Глава 6

Дверь открывается без стука — тихо, почти неслышно. Я поворачиваю голову и вижу все ту же медсестру. Молодая девушка, лет двадцати трёх, с выразительными карими глазами и темными волосами, убранными в высокий конский хвост. Кажется, отдел кадров подбирал медперсонал по глянцевым каталогам — иначе как объяснить эту красоту?

— Добрый день, мисс Вандербильт, меня зовут Камилла, я ваша медсестра. — Голос мягкий, с легким латино—американским акцентом. — Я принесла вам обед, попробуйте поесть хоть немного.

Она аккуратно ставит поднос на столик и аккуратно пододвигает его ближе ко мне. Я смотрю на еду, но даже не пытаюсь притронуться.

— Спасибо, — говорю я тихо. — А можно Вас кое о чем спросить?

Она замирает и удивленно вскидывает брови. Наверное, не ожидала, что я вообще умею разговаривать. Да чего еще ожидать, после нашей предыдущей встречи.

— Конечно, о чем Вы бы хотели узнать?

— Как я... как я здесь оказалась? И... где я вообще?

Камилла присаживается на стул с такой грацией. Ну точно модель. На ее лице — не жалость, но спокойное человеческое сочувствие. Честно говоря, она мне понравилась, в ней нет надменного профессионализма.

— Вас доставила скорая помощь. Передозировка. Вы были без сознания. Мы не знаем, кто вызвал скорую — дверь в квартиру была не заперта. Парамедики успели вовремя, это вас и спасло. Они заметили, что вы держали в руках телефон. Вероятно, вы и вызвали 911.  Сейчас вы находитесь в Northgate Clinic — частной клинике на севере Лос-Анджелеса. Мы специализируемся на неотложной помощи и восстановлении.

— Я... — в горле образовался тугой ком. — Насколько все было... плохо? Я ничего не помню.

— Не мне озвучивать детали, но... все было очень серьезно. У вас начались судороги. По приезду в неотложное отделение, сердце остановилось. Вас реанимировали.

Немая пауза. В голове зазвенело. Я с трудом осознала, что мое сердце не билось.

— Доктор Хейстингс был в тот момент в отделении. Смена у него закончилась, он собирался домой. Но, как только вы поступили, он сразу вмешался. Руководил всей реанимацией.

Я резко повернулась к ней, и горло мгновенно сжалось.

— Он был... здесь? — Голос сорвался. Те слова, что я слышала в полубреду. Это был не сон. Он был рядом.

— Был. До поздней ночи. Он был рядом пока вас не перевели в палату. И сидел рядом, пока ваше состояние полностью не стабилизировалось и вы не очнулись.

Я молчала. Сердце билось, словно этому четырехкамерному органу не хватало места в груди.

Камилла, понимая, что мне нужно осмыслить услышанное, аккуратно поправила салфетку на подносе и уже собиралась уйти, когда я вдруг спросила:

— Мои родители были здесь? — Слова быстро слетают с губ, с надеждой, почти отчаянием.

— Да, они приехали сразу, как только узнали. Но доктор Хейстингс попросил их уехать, пока вы не очнетесь, — немного помолчав она добавила чуть мягче, — он завтра дежурит.

Они приехали, уголки моих губ поднялись вверх. Они не врали в сообщениях, я им небезразлична. Мой внутренний ребенок ликовал, но взрослая я чувствовала лишь странную, непривычную легкость — давняя тяжесть внезапно отпустила.

— Камилла... спасибо вам, — уже с улыбкой на лице, почти шепотом произнесла.

Она кивнула — и тихо вышла из палаты, оставив меня наедине с этим новым ощущением. Не безразличности.

Я осталась одна.

В палате было тихо, как в музее, где каждый звук — как пощечина по воздуху. Только прибор на стене еле слышно пищал, отсчитывая удары моего спасенного сердца.

Раньше я не особо верила в Бога. Но сейчас, в этом хрупком моменте между почти и все еще, я была благодарна. Не кому—то контурному, а самой жизни — за то, что она еще держит меня за руку.

Как же приятно слышать эти тихие, ровные удары. Мое сердце билось. Я жива.

Поднос стоял рядом, дразня запахом еды — ароматами теплой, земной жизни.

Он напоминал мне о реальности, от которой я по глупости — или по отчаянию — хотела отказаться.

Порой кажется, что некоторые проблемы — это приговор. Каменные стены, в которые упираешься лбом. Но когда оказываешься на своем краю — на своем обрыве, когда теряешь все до последнего клочка воздуха, приходит осознание: почти все решаемо. Не стоит сдаваться из—за того, что сегодня просто слишком больно.

Я долго смотрела на вилку — как на орудие примирения.

С едой.

С телом.

С собой.

Каждое движение казалось натужным, будто мышцы снова учились обычным, привычным для меня действиям.

Не думаю, что за сутки у меня атрофировались все функции — скорее, так действовали капельницы.

Я зачерпнула немного картофельного пюре и поднесла ко рту. Тепло разлилось по языку — как объятие, от которого давно отвыкла.

И оно было... нормальным.

Не выдающимся.

Не отвратительным.

Просто — нормальным.

А нормальность, черт возьми, ударила сильнее, чем адреналин неотложки. Словно мне напомнили: жизнь — это не всегда боль и неверные решения. Иногда она просто... есть. Нормальная.

Я вспомнила, как в детстве мы ездили в Шамони-Монблан

Овсянка с абрикосами, фарфоровые тарелки, идеально сложенные салфетки. Я тогда отказывалась есть — не потому, что не хотела, а потому что хотела контролировать хоть что—то.

Хоть какие—то границы.

Хоть, где—то быть услышанной.

Следующий кусок курицы дался легче. Словно мне уже вовсе не нужно отстаивать какие—либо границы.

Я ела — и возвращалась. Не в тело, нет. А в ту самую часть себя, которая пряталась под слоями сарказма, успехом и таблеток. Под глянцем, которым я латала трещины.

Когда тарелка опустела наполовину, я откинулась на подушки. Воздух в палате был свежим, как после ливня. Не как больничный стандарт, а как возможность вдохнуть по—настоящему. Я сделала глубокий ровный вдох — и не задохнулась. Мне было легко.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Темный экран — как гладь темных вод. Бездна. Но даже из нее можно выбраться. Если захотеть.

Я потянулась к нему, взяла в руки холодный металл и провела пальцем по экрану — он ослепил. Как будто свет пробивался сквозь трещины.

Сообщения от мамы.

«Кэсси. Мы здесь.»

«Позвони, как только сможешь.»

«Пожалуйста, мы с отцом переживаем.»

И каждое — как укол под ребра.

Они были.

Даже если уехали по просьбе врача. Даже если всегда слишком поздно. Даже если слова у нас — это острые края, а не мосты.

Я не знала, что ответить. Но пальцы уже двигались по клавиатуре, печатая текст. Словно внутренняя девочка, которая всю жизнь хотела быть замеченной, шептала: ответь хоть что—то. Пока не стало слишком поздно.

«Спасибо, что были рядом.

Я в порядке. Почти...

Просто... Спасибо»

Я смотрела на эти строки, как на тонкий лед под ногами — не зная, выдержит ли. Не треснет ли, как и наше хрупкое перемирие. Не хотелось бы. Потом нажала «отправить».

И впервые за долгое время в груди стало не пусто. Не спокойно. Но легче.

Как будто воздух начал пробираться сквозь трещины. А значит — я все еще могу дышать.