Лето.

"Милости прошу." — сказал Марк, открывая дверь в свою обитель. Я вошел в прохладное, слабо освещенное помещение, состоящее, на первый взгляд, из маленькой прихожей, комнаты и балкона. Это вызвало во мне чувство симметрии, которое граничило с неприятным чувством напряжения: казалось из всех щелей вот-вот хлынет кровь.

— Что стоишь, как не родной? — спросил с улыбкой хозяин.

Ответив что-то невразумительное, я снял ботинки и прошел в комнату. Это был первый раз, когда я оказался у Марка в гостях. В глаза сразу бросилась забавная инсталляция: на стене красовалась надпись "хуй", а на противоположной ей висел портрет Пушкина, под которым скопилось куча мешков с мусором.

Мы с Марком (друзья-собутыльники называли его Маркой) очень сблизились за несколько месяцев. Он привел меня на очередную работу, которая заключалась в разгрузке грузовиков с провизией для местного магазина по утрам; мы совместно выплатили "пивной" и не только долг продавщице ларька (наше знакомство дошло до того, что она попросила нас называть ее ласково — "Тетя Люба"); да и вообще потихоньку вставали на ноги. По вечерам (на самом деле это было немного за полдень) после работы, мы собирались у меня и распивали прихваченное с утренней смены пиво. Он рассказывал мне свои стихи, а я, как слушатель, должен был высказать свое мнение. У Марка было примечательное стихотворение, состоящее из зарифмованных матерных слов. Он гордился им настолько, что даже научил моего попугая нескольким строчкам (благо, словарный запас у них был схожий). Смысла в этом произведении было больше, чем в его "серьезных" работах и чем чаще он его рассказывал, тем глубже мне оно казалось, при живом то авторе. Марк, вообще, иногда творил странные вещи: однажды, недовольный работой, он встал на импровизированную кафедру, состоящую из паллет, и начал объяснять работягам-грузчикам, что наше общее положение плачевно, зарплаты маленькие, а перспектив никаких. Выход из данной ситуации был прост — нужно было всего лишь захватить магазин, каждому грузчику выдать по должности, а бывших чинов отправить на мороз. Бунт не состоялся, уставшие мужи его не слушали, и расстроенный Марк продолжил таскать ящики с продуктами.

Я присел на диван и достал из рюкзака ворованное пиво, Марк же расположился в задумчивой позе на письменном столе, рядом с Пушкиным.

— Тебя хозяйка не убьет за это? — я показал на надпись.

— Не думаю. Замажу, когда съезжать буду. — не меняя позу ответил мне поэт. — Тут раньше висел Есенин, но я его кому-то по пьяни подарил.

— А надпись как появилась?

— Она тут и была. — Марк, с грацией кошки, спрыгнул со стола и потянулся за пивом. Немного отхлебнув, он сел на стол и продолжил — Вообще, брат, я тут подумал, что неправильно мы живем. Смотри, вот, наверняка в детстве ты смотрел много разных, красивых диснеевских мультиков, да? любил их больше, чем жизнь вокруг?

— Мультики свели моего друга с ума. — отхлебывая пиво, ответил я на, скорее всего, риторический вопрос Марка.

— Так тебя, брат, они тоже с ума свели! посмотри на себя, вечно в каких-то поисках, лицо будущего суицидника.

— Спасибо, но твое опухшее синее лицо, тоже отдает удушьем. — я посмотрел на бывший портрет.

— Но я сейчас совсем не про свое будущее тебе говорю, а о проблемах более фундаментальных. Вот прислушайся к музыке за окном.

Я послушался Марка и начал впускать в себя гул моторов и крик детей за окном. Никакой музыки я не слышал.

— Прекрасная музыка отвратительного мегаполиса. Я постоянно к ней прислушиваюсь, перевожу живой звук в мертвые ноты, а затем в еще более мертвые слова.

— Так и родилась твоя великая поэма? — изобразив улыбку, снова перебил оратора я.

