ЛЮБОВЬ СКВОЗЬ БОЛЬ

Дождь хлещет неумолимо, тяжёлые капли барабанят по твоим плечам, стекают по лицу, цепляются за волосы, пропитывая одежду до последней нитки. Ты почти не замечаешь холода, не чувствуешь, как вода заливает ботинки, потому что всё твоё внимание приковано к Богдану. Он тяжёлый, его тело кажется неподъёмным, будто впитало не только дождь, но и всю тяжесть мира. Он едва переставляет ноги, и ты держишь его, крепко сжимая его руку, чтобы он не упал. Иногда он оступается, его колени подгибаются, и тебе приходится прижимать его к себе, обхватывая за талию, поддерживая его вес. Его дрожь — не от холода, а от истощения, от того, что внутри него всё развалилось на куски, и он больше не может держать себя в руках. Ты шепчешь ему что-то ободряющее, но слова тонут в шуме дождя. Всё, что имеет значение, — это довести его до дома, до тепла, до безопасности.

Когда вы наконец добираетесь до квартиры, дверь с трудом поддаётся твоим мокрым пальцам. Ты затаскиваешь его внутрь, и он стоит, покачиваясь, как будто не понимает, где находится. Свет в прихожей кажется слишком ярким после тёмной улицы, и ты видишь, как бледно его лицо, как глубоко запали его глаза, под которыми залегли тёмные круги, словно тени его усталости. Ты действуешь быстро, инстинктивно: стягиваешь с него тяжёлую, промокшую куртку, которая липнет к его плечам, затем футболку, пропитанную водой, и штаны, которые кажутся свинцовыми. Его кожа холодная, почти ледяная, и ты невольно вздрагиваешь, касаясь его. Он не сопротивляется, но его движения вялые, почти автоматические, как будто он в полусне, в каком-то промежуточном состоянии между явью и забытьём. Ты хватаешь большое махровое полотенце из шкафа, оборачиваешь его вокруг его плеч, растираешь его руки, пытаясь вернуть тепло. Потом накидываешь на него толстый шерстяной плед, усаживаешь на кровать. Он опускается медленно, тяжело, его голова склоняется, глаза смотрят в пол, а дыхание такое медленное, что кажется, будто он засыпает прямо сидя.

Ты идёшь на кухню, ставишь чайник, и его шипение — единственный звук, который разрывает тишину квартиры. Возвращаешься к Богдану, садишься рядом на кровать, обнимаешь его за плечи, чувствуя, как его тело всё ещё дрожит под пледом. Ты прижимаешься лбом к его виску, вдыхая запах дождя и его кожи. Сначала он не реагирует, просто сидит, замкнувшись в себе, но потом глубоко вздыхает, и его тело чуть подаётся к тебе, словно он ищет твоё тепло, твою близость. Ты гладишь его влажные волосы, проводишь пальцами по его щеке, чувствуя лёгкую щетину под ладонью. «Всё хорошо, ты дома, я рядом», — шепчешь ты тихо, почти неслышно, как заклинание. Его веки опускаются, и ты видишь, как напряжение, сковывавшее его, начинает медленно отступать. Но в его лице остаётся что-то тяжёлое, как будто груз вины придавил его к земле, не давая даже права быть здесь, в безопасности.

Ты приносишь кружку с горячим чаем, аромат травяного настоя заполняет комнату. Он берёт её в руки, но пальцы едва держат ручку, и он почти не пьёт, просто смотрит в кружку, как будто там скрыты ответы. Ты мягко забираешь кружку, ставишь её на тумбочку, а потом поднимаешь его лицо ладонью, касаясь его подбородка. Ты целуешь его — сначала осторожно, легко, словно проверяя, позволит ли он тебе войти в этот момент, в его боль. Его губы холодные, почти безжизненные, но ты целуешь снова, чуть глубже, теплее, пытаясь передать ему своё тепло, своё дыхание. Он отвечает слабо, едва заметно, но этого достаточно, чтобы ты почувствовала — он всё ещё здесь, с тобой, несмотря на всё.

Ты укладываешь его в кровать, поправляешь подушку, накрываешь тёплым одеялом. Он поворачивается на бок, утыкается лицом в твою руку, и его дыхание становится глубже. Через минуту он уже спит, его грудь медленно поднимается и опускается, а лицо, наконец, расслабляется, хотя тени усталости всё ещё лежат под глазами. Ты сидишь рядом, не отходя, гладишь его волосы, слушаешь его дыхание, словно это единственное, что удерживает тебя в этом моменте. За окном всё ещё стучит дождь, но здесь, в комнате, тишина кажется почти священной.

Ночь опускается на квартиру, и ты чувствуешь, как усталость накатывает волной. Ты ложишься рядом с ним, осторожно, чтобы не разбудить. Его дыхание ровное, но ты всё ещё слышишь в нём отголоски того, что его сломало. Ты придвигаешься ближе, обнимаешь его, чувствуя тепло его тела под одеялом. Твоя рука ложится на его плечо, пальцы мягко касаются его кожи, и ты закрываешь глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Ты засыпаешь рядом с ним, и даже во сне твоё присутствие — это тихая поддержка, обещание, что ты не оставишь его одного. Ваш сон — как передышка, как островок покоя в бурном море, и ты знаешь, что, пока ты рядом, он может позволить себе быть уязвимым, хотя бы на эту ночь.

День проходит в заботах. Ты убираешь в квартире, собираешь мокрую одежду, брошенную в прихожей, протираешь пол, где натекли лужи. На кухне готовишь что-то лёгкое — овощной суп, тосты с сыром, чтобы было что поесть, когда он проснётся. Еда отправляется в холодильник, и ты то и дело заглядываешь в комнату, проверяя, спит ли он. Иногда он шевелится во сне, бормочет что-то невнятное, хмурится, будто даже во сне его преследуют тени. Ты поправляешь одеяло, когда оно сползает с его плеча, и возвращаешься к своим делам, стараясь двигаться тихо.

К вечеру он просыпается. Ты слышишь шаги, лёгкие и неуверенные, и находишь его на кухне. Он сидит за столом, волосы растрёпаны, глаза всё ещё сонные, но уже не такие пустые, как раньше. Он ест медленно, почти механически, будто всё ещё не вернулся в реальность. Ты спрашиваешь, как он себя чувствует, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без давления. Он кивает, глядя в тарелку, и тихо говорит: «Нормально». Голос хриплый, усталый, но в нём есть что-то живое. Потом он встаёт, оставляя тарелку недоеденной, и возвращается в спальню. Ты слышишь, как скрипит кровать, когда он ложится, и знаешь, что он снова уснёт, потому что его тело и разум всё ещё не готовы к этому миру.

Ты возвращаешься к столу, садишься, смотришь на пустую кружку, на разбросанные бумаги, на экран ноутбука, который всё ещё светится. Дождь за окном стихает, но воздух в комнате остаётся тяжёлым, пропитанным чем-то невысказанным. Ты знаешь, что это не конец — ни для него, ни для вас. Но сейчас, в этой тишине, ты чувствуешь, что сделала всё, что могла. Ты дала ему тепло, безопасность, время. Ты дала ему ночь, когда он мог просто быть, не сражаясь, не скрываясь. И, может быть, завтра он найдёт в себе силы, чтобы рассказать тебе, что сломало его так сильно. А пока ты просто сидишь, слушая тишину, и ждёшь.