ТАМ, ГДЕ ТЫ МЕНЯ ЖДЁШЬ

Дверь скрипнула, когда ты толкнула её плечом, и звук, резкий в ночной тишине, отозвался в пустом коридоре. Ключи едва не выскользнули из твоих пальцев — они липкие, покрытые коркой засохшей крови, как и всё остальное: твои руки, куртка, джинсы, даже кожа под ногтями. Кровь смешалась с дождевой водой, оставляя разводы на ткани, и ты стоишь на пороге, чувствуя себя чужой в родной квартире. Тьма коридора обволакивает тебя, но запах дома — смесь кофе, табака и старого дерева — пробивается сквозь холод и сырость. Рюкзак, тяжёлый от собранных материалов, сползает с плеча, и ты прислоняешься к стене, чтобы не упасть. Твоё тело дрожит от усталости, адреналина и боли, которая пульсирует в руке, где бинт уже пропитался кровью.

Шаги Богдана раздаются почти сразу — быстрые, нервные, отрывистые, как будто он почувствовал твой приход ещё до скрипа двери. Он появляется в дверном проёме гостиной, и свет из комнаты падает на его лицо, высвечивая резкие черты, напряжённые скулы и глаза, которые вмиг расширяются, когда он видит тебя. Несколько секунд вы стоите молча, и только твоё тяжёлое дыхание нарушает тишину. Его взгляд скользит по тебе — по мокрой, испачканной кровью куртке, по бледному лицу, по руке, где сквозь рукав проступают алые пятна.

— Чёрт... — шепчет он, и его голос ломается, как сухая ветка. Он бросается к тебе, пересекает коридор в два шага, и его руки обхватывают тебя, поддерживая, не давая упасть.

Ты чувствуешь тепло его груди, его запах — табак, лёгкая горчинка кофе и что-то неуловимо родное, — и это тепло пробивается сквозь холод дождя, сквозь липкую корку крови, которая покрывает твою кожу. Ты едва удерживаешься на ногах, и он почти несёт тебя в комнату, его руки крепкие, но осторожные, как будто ты сделана из стекла, которое может треснуть от малейшего давления. Он усаживает тебя на стул, и ты опускаешься, чувствуя, как тело наконец сдаётся усталости. Богдан стоит перед тобой, его лицо — смесь страха, гнева и облегчения, которое он даже не пытается скрыть.

— Где ранение? — его голос дрожит, но в нём есть стальная решимость. — Покажи.

Ты с усилием стягиваешь куртку, ткань липнет к плечу, цепляясь за кожу, и ты морщишься от боли. Под курткой — бинт, который ты наспех наложила, теперь полностью пропитанный кровью, почти чёрный в тусклом свете лампы. Богдан втягивает воздух сквозь зубы, его лицо каменеет, но он не говорит ни слова. Он отворачивается, хватает аптечку с полки, достаёт спирт, бинты, иглу с нитью. Его руки слегка дрожат, когда он раскладывает всё на столе, но движения точные, отточенные, как у человека, который не раз сталкивался с подобным.

Он опускается на колени перед тобой, осторожно разматывает старый бинт. Кровь снова начинает сочиться, и ты видишь, как его челюсть сжимается, но он молчит. Спирт обжигает кожу, и ты стискиваешь кулак, чувствуя, как боль пронзает руку. Когда игла входит в кожу, ты не издаёшь ни звука, только сильнее сжимаешь пальцы, ногти впиваются в ладонь. Богдан смотрит на тебя — прямо, глубоко, и в его глазах всё: страх, что он мог тебя потерять, злость на тебя за то, что ты ушла, и облегчение, что ты вернулась.

— Ты даже не вздрогнула... — говорит он тихо, почти удивлённо, его голос хриплый, как будто он сдерживает слишком много.

— Я справляюсь, — отвечаешь ты, и твой голос звучит хрипло, но в нём есть тень улыбки. Уголки твоих губ дрогнули, и ты видишь, как его взгляд смягчается, хотя он тут же отводит глаза, сосредотачиваясь на швах.