— Конечно, а как еще? Я только и слышу мольбу о помощи, которая выражается в единственно понятных, еще не обретших пошлый смысл, словах. Вот ведь какой придурок придумал, что жизнь состоит из черных и белых полос? я уверен, что этот человек, как и я, все это слышал и, также, переводил. Только переводил он эти мольбы на ноты, то есть, был на уровень выше. Черная клавиша, белая, белая, а вот опять черная. — раздался детский плач, судя по всему, на поле рядом, кому-то не повезло встретить мяч головой. — а потом, умелые дельцы, начали сопровождать выдуманной ими музыкой, выдуманную ими реальность. Сначала немое кино, затем эти сранные диснеевские мультики, которые полностью тебе лгут: начиная с ряда музыкального, заканчивая идейным. Музыкальный тебе говорит о природе, она добродушна к тебе, расслабляет, а повествование утверждает, что главное в жизни — это ТЫ и только ТЫ. — он сделал акцент на местоимении и театрально показал на меня пальцем. — но это все блядская лож! не существует никакого ты, не существует никакого я.

— Но вот же мои ручки, мои ножки.

— Чисто номинально. А что в самом тебе? идеи о том, что ты пуп земли? обязательно должен чего-то добиться? а вот хуй тебе! и твоим черным и белым полосам тоже хуй! — он запнулся и отхлебнул пива.

— Я не до конца понимаю, о чем ты мне хочешь сказать, Марк. — немного раздражаясь ответил я пьяной синей роже. На секунду в моей голове промелькнула мысль, что Маркой его зовут не просто так и я не первый слушатель этого черно-белого монолога.

— Ну ты и тупой, конечно! Вас там в вузе совсем не учат думать или хоть как-то наблюдать за миром? только промывают мозги вашей алгеброй и геометрией. Да еще и паршивой литературой, черт ее дери. Вот какая твоя любимая книга?

Я немного задумался. Читал я достаточно, но выделить что-то не мог. Чтобы немного позлить Марка, так усердно напирающего на то, что я ищу в этой жизни чего-то великого, я ответил: "Герой нашего времени".

Марк поперхнулся, встал со своего рабочего места и начал судорожно бегать по ящикам. Чертыхаясь, делая паузы для того, чтобы впустить в себя очередную струю хмельного напитка, он все-таки вытащил из глубин лист бумаги и протянул его мне. Передо мной оказался пустой лист.

— И что это?

— Мой новый роман. Называется "Герой нашего времени"! — с гордостью ответил мне писатель.

Я молчал и тупо смотрел на пустой лист. Чем это должно являться? У меня были догадки, но мои тугие мысли прервал сам автор:

— Лермонтов в предисловии говорит, что Печорин — это портрет, да и не одного человека, а целого поколения, их пороки и так далее, но для меня, честно, пороки не так важны. Так вот — ты перед собой видишь наше с тобой поколение.

— Многословно.

— Наше поколение, Вова, издевается над словами уже целый век. А я не хочу издеваться над ними! Слова — самая угнетенная форма жизни на нашей земле, мне кажется, что они наравне с эмбрионами. Но смысл не в этом, мой дорогой друг. Я хочу задать тебе задачку: опиши в двух словах наше поколение.

Я задумался. В голове была пустота и лишь иногда в нее вторгались мысли о том, что Марк сам себе противоречит. Раз уж он так ненавидит слова и издевки над ними, то почему же мой попугай знает достаточно дискредитирующее оратора стихотворение? Но этот вопрос я решил оставить на потом, сейчас же мне надо было что-то ответить про "наше" поколение. Сравнивать мне было с чем, но как-то охарактеризовать все мои знакомства — не мог. Возможно, действительно, пустой лист отлично все говорил и без меня.

— Понимаешь, Вова, — прервал молчание Марк, — сейчас каждый человек — это герой нашего времени. И зачем об этом писать, раз это везде? повсеместно. Это, брат, как говорить о политике или о падении наших нравов, пустой труд, это и так у всех на слуху, независимо от точек зрения. Поэтому и пустой лист. Зеркало. Ты наполняешь его сам, своими размышлениями. Этот белый лист дает тебе, мой дорогой, заполнить его самостоятельно своим опытом. Понимаешь, что прошла эра людей, летающих в космос, надеюсь и прошла эра тех, кто шел, с оружием наперевес, защищать свой дом от врагов. Сейчас же, смысл твоей жизни может заключаться в самых простых делах. Понимаешь, сейчас эпоха "Замечательных людей". Эта "Жизнь замечательных людей" изолированная, личная, не несет в мироустройство бытия ничего нового, но и ничего плохого! И мне кажется, брат, она, как вещь сама в себе, достаточно велика! Действительно то, чего добивались наши прадеды, деды и отцы. Понимаешь, сейчас человек, не полетит больше первым к звездам, не откроет новой ноты, но он разомкнет свои глаза после дикого похмелья. Эта приложенная на открытие глаз сила, будет сравнима и с запуском первого спутника, и с нахождением нового материка. И знаешь, что главное? в жизни то, ничего от этого не изменится. На улице все также будет идти дождь, друзья этого человека будут спиваться, колоться, умирать в нищете, но он, сука, открыл глаза и предоставил себя полностью этому уебищному миру тогда, когда это было невыносимо сложно и неприятно. Человечество совершает подвиг каждый день.

