чонгука, спящего в позе… Чимин наклоняет голову набок. Чего он так кутается в это одеяло? Чон будто создаёт из него кокон, скрываясь под тканью с головой, одни волосы говорят о его присутствии рядом. Если бы не они, Чимин бы в принципе не понял, что рядом с ним кто-то лежит. Но нет, эта гусеница продолжает спать. Даже не слышит, как дышит. Дышит ли вообще? Пак бы минут за пять сдох от недостатка кислорода в таком убежище. Чимин откидывает одеяло, поднявшись с кровати. Холодный воздух окутывает ноги, но ему… Настолько всё равно. Он ничего не делает для утепления, после чего идёт в сторону двери, намереваясь принять душ. Пока проходит по коридору, терпит неприятный для ушей скрип. Тут в принципе скрипит всё — двери, окна, половицы. Взгляд цепляет пыльную тумбочку, на которой стоят маленькие, круглые настольные часы. 6:02. Ну, как Пак и предполагал. Хорошо бы убраться в доме, но что-то подсказывает Чимину, они не так долго будут тут находиться. Парень проводит в душе сравнительно мало времени. Воды горячей немного, поэтому приходится максимально экономить, чтобы в ближайшее время иметь возможность помыться. Чимин вытирает мокрые волосы полотенцем, после чего кладёт его на батарею. Переодевается в спортивные штаны, что теперь висят на бёдрах и огромную белую футболку, свисающую с одного плеча. Надо бы одолжить у Чонгука ещё кофту. Пак выключает свет. В доме так тихо. Никто не ходит, никто не шумит, темно. Прямо как тогда, когда они встречали рассвет в «дне» — город словно опустел, машины проезжали редко, солнце было бедным, но птицы уже пели и стоял утренний мороз. Чимин хотел бы встречать его каждый день. Пройдя в комнату, Чимин бессильно валится обратно в кровать, подбирая под голову подушку и накрываясь одеялом. Ложится на бок, повернувшись в сторону спящего Чонгука, что высунул наружу половину лица. Пак взглядом цепляется за капюшон тёмной кофты, в которой он спал, острую линию скул и кудрявую ото сна чёлку. Чимин давит в себе острое желание прижаться к нему, но на этот раз лицом, припасть губами к смуглой шее, почувствовать пульсацию сонной артерии и не выпускать его до самого вечера, сомкнуть руки на широких плечах так сильно, что ни один человек в мире не смог бы их развести. Чон шмыгает носом уже третий раз. В пасмурном полусвете дождливого дня Чонгук выглядел чутка болезненно, бледно и сонно, с перманентно залёгшими под глазами тенями. Но было в этой свойственной им — обычным людям — слабости что-то домашнее, уютное и беззащитное. В ней не было язвительного придурка. В ней был только Чонгук. Простуженный. Мягкий. Тёплый. Нуждающийся в опеке. «Мой». Помещение утопает в звенящей тишине, но она не была гнетущей или неловкой, наоборот, несла в себе покой и умиротворение, несмотря на собирающийся за окном дождь. Чимин слышал его дыхание — чуть хриплое, ровное. — Ты быстро, — едва слышно бубнит в клочок одеяла. Его голос не менее охрипший — и правда простыл. — Обычно торчишь в ванной по девять столетий, — говорит медленно, с большими паузами между словами. Глаза так и не разлепляет. — Сократил до двух, — Чимин приподнимает уголки губ, наблюдая за тем, как Чон морщит нос, тихо сопя. — Давно не спишь? — интересуется, пока парень трётся щекой о подушки, отказываясь открывать глаза. Отвечает с прежней неохотой, словно через секунду вновь провалится в сон: — С того момента, когда ты вышел из комнаты, — кряхтит, хмуря тёмные брови. — Какого чёрта так холодно, — вновь морщит нос, пересиливая себя и чуть приоткрывая один глаз, который сощуривает, потому что даже слабый свет со стороны окна над головой приносит боль. Чон находит покрытым пеленой взглядом Чимина, лежащего в полуметре от него и, решив для себя, что это непорядок, тянется рукой к парню. Пальцами обхватывает плечо, дёрнув на себя, чтобы Пак подвинулся. Тот по сути и не противится. Он поддаётся напору, в конце концов уперевшись носом в ключицы Чонгука, что накрыл их обоих почти с головой. Для полноты картины Чимин решает обнаглеть окончательно и переплетает их ноги, закинув одну на бедро Чона, что вновь закрывает глаза, губами уткнувшись во влажные волоса Пака. Хватает около секунды, чтобы парень учуял сильный запах и сонно усмехнулся: — Клубника? Серьёзно? — а сам зарывается ещё и носом, чтобы уж окончательно задохнуться. Не самая ужасная из смертей. — Во-первых ничего другого не было, — оправдывается Чимин тихим голосом, прикрывая глаза под напором возникшей атмосферы. — Во-вторых ты у нас запахи шампуня сортируешь по гендерной принадлежности? — слабо возмущается, но вопрос больше риторический. За ним следует другой. — Ты как вообще со мной здесь оказался? — интересуется, чувствуя движение под одеялом. — А ты не привык с кем-то спать? — отвечает вопросом на вопрос. Голос всё такой же неразборчиво тихий, медленный, хриплый. Чонгук ведёт ладонью по плечу Пака, спускаясь ею вниз. Чимин довольно холодный, поэтому парень приподнимает его футболку, кладя горячую ладонь на талию. — Ни разу ни с кем не спал, — признаётся Пак, кладя раненую руку так, чтобы не было больно и при этом тепло. — Я в принципе не привык видеть кого-то в одной кровати со мной. Все мои любовники редко прорывались в спальню: я выпроваживал их раньше, чем у них вообще возникали такие мысли, — приоткрывает глаза, ресницами щекоча ключицы Чонгука. Тот что-то неразборчиво буркает Паку в макушку, заполнив лёгкие насыщенным, но при этом ненавязчивым ароматом клубники. Сколько они знакомы, Чон всегда знал, что от Чимина пахнет дорогими духами, которыми он пользовался практически всегда, но никак не чем-то сладким. Чонгуку не нравился тот стойкий запах духов — терпкий, слишком удушливый и порой тошнотворный, что, признаться честно, поразительно хорошо сочеталось с той его личностью. Но не с этой. Не тогда, когда он лежит, укутавшись в одеяло с головой. И Чон не успевает проследить за своим мыслительным процессом, особенно тогда, когда в голове уже перебирает запахи и ищет то, что подойдёт Чимину. Цветочный отпадает сразу же. Цитрусовый тоже как-то не очень, да и шипровый отваливает на второй план, поэтому парень метается между пряным и фруктовым, не сразу понимая, что перебирает исключительно женские ароматы. — Тебе подходит клубника, — шёпотом изрекает Чонгук недолго думая. — И… — морщит от холода нос, совсем немного приоткрыв глаза. — Что-то молочное, как сгущёное молоко или сливки, — останавливается на этом. Чимин недоумённо просит: — Пояснишь? — с удовлетворением подмечает, как тело начинает согреваться, а кончики пальцев начинают покалывать. — Этот запах тебе бы подошёл, — даёт короткий ответ, сместив руки с талии Пака на позвоночник. Неосознанно начинает очерчивать косточки, задумчиво уставившись куда-то в край кровати. — Ты сказал, что в этом мире нет времён года, — вдруг вспоминает момент с их первой встречи. — Ну, — тянет Пак, обхватив прохладной ладонью горячую руку Чона, отчего тот покрывается мурашками. — Как