Он заканчивает зашивать рану, аккуратно накладывает чистую повязку, завязывает узел с такой осторожностью, будто боится сделать тебе больно. Потом он вдруг замирает, его пальцы задерживаются на твоей руке. Он поднимает взгляд, и ты видишь, как его большой палец касается твоей щеки, где кровь смешалась с дождевой водой. Он проводит по ней, стирая красные разводы, и его прикосновение такое лёгкое, почти трепетное, как будто он боится, что ты исчезнешь. Кровь размазывается по коже, и он смотрит на неё, словно не веря.

— Ты вся... — его голос срывается, и он не заканчивает фразу. — В крови.

Ты встречаешь его взгляд спокойно, хотя внутри всё ещё бурлит адреналин.

— Не только в своей, — говоришь ты, и твой голос звучит твёрдо, без тени сомнения.

Он выдыхает, тяжело, почти с надрывом, и в этом звуке — всё, что он не может сказать. Он наклоняется ближе, его губы касаются твоей щеки, там, где только что была кровь, и ты чувствуешь тепло его дыхания, его дрожь. Потом он прижимается к твоим губам — коротко, но с такой силой, что в этом поцелуе дрожит всё, что он скрывал: страх, любовь, гнев, облегчение. Ты отвечаешь, слабо, но искренне, и это мгновение кажется вечным.

Он отстраняется, смотрит на тебя, и его глаза блестят, как будто он сдерживает слёзы.

— Я горжусь тобой, — говорит он глухо, почти шёпотом, но так, что ты не можешь не поверить. — я горжусь так, что сердце рвётся. И люблю тебя больше, чем сам могу вынести.

Ты молчишь, потому что слова не нужны. Ты чувствуешь, как его слова оседают в груди, согревая, как будто они смывают кровь и холод. Он встаёт, идёт на кухню, и через минуту возвращается с кружкой горячего чая. Аромат ромашки и мяты наполняет комнату, и он ставит кружку на стол рядом с тобой. Потом он обнимает тебя, укутывает в тёплый плед, который пахнет домом, и ты позволяешь себе расслабиться, опираясь на его грудь. Его руки сильные, но мягкие, и он держит тебя так, словно ты — единственное, что у него осталось. Ты сидишь в его объятиях, чувствуя, как кровь и холод уходят, растворяясь в его тепле. За окном может рушиться мир, но в этот момент есть только вы двое, и его руки, которые не отпустят.

Ты закрываешь глаза, и впервые за эту ночь твоё сердце бьётся ровно. Ты дома. Ты жива. И он рядом.

Богдан не отпускает тебя ни на секунду. Его ладонь лежит на твоём плече, скользит по руке, касается щеки, словно он проверяет, что ты здесь, живая, рядом с ним. Эти прикосновения — лёгкие, почти невесомые — говорят больше, чем любые слова. Он поправляет плед, укутывая тебя плотнее, убирает влажные пряди волос с твоего лица, и его пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно, как будто он боится, что ты растворишься в воздухе. В его движениях — смесь тревоги и нежности, которую он не умеет скрывать, даже если пытается.

— Ты не представляешь... — его голос низкий, глухой, с хрипотцой, как будто он выталкивает слова через ком в горле. — Что у меня творилось в голове, когда тебя не было. Я не спал. Сидел и ждал. Считал минуты.

Ты поднимаешь взгляд и видишь его лицо — тени под глазами, глубокие, как следы бессонных ночей, покрасневшие глаза, в которых всё ещё дрожит отголосок страха. Он действительно ждал, пока ты была там, в ночи, под дождём, в опасности. Его пальцы сжимают твою руку чуть сильнее, и ты чувствуешь, как его тепло пробивается сквозь холод, который всё ещё цепляется за твою кожу.