— А как это связано с Диснеем и нотами бытия?

— А все просто. Мультики промыли тебе мозги, говорят, что ты должен иметь вес, быть героем исключительно по их матчасти, то есть, пупом земли, который яростно идет за своей мечтой. А этого, брат, нет! ты открыл глаза с похмелья— вот подвиг. Вот героизм, настоящий, не приторно сладкий, не вымоченный в гламуре и глянцевых обложках, НАСТОЯЩИЙ.

Еще с самого начала нашего знакомства, я дал себе клятву: не воспринимать всерьез этого человека — сейчас что-то в моей голове явно мешало этому догмату. Я вспоминал людей, с которыми мне довелось познакомиться за этот год. И, невольно, наткнулся на мысль, что эти люди вызывают у меня симпатию, за исключением некоторых. Я искренне ненавидел своего бывшего начальника, который уволил меня из кол-центра, но только сейчас понял почему. Всю свою жизнь я пробегал из одной стороны в другую, искал себя, пытался заработать денег на счастливую жизнь, придавал этому уж очень большое значение. Сейчас мне кажется, что зря. Меня гораздо больше привлекает жизнь покойного Григория Владиславовича, или безымянного старика из черных дворов города П., чем пустой поиск денежного дерева. В тот момент я понял, почему сторчался мой друг детства Филипп, почему так несчастен мой бывший однокурсник Саша в его будничном "нигде". Мои размышления прервал звонкий голос Марка: "Время уже позднее, пора расходиться. Где дверь знаешь, но у меня к тебе просьба. Завтра у меня важный день и ты мне нужен. Встречаемся у моего дома в 11:30, хорошо?". Я молча кивнул, допил залпом остаток пива, и пошел надевать свои башмаки. Из коридора я видел задумчивого Марка, который так и продолжил сидеть на столе рядом с Пушкиным.

***

В 11:20 я был уже на обозначенном месте. Так как время Марка еще не пришло, я сел на лавочку рядом с его парадной, закурил, и начал искать его окно. Несмотря на конец мая, на улице стояла не лучшая погода, лето все никак не хотело проникнуть в наш мрачный город дождей, луж и утопленников. Через пять минут моей медитации открылась дверь и оттуда вышел высокий бритый мужчина, в плаще, с длинным зонтом в правой руке, служившим ему тростью. Я встал и только тогда задался вопросом, Марк ли это? Мужчина подошел и протянул мне руку. Бинго, но в голове оставалось еще множество вопросов. Что это за важный день, что мы будем делать, зачем ему я? Ничего хорошего я не ожидал, так как выходки Марка мне более-менее были известны. Мы спокойно могли пойти распивать вино на кладбище, чтобы Марк "брал на карандаш" убитых горем людей, или приставать к людям на улице, чтобы те дали денег на издание "прогрессивных" стихов непризнанного гения.

Марк зонтиком показался направление и прислонил свободную ладонь двумя пальцами ко рту. Жест означал, что ему нужна была сигарета. В этих делах многословен он не был.

