Глава 42. Кома.

«В результате взрыва были задеты многие жизненно важные органы, в особенности мозг. Даже при условии того, что у Вас срослась кость на правой ноге, еще не факт, что Вы сможете ходить. Могут присутствовать провалы в памяти, благо, Вы обошли амнезию. Кроме этого, возможно ухудшение зрения, нарушение мелкой моторики рук, речи. При нахождении в коме больше месяца больной остается в вегетативном состоянии. Он способен открыть глаза, слегка шевелиться, но по–другому не может контактировать с внешним миром. Часть пациентов постепенно выходят из такого состояния. Вам нужно ежедневно находиться на свежем воздухе, общаться, слушать музыку, в общем – необходимо увеличить поток информации. Если по истечении трех месяцев ничего не изменилось, прогноз на реабилитацию после комы плохой. Безусловно, бывают случаи невероятного выздоровления и быстрого укрепления организма, но мы, врачи, не склонны верить в чудеса и магию. Надеемся на работу медицины и Ваше участие в собственном лечении, ведь это тоже важно.»

Женский голос с Итальянским акцентом не выходил из моей головы уже несколько дней. Кома. Это страшное слово. Я вышла из нее, пробыв чуть больше месяца. Пограничное состояние человека – не жизнь, и не смерть. После всего нужно заново учиться управлять конечностями, видеть, говорить. Фабиана много рассказывала мне о реабилитации: не нервничать, не переживать, получать положительные эмоции, посещать нейрологопеда, психолога, трудотерапевта, физиотерапевта и невролога. Весь спектр врачей был огромен, и, конечно–же, я могла лечиться у них. Вернее, они сами будут приходить сюда, в мою комнату.

Странно называть незнакомое чересчур светлое помещение в рыжеватых тонах своей комнатой. Я плохо вижу, не пытаюсь что то разглядывать. Сложно сконцентрироваться на мыслях и выдавить из себя слова, хотя Фабиана заставляет говорить с ней, и когда получается сказать простое нераспространенные предложение, девушка жутко радуется.

– Как я здесь оказалась? – спросила я, безумно долго пытаясь соединить свои раздумья в четыре слова. Одно предложение. Легче было слушать Фабиану.

Я сразу заметила, как при свете желтого торшера, в темную ночь, когда мне приснился кошмар, Фабиана посмотрела на меня довольно странно. Она знала, безусловно знала ответ на вопрос. Но либо не хотела отвечать, либо не могла.

– Я не могу рассказать всё. Вас спасли ваши старые знакомые, переправили в Италию к... – замялась рыжая, – Партнерам. В России было небезопасно оставаться, шла охота. Поэтому Вы здесь уже практически два месяца. Вашим лечением занимаются лучшие врачи.

– Кто? – промямлила я однословный вопрос.

– Алиса, я говорила, Вам нельзя переживать. Вы знаете этих людей и, не беспокойтесь, Вам не навредят. Просто встреча с ними может нарушить ваше и без того шаткое состояние. Нужно окрепнуть, и потом Вы всё узнаете, я обещаю. Просто Ваше волнение сейчас не будет играть нам на руку, а вся информация, которую расскажет Ваш... Товарищ? Я не знаю, кто он Вам, извините. Так вот, повергнет Вас в шок.

– Почему... Почему... Й – й – й – й . – пыталась сказать местоимение «Я», но звук никак не хотел вылетать.

Фабиана терпеливо выжидала, когда я смогу завершить сказанное.

– Да еб твою мать! – со злости вырвался мат из моих уст, причем достаточно легко, поэтому врач резко встрепенулась и начала улыбаться. – Почему... Я... Д–д–должна... – от осознания собственной беспомощности я закатила глаза. – Д–д–д–оверять. 

– Простите, Алиса, но у Вас нет других вариантов. Мы знаем о вашем настоящем имени, фальшивой смерти в пятнадцать лет, причастности к банд–группе «Корысть», работе в государственных органах...

– Всё. – перебила я, не желая слушать сумбурные факты о своей жизни.

– Извините. – в очередной раз сказала Фабиана. – Но сейчас, когда Вы выразились со злости, то ни разу не запнулись. Считайте это своей маленькой победой. В таком темпе Вы быстро научитесь разговаривать! Заново разговаривать... – осеклась она.

«Вот так повод для радости! Не могу связать четыре слова, зато матерюсь без оплошностей. Настоящая русская женщина, что уж сказать.»