таковые есть, но их присутствие практически незаметно. Весной — тепло. Признаков её присутствия нет, так как растительноть почти отсутствуют, да и на деревьях нет листвы, поэтому это время года проходит нас стороной считай, — поясняет. — Летом всё точно так же — тепло и нет её признаков. Но осенью начинается похолодание вслед за «днём», а зимой уже холодно. Правда только на участках, что расположены как минимум в двух километрах от «дня», потому что все перемены в погоде как раз идут от вас, — парень шевелит раненой рукой, подушечкой пальца вырисовывая какие-то неизвестные узоры на коже Чонгука. — А этот дом находится недалеко от рельс. Отсюда и холод. Видимо у вас резкое похолодание, — предполагает. Чон сводит брови на переносице, вдруг вспоминая: — Так ведь близится конец августа, — сам ещё не до конца понял, что сказал. — Серьёзно? — удивления в голосе Чимина хоть отбавляй. — Прошёл почти месяц с того момента, как наши компании заключили временный контракт, — озвучивает мысли Чонгука, который поддакивает: — Я не часто обращал внимание на дату, когда включал телефон, — на это Пак согласно кивает, мол, у меня похожая ситуация. — Сейчас у нас их в принципе нет, так что, — замолкает. Продолжает ненавязчиво поглаживать позвонки Чимина, терпя саднящую боль в горле. Он и не заметил, как пролетел грёбаный месяц. По ощущением лишь неделя, не больше — всё быстро и моментально происходило, события сменяли друг друга, что за всем этим перестаёшь следить за временем. Отлично. Вот так жизнь и пролетает, секрет раскрыт. Ты лишь должен быть занят настолько, что забываешь смотреть в календарь. Чонгуку просто вышибло мозги. Он всё ещё является знаменитостью, у него в «дне» мать с дядей и друзья, а также директор компании, который наверняка долго рвал и метал, когда ему сообщили, что «Чон остался в „ночи”». Им с Чимином надо бы обзавестись телефонами, пока не стало слишком поздно. — Знаешь, — голос Пака нарушает тишину. И эти, полные напряжения нотки в голосе, вынуждают Чонгука напрячься, ведь парень тяжело сглатывает, словно боится того, что скажет. — Началась же война, — вот оно — полное осознание, которое выбивает из тебя весь дух. — Чёртова война, — мечется взглядом по ключицам Чона, не решаясь отодвинуться и установить зрительный контакт. — Прямо, как двести лет назад. Знаешь, мы с мамой раньше жили в небольшой квартирке на окраине города, — вдруг решает окунуться в прошлое. — Её никогда не было дома, как и отчима, — на языке горчит только от одного упоминания отца Чона. — Поэтому меня растила тётя Ясоль — пожилая соседка, жившая напротив. Я всегда сбегал к ней, и она меня чему-то учила, — внезапно как-то грустно усмехается. — Ну, знаешь, «вот это хорошо, а это плохо». Потому что она понимала, что в такой семье я просто умру, не дожив и до десяти лет. Типа просто стану наркоманом, аморальным уродом или просто суициднусь, — нервно скользит языком по губам, сильнее вжавшись телом в Чонгука. Тот в свою очередь кажется начал понимать, в кого на самом деле пошёл Пак. — Ясоль была очень добра, да и детей у неё своих не было, поэтому она так сказать взялась за меня. Мы много разговаривали с ней, и я был очень рад тому, что говорила она со мной, как со взрослым человеком, хотя на тот момент мне было лишь одиннадцать, — сильнее жмётся к Чону, желая ощутить больше тепла. — И… Она, — сглатывает, начиная активно моргать. — Мы сидели на диване, и тогда она очень часто затрагивала тему войны, — сдерживает рвущийся наружу всхлип, чувствуя, как дышать становится труднее. — Всегда, чтобы она не рассказывала из своей молодости, в конце она каждый раз повторяла «только бы не война», — шепчет. — «Только бы не война» или «не дай бог пережить войну, это такая страшная вещь», — всё же шмыгает носом, чувствуя чужое дыхание на своей макушке. — Её лицо в тот момент выражало столько боли, столько непонятной мне грусти, — на некоторое время прекращает говорить, чтобы не сорваться. Прикрывает веки, пытаясь нормализовать дыхание. — Ясоль умерла, когда мне было пятнадцать. И сейчас, сейчас я понимаю её, а это то, чего бы я хотел в последнюю очередь, — губы начинают мелко подрагивать. — Я слышал, — шмыгает носом, когда перед глазами всё расплывается. — Я слышал эту тишину, — говорит всё тише и тише. — Тогда, в больнице. На том этаже было почти сорок человек, — всхлипывает. — Они кричали, орали, звали на помощь, женщины пытались спасти плачущих детей, которые так хотели вернуться домой, — по виску медленно скатываются слёзы. — А я понимал, что дома их уже могут не ждать, — парень зажмуривает глаза, не сдерживая тихий плач. — Никого, кто был там уже не дождаться, — хнычет, цепляясь за Чона. — Потому что они всех убили. Всех, Чонгук, всех, — повторяет, громко шмыгнув носом. Лёгкие так знакомо сдавливает со всех сторон, не давая дышать. — Я понял это тогда, когда все звуки стихли. Это была самая ужасающая тишина в моей жизни. И они продолжат убивать людей в «ночи» до тех пор, пока их не станет окончательно, — плачет, больше не стараясь скрыть того ужаса, что творится у него в голове. — Мне так страшно, — жмурится, чувствуя, как его спину сдавливают тёплые руки. — Мне так смертельно страшно, — переодически прерывается на икание, которое не может сдержать. Чимин понимает, что уже поплатился рукой за случай в больнице, поплатился подорванной психикой, поплатился дикой болью. И так же понимает, что это было лишь начало, тогда ещё ничего толком не началось и дальше — хуже. — Ты же… — Чонгук сильно хмурится, строя догадки. — Ты же не думаешь винить себя в смерти тех людей? — только бы это было не так. Человек, в частности нормальный человек, часто приписывает себе вину за других, чего он делать не должен. — Н-нет, — Пак заикается, делая глубокий вдох. Он не винит себя — если бы винил, то давно бы сожрал себя морально. К счастью, он понимает, что банальное геройство в больнице никого бы не спасло, а лишь погубило ещё и его самого вместе с Лука. — Но это так больно, — хнычет, тяжело сглатывая вязкую слюну. — Так больно наблюдать за этим, зная, что это единственное, на что ты способен. Мне страшно. И Чонгук понимает. Чимину страшно за то, что ему возможно предстоит пережить. За будущую боль — моральную и физическую. За людей, которых убивают и которым он не в силах помочь. За близких ему людей. За то, что он в любой момент может погибнуть. — С тобой… — Пак впервые видит, как Чонгуку тяжело шевелить языком. Парень даже прикрывает веки, прерываясь, но он не просто моргает. Всего пару секунд собирается морально, чтобы выдать кое-как уверенно: — С тобой всё будет хорошо, — тихо цокает языком, не разрывая их с Чимином зрительный контакт, и повторяет так тихо, что дыхательные органы Пака сворачиваются к чёрту. — Всё будет хорошо. Чимин борется с желанием опустить взгляд. Смотрит на Чона, зная, почему глаза начинают болеть. Но не может себе позволить вновь расплакаться, так что громко вдыхает через