Я следовал за напряженным Марком, его шаги вели нас в центр. Похоже, что моя догадка о попрошайничестве была правдивой. Через пятнадцать минут молчаливой ходьбы человек в плаще остановился возле книжного магазина. Постоял, подумал, открыл дверь и вошел. Я последовал за ним. В помещении нас встретили портреты классиков, висевшие на стенах, почти у потолка, тем самым их взгляды были направлены ввысь, а не на нас грешников. Марка бродил вдоль прилавков, брал с оценочным взглядом книги, открывал их на середине, кивал и клал обратно. После трех кругов он с грустным взглядом подошел к продавцу и о чем-то спросил. Увы, я ничего не слышал, говорили они тихо, как будто передавали друг другу тайные знания, или их вот-вот накроет дяденька в погонах за распространение запрещенки. Продавец пожал плечами, но продолжил говорить что-то Марку, усердно записывающего что-то в записную книжку. Когда диалог был окончен, писатель кивнул в мою сторону, и направился к выходу.

— Вот зараза! — проводя рукой по своей бритой голове восклицал Марк. — но ничего, тут не нашлось, но найдется в другом! Вот, Вов, посмотри, мне дали еще два адреса.

Он протянул мне записную книжку. В ней было нацарапано скорым почерком два адреса, находившейся в разных концах города.

— Ну что, какой выберешь? — Марк предоставил право решить мне.

Я тыкнул на второй адрес в списке, ехать до него было от силы полчаса на метро. В воздухе замер немой вопрос, на который Марк отвечать не хотел, хотя явно его чувствовал, а я не спешил его озвучивать, так как банальный интерес, в очередной раз, победил инстинкт самосохранения. Мы зашагали в сторону близлежащего метро.

***

Погода вконец испортилась, стало прохладно и небо засорило тучами. Мы шли в сторону панельных домов, защищаясь от ветра и летящего с ним мусора. Моя задача заключалась в том, что, сопровождая рыцаря литературы, нести не только его меч и знамя, но и указывать ему дорогу (Марк, хоть и прожил всю жизнь в П., в городе разбирался слабо, оправдываясь топографическим кретинизмом). Отбиваясь от драконов воздушной стихии, хотя, скорее сражаясь с ветряными мельницами, мы кое-как добрались до пункта назначения. Магазин находился рядом с клонированными ларьками, которые как сыпь, вскочили в нашем городе, от окраин, до сердца — центра. В этот раз Марк не стал строить из себя эстета, а сразу подошел к седой женщине, которая стояла за прилавком и разбирала доставленные недавно, повидавшие не одного хозяина, книги. Он ткнул ей в лицо блокнотом со словами: "Вот, я ищу такого автора. Он неизвестный, но может быть вы что-то о нем слышали! Если он у вас есть, то замечательно, я возьму за любые деньги!". Женщина посмотрела на покупателя с озадаченным видом, оглядела стеллажи, помолчала секунд пятнадцать, после чего виновато протянула

— Слышала-то слышала, но вот поставок, увы таких нет, он же недавно появился? Молодой?

— Да, в самом расцвете сил! — театрально ответил продавщице Марк, — вы можете сообщить когда появится? я оставлю вам свой номер.

Марк оторвал из записной книжки страницу, написал там свой номер и автора, которого ищет, после чего еще немного гляделся, сделав вид, что не поверил старушке, попрощался и вышел. Я последовал за ним.

— Ну, не на твоей стороне фортуна, вот знал же, что надо по первому адресу ехать, сейчас бы с книгой были. Не любит тебя литература. — обидевшись, пробормотал Марк и вперед меня быстрым шагом пошел в сторону метро. Топографический кретинизм растворился.

***

Мы вышли почти в самом конце низа зеленой ветки. Название "Пролетарская" не внушала мне оптимизма в поисках, но Марка огорчать не хотелось. Погода все говорила за меня. Начался сильный дождь и рыцарю литературы пришлось защититься от него зонтиком. Про своего славного оруженосца он тоже не забыл. Походя больше на влюбленную парочку, а не на двух алкоголиков-тунеядцев, мы шли и шли вдоль проспекта, а вокруг пахуче цвела влажная весна, которая на днях станет летом, вид на главную реку города был обворожителен, не хотелось даже задумываться, что лежит на ее дне. Единственное, что мешало вдоволь наслаждаться жизнью, разговаривать о планах, литературе или даже обсуждать последние сплетни — это давящая на мозг однообразное бульканье моих прохудившихся ботинок. Ног к концу нашего путешествия я уже не чувствовал, мое состояние чем-то схожим с лежащими на дне обитателями реки Н., ноги в воде, голова мокрая, дальнейших планов на жизнь — нет. Магазин мы так и не нашли. Пересекая вдоль и поперек нужную нам улицу, всматриваясь в указатели, до нас дошло, что магазина — нет. Вместо него красовался очередной ларек, из которого, освещая нас золотыми зубами, выглядывал мужчина средних лет. Совершив очередное путешествие туда и обратно, мы отчаялись. Сдались. Видимо, когда-то на том месте действительно стоял книжный, но пролетариям больше нравилось выпить. А чем мы хуже? Стоило задаться этим вопросом и через каких-то минут пять, мы с Марком сидели на сломанной скамейке детской площадки, которая находилась неподалеку от книжно-водочного, и передавали друг другу чекушку коньяка.