Когда Фабиана покинула комнату, пожелав мне спокойной ночи, я в очередной раз шумно выдохнула и попыталась поднять свои руки. Они, будто весив тонну, полностью сопротивлялись, но я помнила мотивационные слова врача, мол «Всё зависит от тебя», поэтому не оставляла попытки. Пока что я не могла подниматься с постели без посторонней помощи, каждое утро, обед и ужин меня кормила темноволосая Итальянка, одеждой похожая на горничную, из ложечки. Даже рот самостоятельно было трудно открывать. Но были и результаты: под легкой простыней, которая накрывала изуродованные части тела, я могла шевелить пальцами рук, немного даже ног. Снова попыталась поднять руки, и когда попытка оказалась тщетной, решила начинать по одной. Сначала нужно восстановить правую руку – она основная, ей я пишу, вытираю задницу, держу телефон, ковыряюсь в носу, стреляю из пистолета. В общем, делаю я руками в обычной жизни все, но сейчас же далеко не обычная. После комы пациент похож на маленького ребенка, которого предстоит научить держать ложку, чистить зубы, завязывать шнурки... Дерьмо.

Когда правая рука оторвалась от матраца на пару сантиметров, я пискнула от счастья, из – за чего потеряла сосредоточение и конечность рухнула обратно.

«Я смогу восстановиться. Смогу. Кто, если не я?»

***

Неделю спустя.

В полусидячем положении я пялилась на тарелку тыквенного пюре и пыталась держать ложку. К слову, я впервые захотела принять завтрак самостоятельно – понимала, что смогу, если приложить усилия. Столовый прибор трясся в моей чересчур неумелой руке, я все пыталась зачерпнуть содержимое и отправить себе в рот. Напротив сидела Фабиана и та же горничная, которая держала наготове тряпку.

«Конечно, бессильная Алиса нихрена не может, даже пожрать. Перевернет тарелку, все сломает, за ней придут мамки–няньки и станут прибирать.»

– К черту... – процедила я полушепотом, и покрепче зажала ложку.

Начала опускать руку к тарелке, аккуратно зачерпнула пюре и медленно, пытаясь не напачкать, направила в рот. Затем посмотрела на настенные часы – двадцать минут. Двадцать чертовых минут я пытаюсь засунуть в себя остывшую перемолотую тыкву. Кошмар.

Еще столько же времени я потратила на то, чтобы опустошить всю тарелку. Фабиана предлагала помочь, когда я на протяжении трех минут залипала в одну точку, но я наотрез отказалась. Девушка быстро выучила мой немой взгляд.

***

– Как Вы себя чувствуете сегодня? – просила мой личный психолог Яна.

Даже находясь в Италии, мне умудрились разыскать русскоговорящего психолога. Чудеса богатых. Но девушка выглядела миловидно: большие голубые глаза, каштановые волосы по плечи, жидкая челка, тонковатые губы и бессменный костюм в виде белого врачебного халата.

– Хреново. – выдавила я, сидя на пушистом ковре возле кровати.

Когда Фабиана сказала, что мне нужны детские развивашки для мелкой моторики, я жутко разозлилась, опять вытащила из себя несколько отборных матов и теперь предложение получилось даже длиннее, из-жа моего гнева врач отставила эту идею. Мне жутко не нравилось сравнение с ребенком. Поэтому я выпросила у неё обычную дженгу, в которую сейчас и играла на полу. У меня не было четкого расписания типа «в час массаж, в два тренировка, в пять психолог». Нет, они приходили постоянно в разное время, и я ничего другого и не ожидала, ведь находилась не в больнице. И сейчас Яна мешала мне вытащить брусочек снизу конструкции, потому как для этого мне нужна была полная тишина и сосредоточение.

– Почему Вы так себя чувствуете?

– Потому что... – я вновь попыталась ухватить дрожащей рукой деталь, но разгневалась от собственной беспомощности и ударила по высокой башне, которую скрупулезно выстраивала последний час. – Сука. – взвизгнула я, потерпев поражение над деревяшками. – Потому что мешаешь.

Я не относилась к врачам неуважительно, просто мне было гораздо легче сказать «Мешаешь» вместо «Извините, Вы мне мешаете, я не могу и говорить, и делать одновременно». Понятно дело, Яна понимала меня и не воспринимала мои слова в свой адрес.

– Каким образом я мешаю, Алиса? Я здесь, в углу комнаты, ничего не ломаю, а лишь разговариваю.

Я перестала смотреть на разбитую дженгу, нехотя развернулась к психологу, так и оставаясь сидеть на полу.

– Не могу думать и делать... Одновременно.