нос, и терпит боль в груди, надеясь, что следующие слова прозвучали как можно непринуждённее: — И ты будешь в порядке. *** Чонгук не верил в Бога и не искал его. Для него человеческая смерть была не больше, чем естественный биологический процесс, никак не сопряжённый с адом или раем. Перспектива провести вечность, варясь в котле, не вызывала у него нервной дрожи, а рассчитывать на пропуск в райские кущи с целью греть бока на пушистом облаке не приходилось. Однако в попытке выбить себе в аду место с кондиционером Чон всё же решился остаться в «ночи». Последняя надежда как-то исправить своё положение, связующая нить с человечностью, у которой было имя, цвет глаз и голос, показала Чонгуку, что ад существует, что в нём девять кругов по данте, и что каждый из них можно преодолеть одним шагом длинною в три недели. На последнем круге грешников дожидался дьявол. Здесь, вмёрзшие в лёд по шею и испытывающие вечные муки холодом, томились предатели — родины, родных людей, близких и друзей. Отличное место, чтобы провести вечность. Но Чонгук знал, что его персональный ад — это снова и снова повторяющаяся картинка парня, беспомощно проскальзывающего под одеяло в поисках тепла. Чон знал, что иногда этот парень будет закидывать волосы назад, улыбаясь так по-зверски хищно, плавно изгибаться в такт музыке, соблазняя — и так по кругу, бесконечно, изо дня в день напоминая о том, что Чон Чонгук не был рождён для любви. Ни в роли любимого, ни в роли любящего. Извечный сарказм, подкреплённый грубым матом и грубыми фразами. Такая же жёсткая хватка и неаккуратные движения. Отсутствие слов, когда понимаешь, что должен как-то поддержать дорогого человека. Зажатый между пальцами фильтр тонкой сигареты. Сложный характер и трудности во взаимопонимании. Всё это против желания сберечь кого-то ценного. Кого-то, кто не получил родительской любви, кого-то, кому просто не повезло родиться в «ночи», кого-то, кто никогда в своей жизни не видел морей и гор, кого-то, кто не знает, что такое настоящая дружба и посиделки у костра где-нибудь в просторном поле, кого-то, кто не имеет ничего. Кого-то, кто носит имя «Пак Чимин». Парень, который с живым блеском в глазах наблюдает за тем, как искры, подобно маленьким светлячкам взлетают ввысь и гаснут. Сидит на полу, обхватив рукой колено, а в другой сжимает кружку с еловым чаем, слушая как трещит полено под натиском огня. В доме довольно холодно, поэтому было принято решение растопить шведскую печь к вечеру, которая, надо признать, хорошо протопила дом. В гостиной воцаряет тьма, лишь яркий свет пламени со стороны печи освещает помещение. Уютно. Очень уютно. Сёстры сидят на большом пушистом ковре, который Чимин ещё утром обязался промыть. Ну, плоды это дало. Этот дом прекрасный — не современный, а сохранивший в себе остатки прошлого в европейском стиле. И Пак очень хорошо здесь смотрится, в тёмно-серой вязаной кофте напротив топочной дверки, вот такой, довольный, не знающий страха, стресса, никому ничего не обязанный. Чонгук сидит на диване вместе с Лука, в самом конце комнаты, довольно далеко от камина. Наблюдает за тем, как Чимин улыбается от каких-то слов Антариксы. Общается с девчонками, которые ему что-то рассказывают, вероятно, истории из жизни, и Пак их внимательно слушает, давая понять, что их проблемы важны не менее взрослых. На фоне играет тихая музыка. Чон держит в руках бутылку вина, как и доктор, который закинул одну руку на спинку дивана, делая глоток из своей бутылки. Чонгук чувствует — Врицелла наблюдает за ним, поэтому сдаётся, обратив своё внимание на врача: — Чего? Серьёзное выражение лица мужчины медленно сменяется. Он даже улыбается, только вот улыбка пьяная, а-ля «я вижу тебя насквозь», а язык немного заплетается: — Мне знакомо это выражение, — горлышком бутылки указывает на лицо парня. Чонгук поднимает брови, кивнув: — Я не сомневался, — взгляд на Чимина. Следит. — Хочешь, скажу, что оно означает? — Лука поворачивает голову в сторону Чона, который мысленно говорит ему «нет». Он не хочет, чтобы врач озвучивал свои мысли. — Спасибо, не стоит, — ровно отвечает, не обратив на мужчину внимания, ведь сам сглатывает, когда наблюдает за пальцами, которые Чимин запускает в волосы, оставаясь с прикрытыми глазами. Что-то подпевает песне, протянув ноту. — Хочешь его? Если бы Лука прошептал эти слова, Чон всё равно бы услышал. Чонгук остаётся невозмутим внешне, искоса взглянув на доктора, который с довольной улыбкой смотрит в ответ, обхватывая губами горлышко бутылки. — Пиздец, — парень устало качает головой. — Хочешь, — Лука глотает, уверяя. — Док. — Ты фантазируешь о нём? — продолжает докапываться, и Чонгук не может удержаться, закатив глаза: — О, мой Бог, — шепчет, уже не находя в себе смелости напрямую наблюдать за тем, как с толикой грусти улыбается Чимин, будто он совершает что-то противозаконное. — Как часто? — вот такой он — пьяный Лука. — В каких позах? — Уймись, — просит сдержанно, зная, что нет толку ругаться с тем, кто не совсем понимает, какую чушь несёт. По крайней мере так думает Чонгук. Сам же Врицелла прекрасно всё осознаёт и за свои слова готов понести ответственность. — Хочешь его прямо сейчас? — врач добивается того, чтобы Чонгук повернулся к нему, сердито проворчав: — Редкий придурок. Лука смеётся, рухнув спиной на спинку дивана, и запрокидывает голову, довольный реакцией, а Чон продолжает смотреть на него, рассерженно говоря: — Я хочу утопить тебя в краске, а труп замуровать в стену. Мужчина пускает смешок, постучав пальцем по бутылке: — Злишься, — поджимает губы. — Было бы похуям — не злился бы, — кивает в подтверждении собственных слова, прекратив улыбаться. Сам наблюдает за дочерьми, которые смеются, доказывая что-то Паку. Тот наигранно возмущается, принимаясь пояснять свою точку зрения. — Ему бы поздние вечера в кафе, звонкий смех и яркие толстовки, ночные прогулки, привязанность. Фотографии на полароид, солнечные улыбки и сияющие глаза. Долгие разговоры, ветер в волосах, городские огни, длинные шарфы и всю эту банальную хуету, что в фильмах описывают, — внезапная смена темы несколько обескураживает Чонгука, который вынуждает себя повернуться в сторону Лука. Тот вполне трезвым и серьёзным взглядом смотрит на Чимина. — На самом деле я хорошо знал его родителей, — внезапно решает сообщить такую прелестную новость. Чон хмурится, уточняя: — Мать? — Её тоже, — кивает. — На самом деле женщина она была достойная, но стерва ещё та. Это её и делало такой, знаешь, неприступной, — рассказывает, всё ещё не сводя взгляда с Чимина. — И отца я тоже знал. Не лично, правда, но видел, — при упоминании настоящего отца, Чонгук хмурится лишь сильнее. — Тогда, в клубе я встретил Суён, но уже после изнасилования. Я пошёл в мужской туалет и увидел на выходе мужчину — красивый, солидный, всё короче говоря при нём было. Вот тогда в кабинке я и увидел зарёванную Суён, — делает большой глоток вина. — Внешностью Пак весь в