Глава 1: Муза приходит без стука

Дождь барабанил по подоконнику.Это было не простое «кап-кап». О, нет. Этот дождь был маэстро, виртуозом, исполняющим свой грандиозный, многочасовой концерт для одинокой души и сонного города. Капли были его нотами: то тяжелые, басовитые, ударяющие по металлическому отливу, словно литавры, возвещающие о чем-то неотвратимом; то мелкие, частые, шуршащие по стеклу, как маракасы в руках невидимого гиганта, отбивающие лихорадочный, тревожный ритм. Он не просто шел, он жил. Он вздыхал, шептал, рыдал и временами, казалось, злорадно хохотал, когда особенно яростный порыв ветра швырял в окно целую пригоршню холодных брызг.За окном простиралась глубокая, чернильная, бархатная ночь. Из тех ночей, что случаются в самом сердце осени, когда лето уже сдало свои права, а зима еще не решилась заявить о себе во всеуслышание. Городские огни, обычно такие резкие и назойливые, сейчас казались размытыми, акварельными пятнами, утопающими в молочном тумане, который поднимался от мокрого асфальта. Мир за стеклом превратился в абстрактную картину, полную меланхолии и таинственности. Это была идеальная декорация для горячего чая, невероятно уютного, клетчатого пледа, который помнил больше секретов, чем любой духовник, и полного, безоговорочного погружения в вымышленные миры.Вэнлинг только что это и сделала. Погрузилась. И вынырнула, как всегда, с чувством легкого опустошения и безграничного восхищения. В третий раз за месяц.Книга «Магистр дьявольского культа» лежала на столе, раскрытая на любимой странице. Она уже давно перестала быть просто книгой. Теперь это был артефакт, реликвия, зачитанная до состояния мягкой, податливой, почти живой субстанции. Уголки страниц были загнуты, корешок испещрен морщинами-заломами, а на полях теснились крошечные пометки, сделанные карандашом: «!!!», «ха!», «ну как так можно?!» и одно особенно эмоциональное «АААААА». Рядом, в большой керамической кружке с изображением удивленной альпаки, медленно, но верно стыла душа ромашкового чая. Напиток, который должен был успокаивать, лишь подчеркивал ее внутреннее смятение.А на экране ноутбука, похожего на верного, но уставшего боевого товарища, обклеенного стикерами с кроликами и лотосами, мигал он. Курсор.Этот маленький, безжалостный, вертикальный палач. Он вспыхивал и гас на девственно-белой странице Word-документа с упорством метронома, отсчитывающего последние секунды перед казнью. Каждое его мигание было укором. Каждая вспышка – насмешкой. «Ну? – казалось, спрашивал он с ледяным безразличием. – Где же фанфары? Где овации? Ты же так хотела. Ты же так вдохновилась, перечитав в очередной раз про своего Вэй Ина. Ты летала на крыльях эмоций, ты рыдала и смеялась вместе с героями. Где же твоя собственная история? Где слова, о великий творец? Они что, заблудились по дороге из твоей головы к кончикам пальцев? Давай, покажи, на что ты способна. Удиви меня».— Ни на что, — прошептала Вэнлинг в гулкую тишину комнаты, и ее шепот утонул в барабанной дроби дождя. Она с почти театральным стоном уронила голову на стол, едва не опрокинув несчастную кружку с альпакой. Волосы растрепанным вороньим гнездом рассыпались по клавиатуре. — В голове — вакуум. Идеальный, космический, звенящий вакуум. Даже эха нет.Она действительно хотела. О, как же она хотела! После каждого прочтения истории о Вэй Усяне и Лань Ванцзи ее душа, обычно вполне себе мирная и законопослушная, начинала бунтовать. Она требовала творчества, как изголодавшийся зверь требует мяса. Ей хотелось взять этих персонажей, которых она знала лучше, чем некоторых своих родственников, взять этот мир, пропитанный ароматом сандала и горечью потерь, это неповторимое настроение – и сотворить что-то свое. Не переписать, не скопировать, а… досказать. Создать еще один маленький осколок этой вселенной. Что-то красивое, пронзительное, полное щемящей нежности и той самой благословенной недосказанности, от которой сладко ноет сердце.