4 глава

Приют Вула не блистал красотой. Даже середина лета 1944 года не могла скрыть убогости этого места. Пока магловский мир содрогался под гнетом Второй Мировой, здесь, в этом забытом богом магическом закутке Лондона, царила своя, особая атмосфера затхлости и безнадежности. Обшарпанные стены, вечно пахнущие пылью и едким дезинфицирующим средством, выцветшие обои, словно выгоревшие на безжалостном солнце, и скрипучие половицы – всё дышало запустением и тленом. В маленьком, заросшем сорняками садике за приютом кто-то, неведомо зачем, посадил розы. Среди всей этой серой, безрадостной унылости алые цветы выглядели до абсурда неуместно, словно яркие, дерзкие пятна краски на грязном, замызганном холсте. Я часто приходила сюда, чтобы хоть ненадолго остаться одной, вдали от вечно любопытных, цепких глаз других обитателей приюта, от их шепотков и пересудов, и, конечно же, от Тома. Его пристальное внимание, словно незримая паутина, опутывало меня, не давая свободно дышать.

Жара стояла невыносимая, воздух был густой и липкий, как патока. В душном, тесном мирке нашей общей комнаты в приюте Вула, с двумя узкими кроватями и облупившимся комодом, притворяться было особенно тяжело. Каждый день, каждую минуту я видела перед собой Тома Реддла – будущего Лорда Волан-де-Морта, темного мага, чье имя вскоре вселит ужас в сердцах волшебников и маглов. Я знала его судьбу – поражение, одиночество, забвение. И знала, что должна попытаться её изменить. Переписать судьбу Тома, направить его на другой путь – задача казалась непосильной, почти невозможной. Каждый разговор с ним, каждый взгляд, каждое слово – всё требовало от меня невероятного напряжения, словно я шла по натянутому канату над бездонной пропастью. Я должна была скрывать свои знания о его темной стороне, о всепоглощающей жажде власти, о паническом страхе перед смертью, который он так тщательно прятал под маской хладнокровного безразличия. Один неверный шаг, одно неосторожное слово – и все мои старания пойдут прахом.Сидя на покосившейся скамейке в нелепом, неуместном розовом саду приюта, я думала о Томе и о книге о крестражах, которую ему показала. В отличие от Дамблдора, подсунувшего ему в прошлом книгу с тщательно скрытыми, завуалированными побочными эффектами, я решила не ходить вокруг да около, не играть в игры. Я показала ему всё как есть – ритуал создания крестражей во всей его ужасающей и отвратительной полноте, со всеми его разрушительными последствиями: расколотая, искалеченная душа, потеря себя, необратимые изменения личности – всё было перед его глазами, чёрным по белому, во всех мрачных, пугающих деталях. Я не пыталась приукрасить или смягчить правду, надеясь, что сама чудовищность этого ритуала оттолкнет его.

Теперь, в тишине запущенного сада, я размышляла, правильно ли поступила. С одной стороны, Том знал, на что идёт, если решится на этот страшный, необратимый путь. Я не скрывала от него ни единой ужасной подробности, не пыталась смягчить удар. С другой – сама идея крестражей, несмотря на всю свою отталкивающую, противоестественную сторону, могла засесть в его голове, пустить глубокие, ядовитые корни. Том был невероятно амбициозен, одержим жаждой власти и панически боялся смерти. Именно этот страх, эта первобытная, всепоглощающая ужас перед небытием мог перевесить все мои предостережения, все мои доводы. И теперь мне предстояло найти нечто, что смогло бы заменить ему иллюзию абсолютной неуязвимости, бессмертия, которую давали крестражи. Найти что-то, что сможет заглушить голос тьмы, шепчущий ему о величии и могуществе.Поэтому я лихорадочно искала другой путь, альтернативу крестражам. Способ достичь бессмертия, не калеча при этом свою душу, не превращаясь в чудовище. Сложность заключалась в том, чтобы найти нечто столь же могущественное, столь же притягательное для Тома, что-то, что резонировало бы с его амбициями и страхами. Нечто, что смогло бы заменить ему иллюзию абсолютной неуязвимости, всемогущества, которую давали крестражи. Что-то, что дарило бы не только долгую жизнь, но и сохраняло бы его человечность.

Это была гонка со временем. Я должна была успеть найти решение, прежде чем Том примет неверное, роковое решение. Прежде чем он сделает первый, непоправимый шаг по пути, который неминуемо приведет его к Волан-де-Морту. Каждый день, проведенный в этом душном, гнетущем приюте, был словно отсчет до взрыва, до момента, когда Том переступит черту, из-за которой нет возврата.

————————Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в тревожные, багровые оттенки, словно предвещая приближение чего-то зловещего. Я все еще сидела в саду, кутаясь в свои мысли, которые метались, словно испуганные птицы, запертые в тесной клетке. Как помочь Тому сохранить душу? Как уберечь его от самого себя? Варианты сменяли друг друга в моей голове, но ни один не казался достаточно хорошим, достаточно убедительным для него, одержимого идеей бессмертия, абсолютной власти над жизнью и смертью. Время неумолимо шло, а вместе с ним нарастало отчаяние, липким холодом сжимающее сердце.

И тут меня осенило: Матери. Мои Матери – три воплощения магии: Магия, Жизнь и Смерть. Они наверняка знали больше меня, обладали древней мудростью, недоступной простому смертному. Решение обратиться к ним пришло само собой, словно внезапная вспышка света во тьме, осветившая путь, по которому я должна была идти.