папашу? — вдруг интересуется Чонгук, хотя уже заранее знает ответ. — Даже без вариантов, — цокает языком. — Копия, — бросает короткий взгляд на Чона. Переглядываются. — Правда характером так и не понял в кого. Точно не в родителей. Возможно в бабушек или дедушек по той или иной линии, — неоднозначно пожимает плечами, и от его тона голоса у Чонгука возникает мысль, что доктор хочет что-то сказать, но не решается. Поэтому подталкивает к этому: — К чему это? Мужчина подносит горлышко ко рту, но так и не отпивает, задумавшись: — Знаешь, что делают дети во дворе? Чон хмурит брови, не понимая к чему вопрос. В конце концов говорит: — Играют? — логично же. — Ага, — шепчет Лука, как-то опустошённо остановив взгляд где-то на полу. — Только Чимин не играл с другими во дворе. — И чем он занимался? — парень бросает это, не подумав. И поздно это осознаёт. Он уже открывает рот, чтобы как-то перевести тему, но Врицелла уже даёт ответ: — Он сосал. Чонгук замирает. Просто чувствует, как всю кожу одновременно пронзают тысячи игл, заставляя ощущать боль каждой чёртовой клеткой. Парень медленно скользит взглядом по лицу врача, внимательно и вполне серьёзно изучает его взглядом, но тот слишком спокоен. — Не думаю, что я должен тебе это рассказывать, но и знаю, что Чимин не расскажет, — какие, однако, откровения за весь этот день. Убиться можно. — У нас с женой тогда родилась Антарикса и мы переехали в новую квартиру, как раз в соседнем подъезде от Суён с Чимином, — делает большой глоток вина. — Дочери было шесть лет и помню, как она звонила мне вся в слезах, потому что сломала ноги. Я, само собой, помчался к ней, но в переулке между домами услышал крик, — взгляд мужчины плывёт, как и тон голоса меняется. — Сейчас Паку двадцать четыре, — задумывается на секунду. — Когда Антарикса только родилась, ему было восемь, значит на тот момент, когда его насиловали трое подростков ему было четырнадцать. Чонгук замирает. Он дёргает головой, как бы спрашивая «что?» — Это было самое отвратительное, что я тогда видел, — мужчина кривит губы от воспоминаний. — У них не было презерватива, — сдерживает голос. — И тогда один из них достал пакет, — мрачно усмехается краем губ. — И я прекрасно слышал этот самый крик, после которого Чимину заткнули рот ясно каким способом. Бордель, в котором мать его сдавала клиентам, был неподалёку, поэтому были люди, узнававшие Пака. Как и эти подростки. Им было лет по восемнадцать. Я совру, если скажу, что не виню себя. Потому что на тот момент я правда мог помочь ему, это не заняло бы и пяти минут, — качает головой, устало надавливая пальцами на веки. — Но я закрыл на это глаза. Больше я с ним не пересекался. А потом, спустя много лет, стал его доктором, — пускает смешок. — Судьба чёртова сука, — смеётся. — Каждый раз, когда вижу его, в голове всплывает та сцена, — морщится, делая три больших глотка вина. — Ты бы видел меня, когда я узнал, что Чимин вёл разгульный образ жизни по своей воле. Скорее всего в детстве его сознание, чтобы сберечь его, решило принять позицию «не перечить, пытаться наслаждаться сексом», чтобы не разрушить себя. И, знаешь, — хмыкает. — Как ни прискорбно это признавать, но это и впрямь помогло. То есть, вместо того, чтобы убиваться, он решил принять это. Правда потом это вылилось в своеобразную потребность, явное отклонение в психике, но это лучше, чем покончивший с жизнью подросток, — подытоживает, кинув взгляд на Чонгука, который… Не может заставить себя шевелиться, нет, не дышит, он практически не ощущает своего присутствия в реальном мире. Лука смекает, что его собеседник где-то в потусторонней вселенной, оттого щёлкает перед лицом пальцами: — Ой, — морщится, когда Чон стреляет в него взглядом. — Если ты после этого начнёшь относиться к Чимину, как к хрупкому хрусталю, до которого даже дотронуться нельзя, то, клянусь, впечатаю тебя мордой в стол прямо моментально, — обещает и Чонгук глубоко закатывает глаза, делая большой глоток красного сухого вина: — Ну уебаться теперь, — сжимает губы в тонкую полоску, не скрывая появившегося в голосе раздражения. — Почему мы вообще здесь? Мы же могли свалить в «день», к херам отсюда, — с большим успехом переводит тему, ещё не зная, что лучше бы промолчал от греха подальше, ведь теперь пришла очередь Лука закатывать глаза: — Блять, будь всё так просто, то мы бы уже румянили бока на море, — фыркает, качнув головой. — Так поясни, — больше похоже на приказ. Тон голоса грубый. — Да невозможно… Твою… — затыкается, потирая пальцами щетину. — Не можем мы просто взять и сбежать, — нервно стучит пальцами по почти пустой бутылке. — Человеколюбие взыграло? — неприятно усмехается. — Нет, просто, — кривится. — Блять, ты правда думаешь, что Главный настолько наивный? Зачем тогда было создавать заражённых, если все жители могут просто сбежать? — чуть повышает голос, взмахнув рукой в порыве эмоций. А потом, успокоившись, решает разъяснить всё окончательно и поставить точку. — Около ста лет назад, когда появилась задумка с заражёнными, всем рождающимся детям внедряли в голову чип. Больше девяноста лет тут никто не прожил, поэтому в «ночи» нет жителей без чипа. Так вот он не позволяет им пересекать границу. Чонгук давится вином: — Прости? — хрипит, откашливаясь. Отдёргивает от себя бутылку, терпя боль в и без того простуженном горле. Он только что ослышался или?.. — Тогда какого хуя все спокойно гоняют из «ночи» в «день»? — с искренним недоумением интересуется. Его мозг только что попытался сделать сальто в голове и навернулся. — Чип надо было активировать, — поясняет. — И сейчас, когда выпустили заражённых, Центр это сделал, — сжимает губы, следя за переменой на лице Чонгука. Он хмурится, несколько секунд уделяя на обработку услышанного, после чего разум выдаёт следующее: — Ловушка, — нервно усмехается. — Все люди здесь оказались в ловушке, — невольно кидает взгляд на Чимина с девушками. Он мягко улыбается, что-то говоря им, и в голове громким эхом раздаётся его «мне так страшно, Чонгук». Чон с настоящей болью смотрит на парня, уже заранее предполагая, как тот перенесёт новость о том, что из этого кошмара он не выберется. В ближайшее время уж точно. Чимин либо умрёт, либо пойдёт против Центра. У него нет права на выбор. Это Чонгук знает точно. — Есть же выход, — с полной уверенностью произносит Чон, подняв глаза на Лука. — Можно же как-то отключить чипы, — разводит руками. — Не может быть такого, чтобы нельзя, — в нём сидит надежда, и она оправдывается со следующими словами доктора: — Где вход, там, само собой, и выход, — согласно кивает. — Если его нет, что чисто теоретически невозможно, то мы его сделаем, — голос твёрдый, уверенный, значит Лука намерен выбираться из этого дерьма как минимум потому что от этого зависит жизнь его дочерей. А это самый сильный аргумент, который только может быть. И мужчина отлично понимает, что Чонгук в его план вписывается, ведь тот никуда не уйдёт. Он останется здесь, с