— А что за автор тебе нужен? может он у моих родителей есть, они, знаешь, любят странную литературу. — поморщившись от глотка коньяка, спросил я у расстроенного рыцаря, так и не нашедшего свою бумажную принцессу.

— Марк Анатольевич Афанасьев, неизвестный поэт, гонимый отовсюду писатель. Романтик и полный дурак, Вова. — Марк залпом убил чекушку и кинул ее в кусты.

Я был готов к этому. Хоть и знакомы мы немного, но фамилию Марка я знал. Афанасьев. Я даже не удивился. Только потраченное в никуда время било в голову, а вся влага в моих ботинках на следующий день грозилась выйти из носа. Единственное, чего я не мог понять: зачем это было нужно Марку. Обычно им двигало желание развлечься, либо заработать лишнюю денежку, которая уйдет на покупку алкоголя.

— И зачем? — в голову дал коньяк, сопротивляться она не стала, удар немного прошелся по всему моему телу. За ним последовало умиротворение. Кома.

— Вова, мы всегда ищем себя. Конечно, не так буквально. Чем отличается твой год, о котором ты мне постоянно говоришь, от нашей прогулки? ничем. Абсолютно ничем, брат. Ты тоже ходишь от места к месту и становишься собой через других людей. Говоришь им протягивая руку: "Здравствуйте, я Вова!", и действительно становишься Вовой. Почему ты им не можешь сказать, что ты Альберт? А потому что ты не хочешь быть Альбертом, ты хочешь быть Владимиром. И я вот, хочу быть Марком Анатольевичем Афанасьевым, романтиком, поэтом и дамским угодником. И я им стану, вот увидишь! Продавец в книжном теперь уверен, что существует такой писатель, а седая женщина даже о нем что-то слышала! — он сделал паузу — А вот, что происходит с людьми после поисков.

Марк встал, посмотрел внимательно на меня, а потом указал пальцем на лежащую в кустах чекушку.

— Пойдем надеремся, мой дорогой друг.

***

Описывать события, которые шли после наших посиделок на детской площадке — не имеет никакого смысла. Я не могу передать на бумаге мешанину из звуков, слов, образов и запахов. Кое-как чувствовать землю я начал только у Марка дома. Точнее, это сейчас я в полной уверенности, восстановив картину происходящего могу заявить, что это была квартира Марка. Тогда этой уверенности не было. Болела голова и безумно хотелось курить. Из выглядывающего за шторой балкона били утренние лучи солнца. Они меня и разбудили. Оглянувшись, я заметил лежащего на своем диване Марка, успокоился и пошел ближе к свету. Открыл дверь, легким движением руки достал сигарету и облокотился на перила. Обдувал свежий ветер, я почувствовал, что окончательно пришел в себя. Несмотря на состояние, с сигаретой пришло ощущение, что есть надежда, придет лето и все расставит по местам. Когда-то оно кончится, но не сейчас. Сейчас надо наслаждаться, купаться в лучах, пока есть время и возможность. Я еще молод, у меня есть силы, а остальное не важно. Я открыл глаза с похмелья. Я герой. Почему-то захотелось заорать. Крик прошелся по двору, столкнулся с людьми, спросонья идущими на работу, и эхом вернулся обратно. Мне это понравилось, и я начал во всю глотку орать:

— Я люблю тебя, жизнь. Принимаю тебя, какой ты есть, драная ты сука! Слышишь? Больше не злюсь и не огрызаюсь. Вот я! Голый стою перед тобой, готовый сделать все что ты пожелаешь, исполнить любую твою прихоть. Слышишь? — задыхаясь, срывая голос, орал я.

Ответа не последовало.