В пропитанном безнадежностью и отчаянием детдоме найти укромное место, где можно было бы провести ритуал, было непросто. После долгих поисков я обнаружила небольшую кладовку под лестницей, заваленную старыми тряпками, сломанными игрушками и прочим хламом. Здесь, в пыльной полутьме, пропитанной запахом затхлости и забытых вещей, я могла уединиться и не бояться, что меня потревожат.

Устроившись на куче тряпья, я закрыла глаза и сосредоточилась, отгоняя от себя все посторонние мысли, все сомнения и страхи. Слова древнего заклината, унаследованного от матерей, слетели с моих губ, вибрируя в тишине заброшенной кладовки. Тело наполнилось теплом, волной разлившимся по венам, а затем стало невероятно легким, словно я парила в воздухе. Мир вокруг закружился в бешеном вихре, краски смешались, и я почувствовала, как меня уносит в другое измерение, в мир древней магии…

И вот, после короткого, но интенсивного, головокружительного погружения в транс, я оказалась в пустоте. Бесконечное, разноцветное пространство, переливающееся всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками радуги. Ни стен, ни пола, ни потолка – лишь безграничная, пульсирующая энергия. Я была как будто везде и нигде одновременно, паря в этом странном, эфемерном мире – месте встречи с тремя моими матерями, за гранью привычной реальности, в самом сердце первозданной магии.

Я прошептала имена своих матерей – Магия, Жизнь и Смерть – и пустота вокруг меня задрожала, откликаясь на мой зов. Из переливающихся, мерцающих красок стали проступать фигуры, постепенно обретая четкие очертания, словно проступающие сквозь туман.

Первой появилась Магия. Высокая, статная женщина с глазами цвета аметиста, в которых мерцали тысячи звезд, отражая бесконечность вселенной. Ее серебристые волосы, словно живые, струились по плечам, переливаясь и искрясь, а движения были плавными и грациозными, как у опытной танцовщицы. На ней было длинное, переливающееся всеми цветами радуги платье, сотканное, казалось, из самой магической энергии, из самой сути мироздания.

Следом материализовалась Жизнь. Юная, цветущая девушка с длинными, волнистыми волосами цвета спелой пшеницы, словно согретыми лучами летнего солнца. Ее зеленые глаза излучали тепло и безграничную доброту, а на губах играла легкая, безмятежная улыбка. Она была одета в простое белое платье, украшенное венком из полевых цветов, и от нее исходило ощущение покоя и гармонии.

Последней появилась Смерть. Высокая, худощавая женщина, облаченная в черное, словно беззвездная ночь, платье. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, словно сотканным из лунного света, а глаза – глубокими, темными, как бездонные колодцы, хранящие в себе тайны вечности. Длинные черные волосы обрамляли лицо, словно траурная вуаль, придавая ей ореол загадочности и мистической печали. В ее присутствии воздух словно становился холоднее, а мир вокруг замирал в ожидании.

— Роза, дитя мое, зачем ты нас позвала? — Голос Магии звучал мягко, мелодично, но в нем чувствовалась огромная, незримая сила, способная изменить ход самой реальности.

Я рассказала им о Томе, о его всепоглощающей жажде бессмертия, о крестражах и о своем страхе за его душу, за то, что он потеряет себя в погоне за призрачной мечтой. О том, как отчаянно ищу способ помочь ему, изменить его судьбу, но не могу найти решение, способное удовлетворить его амбиции и одновременно сохранить его человечность.

Три пары глаз смотрели на меня – мудрые, понимающие, но в то же время полные невыразимой печали. В их взглядах я увидела отражение всей тяжести той ноши, которую взвалила на свои плечи, пытаясь изменить предопределенное.

— Мы видим твои старания, дитя, — произнесла Жизнь, ее голос был теплым и успокаивающим, как легкий летний ветерок, ласкающий кожу. — И мы понимаем твою тревогу за него, за его будущее.

— Но вмешиваться в судьбу Тома Реддла сейчас мы не можем, — холодный, как лед, голос Смерти резал по сердцу, оставляя на нем болезненные, кровоточащие раны. — Его путь еще не определен до конца. Он должен сделать свой выбор сам, без нашего вмешательства.

— Мы можем лишь наблюдать, — добавила Магия, и в ее аметистовых глазах, отражающих бесконечность вселенной, мелькнула скрытая боль, словно отголосок будущих трагедий. — И надеяться, что он выберет правильный путь, что свет в его душе сможет победить тьму.

— Но… но что же мне делать? — прошептала я, чувствуя, как надежда, еще недавно горевший ярким пламенем, медленно угасает, оставляя после себя лишь горький пепел разочарования. — Я не могу просто стоять и смотреть, как он разрушает себя!

— Верь в него, Роза, — сказала Жизнь, мягко коснувшись моей руки, и от ее прикосновения по моему телу разлилось тепло, даря ощущение покоя и надежды. — И верь в себя. Ты сильнее, чем думаешь. В тебе самой заключена огромная сила, способная изменить мир.

И с этими словами фигуры моих матерей начали растворяться, словно дым, рассеиваясь в переливающемся пространстве, пока не исчезли совсем, оставив меня одну в мерцающей, разноцветной пустоте. Тишина, нарушаемая лишь биением моего собственного сердца, казалась оглушающей.