ними, вариться в собственных страхах. А всё почему? Потому что Чимин. Чону достаточно того, что его друзья с семьёй в полной безопасности, так что теперь ставит свою жизнь на кон. — Советую вам выспаться, — Лука с тяжёлым вздохом поднимается с дивана. — Завтра вас отправлю кое-куда, — предупреждает заранее, чтобы потом не возникло вопросов. — Присутствие Чимина обязательно? — ровно спрашивает, но Врицелла без труда улавливает в этом вопросе понятную тревогу. — Он стреляет в сто раз лучше тебя, ведь ты даже в цель с трёх метров попасть не можешь, — откровенно насмехается. — Но, в отличие от Чимина, ты превосходно дерёшься. Идеальное дополнение, не думаешь? Так что наберитесь сил, — кидает взгляд на часы, нахмурившись. Оборачивается на дочерей. — Эй, вы, мерзавки, а ну по кроватям! — повышает голос. — Вы на время смотрели?! Антарикса недовольно бурчит, закатывая глаза, но слушается, поднимаясь с ковра следом за сестрой: — Хорошо-хорошо, — поднимает руки, сдаваясь. — Пошли, Лулу, — подталкивает сестру к лестнице. Мужчина идёт следом за ними. Чимин прослеживает их взглядом до того момента, пока они не исчезают с его поля зрения, после чего вновь возвращает свой взгляд на огонь. Держит двумя руками тёплую кружку с недопитым чаем, краем глаза заприметив движение. Чонгук буквально падает на ковёр рядом с ним, уперевшись локтями в колени. Сжимает горлышко бутылки, слыша тихое ворчание: — За каким чёртом ты мне это подсунул? — кивает на кружку, поболтав в ней жидкость. — Пахнет вкусно, но дрянь редкостная, — откровенно кривит губы, пока Чон поясняет: — В хвое в пять раз больше витамина С, чем в лимоне, — делает глоток алкоголя, чувствуя как потихоньку перед глазами начинает мутнеть. — Он нужен для нормального заживления ран, работы кожи, костей, там для регулирования уровня холестерина в крови и прочая поебота, — морщится, отказываясь возобновлять мыслительный процесс и вспоминать дальше. — А у тебя его избыток, — напоминает, слыша, как капли с треском бьются о крышу. Весь день моросил мелкий дождь, а сейчас, видимо, усилился, чего не может не подметить Чимин: — Больше влаги — больше растительности, — через «не хочу» делает глоток чая. — У вас и так её практически нет, — подмечает Чон, наблюдая за тем, как трескается полено. — Практически, — повторяет Пак. — Но это не значит, что её совсем нет. Я уже упоминал вроде, что некоторые растения мутировали и адаптировались к среде ещё давным давно. Трава же у нас есть, хоть и вялая. Зато папоротники в лесу растут, ели, — перечисляет. — Есть же растения, которым априори солнце не нужно, разве что яркое освещение, — вдруг вспоминает, начиная с неким воодушевлением перечислять. — Хлорофитум, шлюмбергера, хатиора, сансевиерия или там банальные фикусы, — пожимает плечами. — Аглаонемы, монстера… — Так-так-так, — Чонгук делает жест ладонью. — Притормози-ка, я почти нихера не понял, — признаётся. От перечисленного начинает раскалываться голова. — Ты серьёзно всё это запомнил? — Я знаю названия всех растений у нас, — вот это выпады. — Бл… — затыкается, качнув головой в непонимании. — Нахера? — Ну, когда в твоём мире практически нет ничего живого, кроме людей, нескольких ползучих тварей и немногочисленных растений, то за двадцать четыре года тебе не составит труда выучить их наизусть, — с простотой произносит, добавляя. — Как и готовить, — сжимает губы. — То блюдо было вкусное, — решает упомянуть. — Правда очень острое. Чимин усмехается краем губы: — Я на то и рассчитывал, — допивает чай, отставляя кружку в сторону. — Я готовил еду лет с девяти, если не раньше. Мама работала, — в голове сразу проносятся воспоминания, где он, маленький, морально вымотанный после своей персональной работы, ищет ингредиенты для какого-нибудь блюда. Роняет тарелки, бьёт посуду, пачкает столешницы и пол, после чего сам убирает за собой. Пока не доведёт свои навыки до совершенства. — А отец? — неожиданно интересуется Чонгук, кинув взгляд на Чимина. Тот задумывает перед тем, как дать ответ: — Работал, — поджимает губы. — Приходил ближе к ночи, так что, — неоднозначно тянет, решаясь не продолжать разговор об отце Чона, но тот отчего-то зацепился за эту тему, спросив: — Он знал, чем ты занимался? — словно хочет получить подтверждение тому, какая его отец мразь раз первую семью не сохранил, так и второй не помог. — Да нет, — качает головой. — Мало кто знал, на самом деле. Были слухи, но они не подтверждались, — подпирает щёку ладонью, смотря на то, как в огне мелькает синее пламя. — Мама сказала, чтобы я даже не заикался об этом, иначе буду жить на улице, ну, знаешь, как обычно родители шутят, чтобы ребёнок послушался, — грустно усмехается, облизнув губы. — А я знал, что она не шутила, — прикусывает пирсинг. — Просто я… — хмурится. — Я раньше не понимал, что такого плохого ей сделал, в чём провинился, ведь не я же виноват в том, что с ней сделали, — смотрит куда-то вбок, ладонью убрав чёлку с лица. — А потом, когда… — открывает рот, подбирая слова. — Когда подвергся насилию, — с неприязнью выдавливает из себя. Ему отвратно это произносить вслух, ведь всё омерзение он чувствует на себе, чувствует себя грязным. — Не знаю, откуда во мне было столько злости и желчи, но я буквально ненавидел всё живое, — пускает сдавленный смешок. — Поэтому тогда я её понял. Вероятно она решила отыграться на мне, ей было необходимо выместить свою злость на кого-то, а тут сын того подонка. — Это не давало ей права так поступать с тобой, — гневно произносит, глотая обжигающий глотку алкоголь. Бутылка стремительно пустеет. — Да, но… — устанавливает с Чоном зрительный контакт. — Смог бы лично ты растить сына своего насильника? — щурится, видя, как парень хочет возразить. — Да, понимаю, это невозможно, но просто представь, — качает головой, признаваясь. — Я бы не смог. Может быть попытался, да, я бы попытался, но… Нет, — зарывается пальцами в волосы. — Это было бы мучительно, — Чимин отлично воспроизводит у себя в голову эту ситуацию, и она его никак не радует. — Так что я просто слушался мать. Знаешь, бывали моменты, когда она напивалась и подолгу смотрела на меня, — вспоминает, чувствуя, как начинают слезиться глаза. Не моргает. Нет. Нельзя позволить себе вновь превратиться в жидкую субстанцию. — Она гладила меня по голове, смотрела на меня, грустно улыбаясь, — перед глазами возникает эта картина. — Говорила, что я замечательный ребёнок, красивый, добрый, что она хочет обо мне заботиться, ведь я же её сын, она выносила меня, родила, материнский инстинкт или как там его, — сдерживает шмыганье носом, всё ещё не моргая. — А потом бросалась в истерику со словами «я так хочу», — нервно сглатывает. — «Но ты так на него похож» и рыдала. Она буквально сжирала себя изнутри, так что… Такие моменты убивали и меня, ведь она же моя мама, — шмыгает носом, прикрывая глаза. Судорожно вздыхает, сдерживая слёзы. — Да, я отношусь к ней с неприязнью, посылаю её, но в моей голове