Глава 6: Муза жаждет порока и яблочного пирога

День был соткан из лени, солнечного света и специй. Он пах горячей корицей, печеными яблоками и ванильным сахаром — ароматами, которые обещали уют, покой и полное, безоговорочное забвение всех мирских тревог. На маленькой, залитой щедрым сентябрьским солнцем кухне Вэнлинг, облаченная в старый, но любимый фартук с принтом из мультяшных котиков, самозабвенно и сосредоточенно месила тесто. Этот процесс был для нее сродни медитации. После нескольких недель, проведенных в туманных, промозглых переулках викторианского Лондона, а затем в стерильных, выверенных до миллиметра репетиционных залах мира k-pop, ее душа, измученная сложными интригами и психологическими безднами, требовала чего-то простого. Теплого. Настоящего.Ее пальцы погружались в прохладную, податливую массу, чувствовали каждую крупинку муки, каждое вкрапление сливочного масла. Это был ритуал заземления. В мире, где она одним росчерком пера могла разрушать империи и сводить с ума вымышленных поп-идолов, этот комок теста был единственным, что подчинялось ей безраздельно и предсказуемо. Яблочный пирог казался идеальным решением, панацеей от творческого выгорания. В маленькой квартире царила почти пасторальная идиллия, нарушаемая лишь мерным, убаюкивающим постукиванием острого ножа по деревянной разделочной доске да тихим гудением старого холодильника.Кухня Вэнлинг была ее святилищем, ее гнездом. Она не походила на стерильные, безликие картинки из журналов по дизайну интерьеров. О нет, она была живой. На полках, выкрашенных в теплый кремовый цвет, теснились разномастные банки со специями, привезенные из путешествий или подаренные друзьями, пузатые кружки с забавными надписями и несколько покосившихся стопок поваренных книг. На подоконнике, в простом глиняном горшке, буйно разросся кустик базилика, источавший пряный, летний аромат. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь идеально чистое стекло, рисовали на старом деревянном полу яркие, теплые прямоугольники, в которых лениво танцевали золотистые пылинки. А на холодильнике, этом белом монолите, хранящем в своих недрах запасы провизии, царил хаос из магнитов: тут был и мрачный Ктулху, и удивленная альпака, и репродукция «Звездной ночи» Ван Гога, и смешная надпись «Не откроешь — не потолстеешь».Именно на этом холодильнике, на самом верху, словно дракон на вершине своей горы с сокровищами, и возлежал Сичень, ее личный, чешуйчатый и не в меру драматичный источник вдохновения. Он лежал, грациозно свесив свой длинный, гибкий хвост, и с нескрываемым, вселенским презрением наблюдал за кулинарными потугами своей подопечной. Его перламутровая чешуя, обычно переливающаяся всеми цветами радуги, сегодня казалась тусклой от скуки.— Мука, яйца, яблоки, — процедил он с трагической интонацией, достойной Гамлета, размышляющего над черепом Йорика.— Какая вопиющая приземленность. Какая удушающая предсказуемость. О, Вэнлинг, неужели твоя фантазия иссякла настолько, что ее хватает лишь на… шарлотку?— Во-первых, это не шарлотка, а французский тарт татен, — беззлобно, почти автоматически поправила она, не отрываясь от методичной нарезки яблок на тонкие, идеальные дольки. — А во-вторых, это не приземленность, а гедонизм. Простой, понятный и очень вкусный. Не всем же, знаешь ли, питаться нектаром, амброзией и высокими идеями, как некоторые пернатые, но очень самовлюбленные ящеры.— Я не пернатый! — оскорбился дракончик до глубины своей тонкой творческой души. Его небесно-голубой гребень на мгновение встопорщился. — Мои крылья — это продолжение моей души, сотканное из чистого эфира и утреннего тумана! И я питаюсь не нектаром, а высокими, сложными, будоражащими идеями! Которых, к слову, в последнее время в этом доме наблюдается катастрофический, удручающий дефицит.Он спрыгнул с холодильника с легкостью, которой позавидовал бы любой акробат, и, грациозно приземлившись на кухонный стол, немедленно сунул свой любопытный нос в книгу, которую Вэнлинг читала утром за кофе. Это был старомодный, сентиментальный исторический роман в потрепанной обложке — ее маленькое «греховное удовольствие». История о запретной любви благородной придворной дамы и сурового, но справедливого капитана королевской стражи.— «Его сильные, закаленные в боях руки сжали ее хрупкие, точеные плечи...», — с издевательской, театральной насмешкой продекламировал Сичень, скривив свою изящную мордочку. — «...