Но каждый раз, когда она, полная решимости, садилась за клавиатуру, происходило одно и то же. Слова, эти верные солдаты ее воображения, объявляли дезертирство. Они разбегались, как тараканы от внезапно включенного света, оставляя после себя лишь панику и чувство собственной ничтожности. Идеи, которые в душе, под аккомпанемент любимого саундтрека, казались гениальными, достойными экранизации и всех литературных премий мира, на девственно-белом листе Word’а выглядели плоскими, глупыми и до ужаса вторичными.Она подняла голову и обвела взглядом свою комнату. Свое убежище. Свою берлогу. Это было небольшое, но уютное пространство, целиком и полностью отражавшее ее внутренний мир. Стены были увешаны неровной мозаикой из постеров к любимым фильмам, картами вымышленных миров и собственными, довольно неплохими, акварельными зарисовками пейзажей Гусу. У одной стены громоздился книжный шкаф, забитый до отказа. Книги стояли, лежали, подпирали друг друга, создавая архитектурные ансамбли, бросающие вызов законам физики. Это был не просто шкаф, это был портал в тысячи других жизней.В центре комнаты стоял ее рабочий стол, алтарь прокрастинации и поле битвы с творческим кризисом. Кроме ноутбука и многострадальной новеллы, на нем царил организованный хаос: стопка скетчбуков, баночка с кистями и карандашами, несколько фигурок-чибиков (Вэй Усянь с осликом и Лань Чжань с кроликами, разумеется), клубок проводов от зарядных устройств и одинокий мандарин, который лежал тут со вчерашнего дня и своим ярким цветом служил немым укором ее серому настроению.А у окна, на широком подоконнике, о который так самозабвенно бился дождь, стояли они. Фикусы. Два крупных, раскидистых красавца в простых глиняных горшках. Они были ее молчаливыми соратниками, свидетелями всех ее творческих мук и редких побед. Их темно-зеленые, глянцевые листья ловили тусклый свет от настольной лампы, создавая причудливые тени на стене. Капли дождя, стекающие по стеклу, искажали их силуэты, заставляя их казаться таинственными обитателями подводного царства. Вэнлинг иногда разговаривала с ними. Они были отличными слушателями: никогда не перебивали и не давали дурацких советов.— Мне нужна муза, — пожаловалась она своему единственному реальному собеседнику, колючему, но стойкому кактусу по имени Игорь Петрович, который занимал почетное место между фикусами. — Настоящая. Не какая-нибудь там эфемерная дамочка в полупрозрачном хитоне и с лирой наперевес, которая будет томно вздыхать и шептать о вечном. Мне такая не поможет. Мне нужно что-то… существенное. Материальное. Чтобы пришло, увесисто стукнуло по голове вот этой самой книгой и строго сказало: «А ну-ка, бездарь, сядь и пиши вот это! И чтобы без глупостей!»Она устало откинулась на спинку скрипучего офисного кресла. В комнате было тихо, если не считать трех звуков, слившихся в единую медитативную симфонию: мерного постукивания дождя по стеклу, убаюкивающего гудения системного блока компьютера и едва слышного тиканья настенных часов, которые показывали что-то около часа ночи.И вдруг… к этим трем звукам добавился четвертый.Тихий, едва уловимый шорох. Будто кто-то очень осторожно, почти невесомо, перелистывал страницы очень старой, пергаментной книги.Вэнлинг напряглась, затаив дыхание. Может, показалось? Сквозняк? Хотя откуда ему взяться, все окна плотно закрыты.Шорох повторился. На этот раз он донесся совершенно отчетливо – со стопки книг, сваленных на краю стола. Той самой стопки, которую венчала «Магистр». А затем в воздухе, до этого пахнущем только пылью, озоном и остывшей ромашкой, потянуло чем-то странным. Тонким, изысканным, почти неуловимым ароматом сандалового дерева и чего-то еще… чего-то пряного и чистого, как воздух после грозы.«Так, все, — пронеслось в голове у Вэнлинг. — Приехали. Хватит пить кофе в первом часу ночи и разговаривать с кактусами. Досиделась. Мозг решил объявить забастовку и начал транслировать спецэффекты».Она медленно, с опаской, словно боясь спугнуть видение или, наоборот, убедиться в его реальности, повернула голову.И замерла. Застыла. Превратилась в соляной столб с широко раскрытыми глазами.На вершине той самой стопки книг, прямо на изображении двух летящих на мечах фигур, сидело оно.