крутятся все её нежные жесты, каждый раз заканчивающиеся «ты так на него похож», что я буквально ненавижу себя в такие моменты, — громко втягивает воздух в лёгкие, активно моргая. Ресницы мокрые, но влага так и не вышла за края, что несомненно радует. Это его личных успех. — И чтобы меньше времени проводить дома и на «работе», я часто вытворял всякую херню в школе, за что отсиживал свои часы в качестве наказания, — от воспоминаний невольно губы приподнимаются. — За нами следил наш учитель по математике, — невольно кривится, а у Чонгука губы изгибаются в «о»: — Никогда не любил математику, — хмыкает. — У меня она чисто на уровне «четырежды три шестнадцать», поэтому первые экзамены я с грандиозным успехом завалил, получив четыре балла из ста, — пускает смешок, видя, как Чимин с искренним пониманием кивает: — У нашего кабинета был номер четыреста, — со знанием дела поднимает указательный палец. — Люди ошибаются, утверждая, что число дьявола — это три шестёрки. Число дьявола выбито на двери класса математики, которую наверняка доставили с последнего круга ада, где души грешников, не сдавших мистеру Ча итоговый экзамен, выскребали эти цифры циркулем, смачивая кровавыми слезами, — уверенно произносит, отчего Чон не может сдержать улыбку. — Где-то там для меня приберегли почётное место, — добавляет следом и Чонгук вмиг успокаивается, вспомнив, что в подобные размышления углубился не так давно, сидя на диване. — В итоге главой страха из учителей был математик, потом химичка, что убивала меня своим криком, ну, а потом трудовик. — У вас были уроки труда? — скептически изгибает бровь Чон, и, получив утвердительный кивок, с насмешкой спрашивает: — И что же вы на нём делали? — Гробы. Кажется Чонгук на секунды выпадает. Он не ослышался? — Стоп, ты это сейчас… — делает жест лодонью, недоумевая. — Я серьёзно, — поднимает брови Чимин. — Теперь тут каждый человек может обеспечить себя не только жильём, но и гробом, — невесело усмехается. — И это нормально. У нас. — Это не нормально, — жёстко произносит Чонгук, выговаривая слово по слогам. — Не-нор-маль-но, это ебануться, — устало выдыхает, на что Пак закатывает глаза: — А ты ждёшь от меня весёлых историй? Их нет, Гук-а, — тянет. — Моя жизнь не та, о которой можно рассказать красиво и с гордостью, — поджимает губы. — Были конечно хорошие моменты, но они в основном связаны с Тэхёном, — кто знал, что, начиная с елового чая, они закончат вот этим? — Ты серьёзно? — в голосе проскальзывает неверие. — Вполне. Знаешь, я всем отменно лгу, что мы с ним знакомы пять лет, но это брехня. Вообще-то десять, — называет настоящую цифру, и Чонгук, не удержавшись, присвистывает. — Ага. Мне было четырнадцать тогда. Я своровал с прилавка пакет яблок из «дня», что не осталось незамеченным. Я думал, что следующие дни проведу в обезьяннике, но меня заметил парень с куриной грудкой в руках. Явно тоже своровал. Ну, он заприметил меня, и мы ринулись бежать, — рассказывает. — Друзья по несчастью. Что-то такое. А потом столкнулись ещё три раза, начали общаться и как-то само собой завязалось. А ещё Тэхён никогда не давал прямых однозначных ответов, если слышал в моём голосе нарастающую жажду приключений, на которую за десять лет дружбы у него выработалась чуйка и хроническая затяжная аллергия, — смеётся, вспоминая, как часто они влипали в неприятности. — В девяти случаях из десяти страсть к неоправданным авантюрам заканчивалась проблемами на наши с ним задницы. Расхлёбывать их, разумеется, приходилось ему. В наших отношениях я брал на себя роль назойливой младшей сестры, никогда не слушающейся брата и решающей проверить на прочность тарзанку возле каменистого берега. Чонгук, не удержившись, усмехается, следом делая глоток алкоголя. С неудовлетворением обнаруживает, что бутылка пуста, а он пьян, но недостаточно. Парень разочарованно сопит, откинувшись на спину. С кряхтением ложится на пушистый ковёр, проваливаясь в нём всем телом: — Бля-я, — тянет, окончательно растекаясь по мягкой поверхности. — Я тут буду спать, — уверенно заявляет, на что Чимин, наблюдавший за ним, хмыкает: — И к утру превратишься в глыбу льда. Обойдёшься, — приподнимает губы, но… Как-то отстранённо. Смотрит точно также. Неосознанно, словно чего-то хочет и не может понять чего конкретно. Чего-то недоговаривает. Чимин едва заметно хмурится, отвернув голову обратно к огню. Но Чонгук слишком проницательный, чтобы этого не заметить. Он приподнимается на локтях, кинув: — Ты чего? — а чуть погодя, добавляет. — Да, понимаю, вопрос хуйня, но ты понял, — сам же Чон понял, что никуда страх Пака не ушёл. Да, он открылся, что уже можно считать большим успехом, но как только слова заканчивались или эмоции потихоньку сходили на нет, на лице вновь отображалось это беспокойство. Чимин был слишком скован. Его можно понять, можно понять его страх, но ему нельзя позволять расти всё больше. Он не протянет морально. Сломается. Что же именно Чимину необходимо сейчас? Red — Hymn For The Missing Пак ничего не говорит. Не двигается, хотя очень хочет. Не находит себе места, ему доставляет сильный дискомфорт эта неприятная тревога в груди, что сжимает все органы. Он чего-то ждёт, чего-то дожидается, чтобы вернуть себе спокойствие. Чонгук полностью принимает сидячее положение, развернувшись боком. Опирается локтями на колени, крутя бутылку в руках, внимательно смотрит на тёмное стекло, и молчит, изредка откашливаясь, словно готов что-то сказать, но после всё равно царствует тишина. У них обоих столько вопросов, столько того, что хочется сказать друг другу, почему-то Чон уверен в этом. А как начать? Как заставить себя вообще что-то произнести, когда твоя глотка забита комками? А нужно ли вообще говорить? Почему задумывается об этом, когда стоит вовсе молчать и держать всё в себе? Всё дело в том, что Чонгук чувствует, как Чимину хочется поговорить, и он уверен в этом. Сейчас во всём доме царит ненавистная недосказанность и парень это понимает. Он предполагал, чего может так сильно бояться Пак, включая войны. Думал об этом с самого утра, с того момента, как они встали с постели и наконец говорит это: — Я не уйду. Кожа Чимина разом покрывается мурашками. Не хочет поворачивать голову, но взгляд всё равно резко переводит на парня, который цокает языком, с какой-то серьёзной задумчивостью повторяя, но уже тише, словно для себя: — Не уйду, — поворачивает голову, как-то нагло, как он умел, усмехнувшись. — Мы с тобой в одном дерьме, верно? Пак полностью поворачивает голову, немного наклонив её на бок, и смотрит на Чона в ответ, прямо в глаза, совсем не стесняясь такого долгого зрительного контакта. Говорят, слова умеют задеть, и сейчас как раз тот самый случай, когда Чимина буквально разрывает от услышанного, и не может понять, как лучше отреагировать. Ему неясно то, что он чувствует. Он моргает, сжав зубы от повисшего между ними молчания, тишины, что с силой вонзает в сутулую спину свои когти, словно