в его суровых глазах бушевал огонь неукротимой страсти, а в ее, цвета весеннего неба, — стояли слезы отчаяния и всепоглощающей любви». Тьфу! Какая ваниль! Какие розовые, сахариновые сопли! Какая невыносимая скука! Вэнлинг, я больше не могу! Я задыхаюсь!— Что опять не так? — устало вздохнула она, откладывая нож. Она знала этот тон. Это было начало творческого землетрясения.— Мне не хватает… перца! Остроты! Настоящей, взрослой, запретной, обжигающей страсти! — он прошелся по столу, едва не наступив в миску с тестом, и от его шагов зазвенели ложки. — Хватит с меня этих робких, целомудренных поцелуев под луной! Хватит целомудренных объятий и многозначительных взглядов! Я требую эротики!Вэнлинг чуть не выронила миску с яблоками. Она замерла и медленно повернула к нему голову.— Що?! — непроизвольно вырвалось у нее на певучем украинском. — Сичень, ти з глузду з'їхав? Какая еще эротика? Ты же дракон размером с упитанную кошку! Что ты вообще можешь знать об этом?— Размер не имеет значения, когда речь идет о масштабе замысла! — тут же парировал он, ничуть не смутившись. — И я говорю не о пошлости, не о вульгарной физиологии, которую печатают в дешевых брошюрках! Я говорю о высоком искусстве! Об эротике для ума! О психологическом напряжении, доведенном до предела! Я хочу историю, где сюжет будет настолько сложным, захватывающим и многослойным, что постельные сцены станут лишь логичным, неизбежным продолжением интеллектуальной дуэли. Вишенкой на многоярусном торте из интриг и предательства. Хотя, — он хитро прищурил свои янтарные глаза, — и вишен, обещаю, будет много.Вэнлинг с глубоким, всепоглощающим недоверием посмотрела на него. Ее муза, ценитель тонких душевных материй, изысканных метафор и возвышенных трагедий, требовал эротики. Мир определенно сходил с ума.— Хорошо… — медленно произнесла она, решая подыграть ему, чтобы понять глубину этого безумия. — Допустим. Просто допустим, я согласна. И кто же, по-твоему, станет героями этого… опуса? Неужели Не Минцзюэ и Лю Фан из нашей старой саги? У них, пожалуй, хватило бы страсти, чтобы сжечь целый дворец…— Слишком просто! Слишком очевидно! Слишком здорОво! — брезгливо отмахнулся от нее Сичень. — Их страсть — это страсть влюбленных, она честна и предсказуема. А я хочу парадокса. Я хочу невозможного. Я хочу союз, от одного упоминания которого у любого здравомыслящего читателя волосы на голове зашевелятся от ужаса и любопытства. Я хочу историю о двух самых могущественных, самых амбициозных, самых умных и самых порочных тиранах, которых только видел этот вымышленный мир.Он сделал долгую, мхатовскую паузу, и его янтарные глаза, казалось, загорелись нечестивым, адским огнем.— Я хочу историю о Вэнь Жохане и Цзинь Гуаншане.На кухне воцарилась такая оглушительная, звенящая тишина, что было слышно, как за окном пролетела запоздалая осенняя муха и как тикают настенные часы, отсчитывая секунды этого неловкого молчания. Вэнлинг медленно, очень медленно положила нож на разделочную доску.— Повтори, пожалуйста, — произнесла она тихим, вкрадчивым голосом. — Мне кажется, у меня начались слуховые галлюцинации от запаха корицы.— Глава клана Цишань Вэнь. И глава клана Ланьлин Цзинь, — с нескрываемым, садистским наслаждением повторил Сичень, смакуя каждое слово.— Но… но они же оба… — Вэнлинг запнулась, отчаянно подбирая слова, — они же законченные, стопроцентные злодеи! Патологические нарциссы! Беспринципные тираны! И, насколько мне известно из канона, совершенно, абсолютно, категорически не интересуются мужчинами!— Любовь? — дракончик расхохотался своим тонким, мелодичным, переливчатым смехом, который эхом разнесся по маленькой кухне. — Какая пошлость! Какая невыносимая банальность! Вэнлинг, дорогая моя, речь идет не о любви! О какой любви может идти речь, когда мы говорим о таких чудовищах? Речь идет о союзе двух титанов. О слиянии двух бездн тщеславия и гордыни! Это не романтика, это ядерная реакция, способная испепелить весь мир дотла!Он вскочил на миску с яблочными дольками, словно на трибуну, и принял позу великого оратора.— Только представь себе картину! Заклятые враги, два самых могущественных клана, стоят на пороге тотальной войны, которая неминуемо уничтожит всех. И тогда, чтобы предотвратить эту глобальную катастрофу (а на самом деле, чтобы выиграть время и найти слабости друг друга), они решаются на отчаянный, беспрецедентный шаг — тайные переговоры. С глазу на глаз. Только два лидера. Никаких советников, никакой стражи. Они встречаются на нейтральной территории — в роскошной, полностью изолированной горной вилле, полной бесценных произведений искусства, коллекционных вин и постелей, застеленных тончайшим шелком.