Существо было размером с упитанного, хорошо откормленного кота. Все его тело покрывала мелкая, идеально прилегающая друг к другу чешуя, которая переливалась чистейшим перламутром, как внутренняя поверхность морской раковины. На свету лампы она вспыхивала то розовым, то голубым, то нежно-зеленым. У него была изящная, слегка вытянутая змеиная мордочка, увенчанная парой тонких, витых серебряных рожек, похожих на застывшие молнии. Вдоль всей спины, от затылка до кончика длинного, гибкого хвоста, тянулся невысокий, но выразительный небесно-голубой гребень. А по бокам… по бокам были сложены два тонких, как у летучей мыши, крыла, с изящным узором, переходящим от белоснежного у основания к насыщенно-голубому на кончиках.И оно смотрело на нее.Смотрело огромными, неправдоподобно умными, раскосыми глазами цвета расплавленного янтаря. В этих глазах, казалось, плескалась вся мудрость веков, вся скорбь мира и примерно столько же нескрываемого, вселенского высокомерия.Вэнлинг медленно моргнула. Раз. Два. Существо не исчезло. Оно не было похоже на дымку или мираж. Оно было абсолютно материальным, отбрасывало крошечную тень на обложку книги и, казалось, даже дышало. Оно лишь слегка склонило голову набок, с явным любопытством и толикой презрения оценивающе ее разглядывая.Ее мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Массовая галлюцинация. Пищевое отравление вчерашней пиццей. Последствия недосыпа. Может, это новая игрушка, которую она заказала на Алиэкспрессе и забыла? Очень реалистичная, роботизированная игрушка?— Ты кто вообще такой? — шепотом, который больше походил на сип, спросила Вэнлинг. Она не была до конца уверена, что это не плод ее воспаленного, лишенного сна воображения, но молчать было выше ее сил.Существо фыркнуло. Совершенно отчетливо фыркнуло, и из его изящных ноздрей вырвалось крошечное облачко пара, которое явственно пахло сандалом.— М-да, — произнес он. Голос был тонким, но на удивление ясным и мелодичным. Определенно мужским. И до краев наполненным ехидством. — Зрелище, конечно, душераздирающее. Пустая страница. Вселенская скорбь на лице. Не хватает только трагической музыки и дождя… а, нет, погоди, дождь уже есть. Как предсказуемо. Очень банально, автор. Очень.Вэнлинг открыла и закрыла рот. Несколько раз. Она походила на выброшенную на берег рыбу, и это сравнение, кажется, доставляло ее гостю видимое удовольствие.— Ты… ты говоришь? — наконец выдавила она из себя, вцепившись в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.— А ты, как я погляжу, не только говоришь, но и думаешь, — съязвил дракончик, лениво помахивая кончиком хвоста. — Правда, судя по этому уныло мигающему курсору, с последним у тебя сейчас серьезные, я бы даже сказал, катастрофические проблемы.Это было уже слишком. Галлюцинация или нет, но позволять какому-то миниатюрному перламутровому ящеру себя оскорблять она была не намерена. В ней взыграл праведный гнев.— Послушай сюда, чешуйчатый паразит, — возмутилась она, переходя на боевой тон. — Я, может, и нахожусь в глубочайшем творческом кризисе, но это совершенно не дает тебе права врываться в мою комнату посреди ночи и…— «Чешуйчатый паразит»? — перебил он, и его небесно-голубой гребень оскорбленно встопорщился, став вдвое выше. Он даже привстал на задние лапки от возмущения. — Какая вопиющая неблагодарность! Какое мещанское хамство! Я являюсь сюда из тонких эфирных сфер! Я пронзаю завесу реальности, рискуя своей драгоценной перламутровой шкуркой! Я трачу бесценную творческую энергию, чтобы помочь одному бездарному, но потенциально небезнадежному автору, а в ответ слышу такое! «Паразит»! Да знаешь ли ты, сколько менее талантливых личностей отдали бы свой левый мизинец за аудиенцию со мной?— Помочь? — недоверчиво, почти насмешливо переспросила Вэнлинг, скрестив руки на груди. Ситуация была абсурдной, но ее боевой запал не угасал. — Ты? А ты вообще кто? Может, ты заблудившийся покемон? Или беглый эксперимент из секретной лаборатории?Дракончик гордо, насколько позволял его рост, выпятил грудь, сверкнув янтарными глазами. Он расправил свои изящные крылья, которые оказались на удивление большими, и в свете лампы они засияли, как витражное стекло.