Ты протягиваешь руку, касаешься его щеки, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. Он прикрывает глаза, прижимается к твоей ладони, как будто это прикосновение — его спасение, его якорь. На миг он кажется таким уязвимым, что твоё сердце сжимается. Ты проводишь большим пальцем по его скуле, и он выдыхает, словно отпуская часть того груза, что держал его всю ночь.

Неожиданно он встаёт, и, прежде чем ты успеваешь возразить, подхватывает тебя на руки. Ты слабо протестуешь, но твои слова тонут в его решительности. Его шаги мягкие, осторожные, как будто он несёт что-то хрупкое, бесценное. Ты чувствуешь, как его руки крепко держат тебя, но в этом нет грубости — только забота, смешанная с тревогой. Он несёт тебя в спальню, укладывает на кровать, поправляет подушку с такой тщательностью, будто это самое важное дело в мире. Ты смотришь на него, и в его движениях — вся его любовь, которую он не умеет выразить словами.

— Ляг рядом, — шепчешь ты, голос едва слышен, но он ловит его мгновенно.

Он не отвечает, просто снимает футболку, небрежно бросает её на стул и гасит свет. Комната погружается в мягкую полутьму, где только слабый свет уличных фонарей пробивается сквозь занавески. Ты чувствуешь, как матрас прогибается под его весом, когда он ложится рядом. Его тепло обволакивает тебя, как одеяло, согревая лучше любого пледа. Он осторожно кладёт руку тебе на талию, словно спрашивая разрешения, и ты берёшь его ладонь, прижимаешь к себе, переплетая ваши пальцы. Его кожа тёплая, чуть шершавая, и это прикосновение — как обещание, что вы вместе, несмотря ни на что.

Тишина наполняет комнату, мягкая и уютная, нарушаемая только стуком дождя за окном и вашим дыханием. Ты слышишь, как его сердце сбивается, когда он придвигается ближе, касаясь губами твоего виска. Его дыхание тёплое, чуть неровное, и в нём — всё, что он не говорит.

— Я думал, что потеряю тебя, — шепчет он в темноте, и его голос дрожит, как будто он боится, что эти слова сделают страх реальным.

Ты поворачиваешься к нему, и ваши лбы соприкасаются. В полутьме его глаза блестят, отражая слабый свет, и в них — целая буря: страх, любовь, облегчение. Ты гладишь его по волосам, по щеке, чувствуя, как он словно тает под твоими пальцами, позволяя себе слабость, которую так долго скрывал. Его лицо смягчается, напряжение уходит, и он становится просто Богданом — не стратегом, не бойцом, а человеком, который любит тебя так сильно, что это почти разрывает его.

Он целует тебя — в макушку, в щёку, в губы. Его поцелуи медленные, тихие, полные той нежности, которую он редко показывает. Каждый из них — как признание, как обещание. Ты отвечаешь, прижимаясь ближе, и чувствуешь, как его руки обнимают тебя чуть крепче, но всё ещё осторожно, словно он боится сделать тебе больно.

Ночь тянется бесконечно, но в ней нет страха. Есть только вы двое, ваше дыхание, ваши сердца, бьющиеся в унисон. Ты засыпаешь в его объятиях, чувствуя его тепло, его запах, его присутствие. Где-то к утру ты просыпаешься, и он всё ещё держит тебя, не отпуская даже во сне. Его рука крепко обнимает тебя, пальцы слегка сжаты, как будто он боится, что ты снова исчезнешь. Ты улыбаешься сквозь усталость, чувствуя, как тепло его тела согревает тебя, и засыпаешь снова, зная, что сейчас — никакие выстрелы, никакие враги не доберутся до вас.

Это была ночь, где впервые за долгое время не было войны. Не было теней, погонь, угроз. Только ты и он. Только любовь, что горела тише, но ярче любого огня, который вы когда-либо разжигали. И в этой тишине, в этом тепле, вы оба нашли покой — хотя бы на несколько часов, пока утро не начнёт новый день.