побуждая к ответу, но вместо него Пак лишь улыбается. Так слабо, скорее, от нервов и безнадёжности, но всё-таки делает это. Растягивает губы, еле заметно кивнув тяжёлой головой. Кажется, этого было вполне достаточно. Чонгук стучит пальцем по бутылке, так же кивнув в ответ, но уже без улыбки. Смотрит на Пака, всё так же в глаза, будто читает, или пытается прочесть. Тот никак не поймёт. Задумчивый взгляд, немного напряженный. Такие тёмные, но при этом не холодные карие глаза. В них невольно теряешься, ощущая себя открытой книгой, так, будто Чонгук может спокойно вычитать нужную для него информацию и отбросить в сторону. Чимин не шевелится. Ждёт. Вот только непонятно, чего именно. Чон приподнимает одну руку, сжав и разжав пальцы, его взгляд медленно опускается ниже, и Пак больше не может следить за ним, ощущая себя крайне неуютно. Чонгук осторожно двигается ближе, поддаётся вперёд, и всего на секунду замирает, давая Чимину привыкнуть к тому, как его тяжелое дыхание касается губ. Пак стискивает ткань пледа руками, перебарывая дрожь, правда, ноги всё равно начинают трястись. Внизу живота горячо, а тело качнулось в сторону от резкого скачка давления, но выпрямляется, с трудом проглатывая скопившуюся во рту воду. Даже его ресницы дрожат, но это вряд ли способен заметить кто-то кроме него самого. Чонгук ждёт. Он дышит через нос, пальцы, которые подносит к лицу Чимина, трясутся. Не уверен. Совершенно, но всё равно перебарывает себя, двигаясь. Роняет рваный вздох с губ, приоткрывая их, и касается пальцами щеки Пака, наклоняется, сократив расстояние между их лицами, отчего сердце начинает ныть. Слишком близко. Ближе, чем обычно, намного. И это не в плане того, что сейчас парень практически касается своим носом Пака. Нет, морально они ближе. Эта грань, черта между ними словно постепенно стирается. И это тревожит. Чонгук скользит пальцами по коже Чимина к скуле, к серо-розовым волосам, осторожно гладит его щёку, вынуждая того немного приподнять голову, но его взгляд уже опущен. Не смотрит на Чона, боится восстановить зрительный контакт. Боится увидеть в нём одного из таких, с которыми спал. Боится, что Чонгуку будет отвратно сближаться настолько сильно с таким, как Чимин. Этот страх мешает, сковывает, и Пак сжимает губы, пытаясь унять дрожь. Холод растекается по телу, занимает каждую клеточку, больше не позволяя ему расслабиться. Лёгкие сжимаются подобно губке, высыхают, не давая дышать, отчего голова идёт кругом. Нет сил держать себя в здравии. Ему тяжело. Чонгук уничтожает сантиметр за сантиметром, остаются какие-то жалкие миллиметры, не способные спасти Чимина от растущей паники. Осознаёт, что происходит только тогда, когда сам по необъяснимой причине ткнулся носом Чону в щёку, приоткрыв губы. Холодные пальцы Чонгука дрогнули от неожиданности или от нервов, скользнув по затылку Пака, лёгкое нажатие, вынуждающее поддаться навстречу — и Чимин поднимает одну свою руку, прижав ладонь к груди Чона. Касается его, не чувствуя тошноты. Внезапно холод становится таким приятным, что хочется откинуть тёплый плед, но не отвлекается на него, медленно подняв глаза. Чонгук смотрит. Изучает реакцию Чимина на свои действия, и тот уверен, что если оттолкнёт его сейчас, Чон оставит его, уйдя на улицу. Но, чего Паку хочется на самом деле? Сухие. Его искусанные губы сухие с привкусом вина. Вот, что парень понимает в первую очередь, когда Чонгук легонько касается ими края его губ. И в ту же секунду всё тело немеет от странной боли, что так давно живёт внутри Чимина, глубоко засевшая, еле терпимая им, но она не вынуждает его оттолкнуть Чона, который потирает большим пальцем его затылок, повторив уже сделанное. Вот только уже не просто коснувшись, а оставив поцелуй на влажный губах, которые Пак сжимает, быстро дыша через нос. Пытается не уходить в себя, не зажиматься. Это Чонгук, он — не клиент. Не один из многих. Не теряй связь с происходящим. Это Чонгук, Чимин. Чон давит парню на подбородок, вынуждая того приподнять голову, и наклоняет своё лицо на бок, полностью накрыв губы Пака своими, чем вовсе лишает его возможности дышать. Чимин вонзает пальцы ему в кожу шеи, опуская ладонь к ткани его футболки, сжимает, словно желая разорвать. Напряженные губы Пака не отвечают. Он не отвечает, из-за чего Чонгук вновь прекращает целовать, взглянув на Чимина. С тревогой, с каким-то смятением. Он смотрит на Пака так, будто нужен его ответ сейчас. Пак проглатывает комок в горле, вновь коснувшись его щеки ладонью, и немного поддаётся вперед, поднимая голову выше, вытягивает шею. Сам тянется к Чонгуку. Чон наклоняется, касается своими губами губ Пака, которые тот пытается расслабить, приоткрывает, шевельнув ими в ответ на поцелуй. Чимину никогда не доводилось этого делать. Целовал не он. Целовали его, и то, очень редко, буквально шесть раз за всю жизнь. Нет, ему рвали губы, разрывали рот, облизывали его. Но не делали ничего подобного, что делает Чонгук. Пак сжимает пальцами ткань его футболки, боясь потерять связь с реальностью, боясь, что сейчас распахнёт глаза, увидев перед собой другого. Не думай, Чимин. Чон наклоняет голову, углубив поцелуй, чем вынуждает парня шире раскрыть рот, немного отклонившись назад. Чонгук придерживает его за затылок ладонью, продолжая поглаживать большим пальцем кожу шеи. Глотает вздохи Пака, что случайно срываются с влажных губ, когда его дыхание сбивается. Чимин гладит ладонью его жёсткие ключицы, вдруг осознав, что ему впервые так сильно хочется «ощутить» кого-то рядом, и эта тревожная мысль сильнее кружит голову. Но не отталкивает. Пытается думать о Чонгуке, о том, как он пахнет. Да, сейчас, пока глаза закрыты, Чимин может успокаивать себя ароматом его кожи. Он пахнет не так, как другие. Внезапно Чон отпрянул. Медленно поднял голову, взгляд скользнул от губ к глазам Пака. Серьёзный. Даже слишком. Кажется, он только сильнее ушёл в себя, задумчивый. Чимин сбито дышит, в то время как парень глубоко вдыхает через нос, скользнув кончиком языка по своим влажным после поцелуя губам. Чимин смотрит на него в ответ, в эти тёмные карие глаза, которые изучают Пака, его состояние, проверяют его реакцию и чего-то ждут. Чимин сглатывает, медленно поднимая руку, и касается пальцами горячей щеки Чонгука, проведя ею по коже. Чон внимательно наблюдает. Пак немного неуверенно дотрагивается до его губ, пытаясь не смотреть в глаза, пока с интересом изучает их, слабо оттягивая нижнюю, после чего, всё-таки, заставляет себя поднять взгляд выше. Странное ощущение образовалось в животе, сравнимое со щекоткой. Не такое, как было раньше. И Чонгук смотрит иначе. Слишком серьёзно. Слишком хмуро. Слишком непривычно. Сводит брови. И не предпринимает ничего в ответ. Всё это становится его главной ошибкой, потому что теперь в Чимине поселяется страх, тревога, сомнение. Он растерянно смотрит на Чона, резко отпрянув назад, что буквально отрезвляет Чонгука. Пак сжимает в руках плед, начиная