— Я — то, чего тебе так отчаянно не хватает, демиург-неудачник. Я — кристаллизованный инсайт. Я — воплощенная идея. Я — катализатор твоего заглохшего воображения. Я — Муза. Твоя. И, судя по твоему нынешнему плачевному состоянию, видимо, первая и последняя, на которую ты можешь рассчитывать.Вэнлинг снова уставилась на него. Муза? Вот… вот это? Маленькое, язвительное, самовлюбленное существо размером с кота? Она всегда представляла себе муз иначе. Более… возвышенно. Но, с другой стороны, ее мольбы были услышаны. Она просила что-то «существенное», что «стукнет по голове». Кажется, этот экземпляр вполне мог справиться с задачей, причем как в переносном, так и в прямом смысле. Жаловаться было поздно. Да и глупо.— Ладно, — медленно произнесла она, чувствуя, как гнев сменяется странной смесью смирения и любопытства. — Допустим. Просто допустим, что я тебе верю. И что ты, о великая чешуйчатая Муза, можешь мне предложить? У меня в голове пусто, как в казне Ордена Лань после очередной выходки Вэй Усяня. Я хочу написать что-то… красивое. О них, — она неопределенно махнула рукой в сторону книги. — Но я не знаю, о чем. Все кажется банальным.Дракончик удовлетворенно хмыкнул, сложил крылья и грациозно, с ловкостью кошки, спрыгнул со стопки книг на стол. Он прошелся по деревянной поверхности, оставив за собой едва заметный сандаловый шлейф, и остановился у самого ноутбука. Его когти тихонько цокали по столу. Он с важным видом заглянул на пустую страницу, снова фыркнул, а затем обошел ноутбук и уселся прямо перед Вэнлинг, задрав свою ученую мордочку.— Твоя проблема, дорогой автор, в том, что ты мыслишь слишком… канонично. Слишком правильно. Слишком прямолинейно. Ты пытаешься достроить уже существующий идеальный дворец, боясь повредить хоть один камень. Ты пытаешься создать гармонию там, где вся прелесть, вся соль, вся драма – в ее отсутствии. В надломе. В трещине.Он повернулся к ней, и его янтарные глаза хитро и заговорщицки блеснули.— Ты хочешь историю? Я дам тебе историю. Забудь на время о своем главном дуэте. Они свою песню спели, громко и на весь мир. Их история завершена и прекрасна в своей завершенности. Посмотри на тех, кто остался стоять в оглушительной тишине после финала. На тех, кто остался на пепелище. Что может быть интереснее, чем отчаянная попытка склеить два разбитых вдребезги сердца, которые, на первый взгляд, совершенно не подходят друг к другу по форме? Представь…Он сделал драматическую паузу, прохаживаясь перед клавиатурой, словно актер на авансцене.— Представь: глава великого ордена, чья безупречная, теплая улыбка — это всего лишь искусная маска, скрывающая под собой выжженную пустыню из пепла, самобичевания и всепоглощающего чувства вины. Человек, который всю жизнь был эталоном правильности, и который винит себя в гибели всех, кого любил. И представь другого: главу не менее великого клана, чей испепеляющий гнев и ядовитый сарказм — это не более чем щит, грубо сколоченный из обломков гордости, которым он неумело прикрывает зияющие, кровоточащие раны души. Один — воплощение света, гармонии и незыблемых правил. Другой — воплощение тьмы, ярости и хаоса. Нефрит и гроза. Лед и пламя. Штиль и буря.У Вэнлинг перехватило дыхание. Она знала, слишком хорошо знала, о ком он говорит. Это была ее любимая, самая болезненная, самая недосказанная и самая красивая тема во всей новелле. Тема, к которой она боялась подступиться, потому что она требовала ювелирной точности.— Лань Сичэнь… и Цзян Чэн, — прошептала она, и само произнесение этих имен вслух показалось ей святотатством и откровением одновременно.— Именно! — торжествующе воскликнул дракончик, взмахнув хвостом. Его голос зазвенел от воодушевления. — Бинго! Тысяча очков Гриффиндору, или как там у вас принято говорить! Представь их встречу. Не на очередном скучном совете кланов, где они обмениваются дежурными любезностями сквозь зубы. Нет! Случайную встречу. Где-нибудь в глуши. У подножия затерянной в туманах горы, где Лань Сичэнь ищет уединения и тишины, чтобы хоть на миг заглушить голоса в своей голове. А Цзян Чэн — выслеживает очередную тварь, чтобы выместить на ней свою бесконечную, черную ярость. Никаких свидетелей. Никаких регалий. Только они, густой туман и звенящая недосказанность между ними.