— Зачем? — все еще не понимала Вэнлинг, пытаясь уложить этот абсурд в голове.— Официально — чтобы заключить договор, который перекроит всю политическую карту мира! — провозгласил Сичень. — Но на самом деле, чтобы уничтожить друг друга. Каждый из них едет туда с одной-единственной мыслью: «Я переиграю его. Я соблазню, обману, подчиню своей воле и, в конце концов, вонжу ему кинжал в спину». И вот тут, моя дорогая, начинается самое интересное. Их переговоры — это не скучные беседы за длинным столом. Это смертельно опасная, изысканная игра. Каждый ужин — это допрос под прикрытием светской беседы. Каждая партия в го — это битва умов, где каждый камень — это замаскированная угроза. Каждая улыбка — это ловушка. Они пытаются найти слабости друг друга, давят на самые больные точки, искушают, провоцируют, проверяют границы дозволенного…— И при чем тут эротика? — нахмурилась Вэнлинг, все еще пытаясь найти в этом хоть какую-то логику.— О, моя милая, моя наивная Вэнлинг, — снисходительно, почти с жалостью улыбнулся Сичень. — Для таких людей, как они, для абсолютных хищников, стоящих на вершине пищевой цепи, власть — это главный, основной и единственный настоящий афродизиак. Борьба за доминирование, интеллектуальное и физическое — это самая возбуждающая прелюдия. Когда тонкие намеки и умные аргументы заканчиваются, в ход идет тело. Их первая ночь — это не акт страсти или влечения. Это очередной раунд переговоров. Это попытка подчинить, сломить, унизить, доказать свое превосходство. Это война, перенесенная в постель.Вэнлинг замерла, ее воображение, подстегнутое его словами, уже рисовало мрачные, роскошные, почти оперные картины.— То есть… их постельные сцены… это продолжение политики, только другими средствами? Как у Клаузевица?— Именно! Именно! — восторженно воскликнул Сичень, захлопав в свои крошечные ладошки. — Ты поняла суть! Каждое прикосновение — это продуманный ход в партии. Каждый стон — это уступка или тонкий блеф. Каждая ласка — это способ усыпить бдительность противника перед тем, как нанести решающий удар. Они не занимаются любовью, они ведут войну. И оба находятся в неописуемом, почти детском восторге, потому что впервые в своей жизни они встретили равного себе противника. Равного и в коварстве, и в безграничной порочности, и в ненасытном, всепоглощающем гедонизме.— И чем же закончится эта… война? — прошептала Вэнлинг. Ее голос дрогнул.— Она закончится так, как и должна закончиться история о двух черных дырах, столкнувшихся в одной точке, — торжественно, почти с благоговением, заключил Сичень. — Они заключат свой чудовищный пакт о разделении мира. А в ту же ночь, в своей роскошной, пропитанной ложью шелковой постели, каждый из них попытается убить другого. И это приведет к последней, финальной битве. Жестокой, кровавой и, несомненно, до неприличия эротичной. Битве двух титанов, которые не могут жить ни друг без друга, ни вместе. Они умрут в объятиях друг друга, в руинах этой сгоревшей дотла виллы, оставив после себя лишь пепел и темную, страшную легенду о самой порочной и самой страстной ненависти, которую только видел мир.На кухне снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим, методичным тиканьем часов. Вэнлинг смотрела на свое недоделанное тесто, на аккуратные, начавшие темнеть дольки яблок, на уютный, добрый солнечный свет. Вся эта домашняя, безопасная идиллия вдруг показалась ей пресной, плоской и совершенно ненастоящей. Она медленно, словно во сне, вытерла руки о свой фартук с котиками.— Сичень… — тихо произнесла, и в её голосе звучала странная, пугающая смесь ужаса и пьянящего восхищения. — Это самая порочная и в то же время самая безупречно логичная история, которую я когда-либо слышала.Дракончик самодовольно расправил крылышки, словно бабочка, вылупившаяся из кокона.— Я же говорил. Эротика для ума. Она оставляет послевкусие… как хороший, дорогой, выдержанный яд.Вэнлинг решительно отодвинула от себя миску с тестом. Яблочный пирог мог подождать. Возможно, вечность.— Ладно… — сказала она, снимая фартук и бросая его на стул. Этот жест был символическим прощанием с миром нормальности. — Давай начнем с их первой встречи. Мне нужно увидеть эту клетку. Опиши мне эту виллу. И сделай это… роскошно. И порочно.Сичень довольно мурлыкнул. её муза была сыта. Она была в восторге. И она была готова творить. На этот раз — нечто по-настоящему темное, взрослое и незабываемое.