тараторить: — Прости… Я, я не умею, — заикается. — Не знаю как, я никогда, просто никогда не целовался, я даже не знаю как, я просто… Надеюсь ты не… Ты не, тебе не было, то есть… — пытается что-то сказать и не может. Ему не хватает сил, он хочет прямо сейчас провалиться под землю, исчезнуть. Он в чём-то ошибся? Сделал что-то неправильно? Откуда в нём столько чёртового страха? Чонгук обеспокоено смотрит на Пака: — Эй-эй, притормози, — просит, смотря на парня перед собой. Тот пытается что-то сказать и не может. Взгляд осознанный. То есть Пак не в бреду, он полностью в здравом уме, просто слишком потерян и не знает, что делать. Чонгук натягивает плед прямо на голову Чимина, ещё и потянув за край, чтобы полностью скрыть лицо, и тот наконец пускает очень слабый смешок. Что самое интересное, Пак так и остаётся сидеть, не открывая лица. Возможно не хочет показывать эмоции в данный момент, и если ему так будет лучше, то пожалуйста. — Елового чая ещё хочешь? — с издёвкой предлагает Чон, на что Чимин отрицательно качает головой: — И без него как-нибудь проживу, — тон спокойный. Отлично. Приводим мозги в порядок. Чонгук ногой откатывает пустую бутылку вина в сторону, скользя языком по губам, которые сохранили ощущение металла от пирсинга Чимина. Тот продолжает сидеть под пледом, облокотив локти о колени. — Чего ты так испугался? — интересуется Чон, решая наконец понять проблему. Ему нужно знать. А Чимин ему не решает рассказать, поэтому он… Не обижен, нет, просто недоволен. Парень относится к тому типу людей, которым необходимо всё контролировать. Да, это у него с самого детства, ведь он заботился о матери, как о ребёнке, когда ушёл отец. Чонгук никогда не страдал из-за его отсутствия — ему было очень уютно и хорошо с мамой, но эта черта с контролем его порой добивает. Ему нужно держать дорогих людей рядом, чтобы он в любой момент мог их защитить и помочь. Двадцать пять на восемь торчать на расстоянии вытянутой руки. Ему тоже тяжело. Каждый день. Всё сложнее. Чон просыпается и первым делом думает о том, как бы сегодня не проморгать момент, заметить угрозу и устранить её. Не потому что он так заботится о своей жизни — Чимин рядом. Он отвечает за его безопасность. Ему сложно контролировать себя, сохранять какое-то спокойствие, когда Пак не в поле его зрения. — Я-я, — тянет Чимин из-под одеяла. — Мне просто страшно, — как можно более невозмутимо произносит, решая пояснить сразу, без лишних слов. — Очень глупо было за такое цепляться и вообще… — пускает нервный смешок. — После того, как ты решил остаться в «ночи», мы пошли на то место с дубом и сидели на рельсах, — понижает тон голоса. Говорит тише. — Мы затронули тему секса и вот это вот всё, — перебирает пальцами, не зная, чем ещё можно занять руки. — Ты тогда сказал, что у тебя нет желания ебаться с парнем, в которого кончило полстраны, — с неприязнью цитирует, не дожидаясь слов Чона. — И просто… — Господи, — Чонгук выдыхает в потолок, не веря, что Чимина и правда это задело. В тот момент он казался таким похуистичным, что парень даже не задумывался над тем, что настолько сильно задел Пака. — Давай начнём с того, что, — взмахивает рукой, пытаясь подобрать слова. — Полстраны в тебя не кончало. — Это не важно, — Пак качает головой, выглянув из-под пледа. — Суть-то одна. Чон смотрит ему в глаза, открывая рот и выдавливая из себя какие-то нечленораздельные звуки. Ему нечем крыть. Потому что слова те были полной правдой. Нет смысла сейчас доказывать что-то Чимину, который это знает. Чонгук на несколько секунд прикрывает веки, сдавшись: — Да, — обречённо кивает головой. — Мне не очень приятно спать с тем, кого перетрах… — затыкается. — Кто со многими переспал, — выражается мягче, что аж язык трубочкой сворачивается. — Ты этого так боишься услышать? — Нет, теперь не боюсь, — с болью улыбается Чимин, шёпотом произнося. — Я это уже услышал, — ему вдруг становится невыносимо тяжело удержать собственное тело от падения назад. Моргает, невольно ощутив странное давление в груди, поэтому пальцами касается её, немного морщась. Невралгия. Да, он сильно переживает. Теперь тревога напрочь отказывается покидать его сознание, парализуя в добавок и тело. — Мне больно, — одними губами шепчет Пак, не позволяя сраным эмоциям сдавить ему глотку. Перекрыть дыхательные пути. Убить его. — Мне тоже, — вдруг признаётся Чон, поджимая губы. Опускает голову, качнув в головой. Слишком больно. Им обоим слишком больно от тесной близости друг с другом. Словно их двоих сковали цепями с шипами, они тяжёлым грузом тянут назад и каждый раз, когда они оба делают шаги друг к другу, железо больно натягивается, иглы впиваются в кожу, причиняя невыносимую боль. Некоторые говорят, что физическая боль намного сильнее моральной, ведь, посмотрим, как ты заговоришь, когда тебе откажет печень, или отрубит руку. Другие говорят, что эмоции во много раз сильнее, потому что проще умереть, чем жить годами в муках. Чимин с Чонгуком говорят, что моральная и физическая боль равносильны. Просто от первой ты погибаешь внутри, а от второй снаружи. — Прекрати смотреть в прошлое, — тон голоса Чона становится жёстче. — То, что было, уже не повторится, — уверяет, и в голове вдруг вновь рождается его личная тревога. Его личный страх, схожий с Чимином. — Так ведь? Так ведь, Чимин? Скажи, что та жизнь в прошлом, что её уже не будет, что всё нахер изменится. Давай же. — Так, — тихонько произносит, будто громкие слова причиняют ему боль. Чонгук не покажет этого парню, но он внутри облегчённо выдыхает, выдыхает тревогу и боль, желая, чтобы Пак также от неё избавился. Чон моргает, слишком скованно поддавшись вперёд. Чимин не двигается. Парень поднимает руку, но задерживает её протянутой над плечом Пака. Какие-то секунды — и Чон всё-таки обнимает его. Ладонью давит на его затылок, чтобы притянуть. Сложное движение в груди. Чонгук сначала не сжимает, словно боится. Губами упирается Чимину в плечо, скинув плед на ковёр. Затем находит силы сжать руками. Пак не чувствует, чтобы Чон дышал. Сидит, сохраняя обездвиженность, пока Чонгук медленно проникается мыслями. И чем дольше он молчит, тем сильнее и крепче становится его объятие. Так панически ёрзает руками по спине Чимина, в итоге одной ладонью касаясь волос, другой обхватывает тело. Такое чувство, будто он без слов понимает, какую тревогу тот испытывает. Пак моргает, начав активно дышать, ведь новая волна эмоций накрывает, заставляя плакать. Смотрит за спину Чонгука, сдерживая мычание и всхлипы, пальцами сжимает ткань его футболки. Пак бы вечность тонул в нём. Знаете, это чувство, когда ты готов вот так просто проникнуть в другого, стать его частью, и именно в нём тебе обещан покой. Чимин хочет стать чем-то внутри него, лишь бы обезопасить себя. — Мы справимся со всем, — морально и физически. Голос Чонгука твёрдый. — Мы будем в порядке. И именно сейчас. В крепких, слегка дрожащих руках, Чимин чувствует себя вне опасности