Он говорил, и его мелодичный голос завораживал, гипнотизировал. Перед глазами Вэнлинг уже сами собой рождались картины: туманный, почти монохромный пейзаж, две одинокие фигуры, одна в белом, другая в фиолетовом. Пристань Лотоса под холодным осенним дождем, где каждый всплеск воды о деревянные мостки отзывается болью. Тихая, залитая лунным светом комната для медитаций в Облачных Глубинах, где идеальный порядок нарушает лишь одна трещинка на нефритовой чашке. Неловкое, мучительное чаепитие, где молчание говорит больше, чем любые слова. Случайное, мимолетное прикосновение рук над развернутой картой ночной охоты, от которого обоих будто бьет током.— Один пытается улыбаться своей привычной, мертвой улыбкой и говорить правильные, вежливые слова, потому что не умеет иначе, — продолжал вещать маленький тиран. — А второй огрызается, язвит, сверкает глазами, но… не уходит. Потому что в этом безупречном, сияющем нефрите он, сам того не осознавая, видит единственного человека во всем мире, кто способен понять истинную глубину его потери. Понять, каково это — потерять брата. А тот, в свою очередь, видит в этом озлобленном, колючем юноше единственного, кто не боится его фальшивой безупречности. Единственного, кто своим гневом и своей болью заставляет его чувствовать себя… живым. Видит все трещины под глазурью. Это же золотая жила! Это драма! Это конфликт! Это нежность, пробивающаяся сквозь броню! Пиши, женщина!Слова, которых она так долго и мучительно ждала, которых не могла выжать из себя неделями, теперь не просто роились в ее голове. Они хлынули мощным, неудержимым потоком, выстраиваясь в предложения, в абзацы, в целые сцены. Пустота исчезла, сменившись гудящим, вибрирующим хаосом идей, которые требовали немедленного воплощения.Она посмотрела на маленького, язвительного, невыносимо высокомерного дракона с совершенно новым чувством. С благодарностью. С почти священным трепетом.— Ты… — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучало удивление. — Ты похож на него. Белый, с голубым. Цвета ордена Гусу Лань. И говоришь так же… витиевато и правильно. Только в десять раз язвительнее. Я буду звать тебя Сичень.Дракончик на мгновение замер, услышав имя. Он моргнул своими янтарными глазами, а затем медленно, с непередаваемым чувством собственного достоинства, кивнул.— Хм. Сичень. Неплохо. Весьма достойное имя для Музы твоего уровня. Я согласен. Но учти, — он поднял один коготок, принимая деловой вид, — я создание привередливое. Я требую регулярного питания в виде интересных, нетривиальных идей и свежего мангового пюре. Без сахара. Иначе моя чешуя тускнеет, а вдохновение иссякает. И неплохо бы организовать мне уютное гнездо из шелка где-нибудь в теплом месте. Например, на системном блоке.Вэнлинг рассмеялась. Впервые за этот долгий, тоскливый, безнадежный вечер. Это был искренний, освобождающий смех. Она решительно отодвинула в сторону кружку с остывшим чаем и придвинула к себе клавиатуру. Мигающий курсор больше не казался ей безжалостным палачом. Теперь он был приглашением. Точкой отсчета. Началом пути.— Хорошо, Сичень, — сказала она, и ее пальцы, уже не дрожащие, а полные уверенности, легли на клавиши. — Договорились. Пюре будет. Итак, начнем.Маленький белый дракон, удовлетворенно хмыкнув, уютно свернулся клубочком на углу стола, рядом с теплой настольной лампой, положив изящную мордочку на скрещенные передние лапки. Его янтарные глаза внимательно, по-хозяйски, следили за бегущими по экрану строчками. Дождь за окном все так же продолжал свою песню, но теперь она казалась не грустной балладой, а таинственной и многообещающей увертюрой к чему-то новому и прекрасному.В маленькой комнате, посреди глубокой ночи, под аккомпанемент дождя, в присутствии кактуса Игоря Петровича и одного очень требовательного перламутрового дракона, рождался новый мир. Муза наконец-то нашла своего автора.И первые слова легли на девственно-белую страницу:«Туман в тот день был густым и холодным, он пах речной водой и застарелыми сожалениями…»