– Можете сосредоточиться лишь на чем то одном?

– Ты знаешь. Врач же. – фыркнула я.

– Алиса, поймите – нужно учиться и думать, и делать, иначе не будет продвижений. Я не хотела Вам помешать, вы можете заниматься дальше, но говорить со мной.

– Я что, Ц–ц–цезарь?

– Вы человек. А человек может болтать по телефону, слушать музыку и одновременно готовить завтрак. Не нужно злиться на меня, и на себя. Вы хорошо продвигаетесь, но меня беспокоит Ваше психологическое состояние. Вы точно о чем то переживаете, это может негативно сказаться на реабилитации и восстановлении.

– Не могу. – выдохнул мой голос. – Говорить много. Слишком. Мысли путаются.

– Но вы просто отказываетесь, не желая пробовать. Если будете отсиживаться, так и будете говорить односложно до конца жизни.

Я поджала губы, боясь посмотреть психологу в глаза. Она действительно права – единственное, чему я не могу нормально научиться – так это говорить. Если моторика продвигалась, то речь стояла на одном месте – простые предложения с запинками.

– Ладно. Я переживаю за... друзей, что в Р–р–рос–с–с–сии...

Так я и начала свой монолог, где пыталась очень долго сформулировать свои мысли и что то высказать. Поделилась этапами своей жизни, рассказала о братьях, бабушке, Корысти. Я говорила о Кате, причем достаточно много. Делилась переживаниями о наших отношениях до смерти мужа, да и не забыла рассказать про Андрея, после его кончины. О ссорах, переживаниях, волнении. О том, что не знаю: где моя мелкая сейчас, все ли с ней хорошо. Проговорила о беспокойных снах и о том, что каждую ночь меня преследовали татуированные руки незнакомца. Под конец сеанса уже стало легче говорить. Я все так же говорила кратко, но уже без запинок, и если бы не замечание психолога, то я даже не заметила этого.

– Я могу попробовать узнать о девочке. Но не обещаю, что раздобуду информацию. До свидания, Алиса. – попрощалась Яна, а я лишь кивнула в ответ, и она удалилась.

Теперь я считала дни до встречи с Яной. Я вновь хотела говорить именно с ней, желала узнать о Катюше. И мечтала о том, чтобы эта девушка наконец–то вывернула мою душу наизнанку. Может, наконец–то смогу разобраться в собственной путанице, происходящей в голове и сердце. Яна обладала либо какой–то странной аурой, либо хорошим профессианализмом: притягивала к себе, убалтывала, выискивала тайны в закромах души, что даже не пугало. Я не боялась с ней говорить. Не противились ни одни темы: ни родители и детство, ни убийства, ни работа, ни дружба, ни смерть Андрея. Лишь одно исключение. Марк.

Я хотела выкинуть красавца из головы, поэтому лишний раз не упоминала его. Пыталась отправить куда–то на три буквы, только не думать, не вспоминать, не скучать. А я, боясь признаться, скучала. Скучала так же, как по Кате, братьям, бабушке, Тане, и, может–быть, даже чуточку больше. Почему? Не знаю. Не могла забыть. Никак. Думала, знает ли он о том, что я жива, да и не только он... Почему в первую очередь он? Черт с этим... Ищет, ждет, скучает, так же как я? А я же жду. Встречи. Жду гребанной встречи, чтобы посмотреть в эти черные глаза с золотыми вкрапинками, вновь потрепать кудрявую шевелюру, разглядеть мужественные скулы, вдохнуть цветочный аромат.

Почему я думаю об этом? Почему именно он? Почему? Почему? Лишь один вопрос с одним началом.

***

Две недели спустя.

Чтобы выйти на свежий воздух, а точнее на огромную территорию дома, огороженную высоченным забором, необходимо подняться с подвально–цокольного этажа, где находилась «моя» комната, на первый. Двадцать ступенек и в два раза больше шагов. Обычно меня выносили на улицу на руках: приходил двухметровый загорелый амбал, взваливал меня на руки и поднимал через огромный лестничный пролет. А сегодня я поднялась сама, опираясь на костыли. Рядом шла Фабиана, она в который раз радовалась моим достижениям. Двадцать чертовых ступенек, длинный коридор, дверь – и я стою под пеклом солнца в одной футболке и шортах, а еще врач постоянно одевала на меня уродскую шляпу, мол с открытой головой ходить вредно. Октябрь в Италии – не равно Октябрь в России. Двадцать пять градусов ощущались аномальной жарой, когда в Москве все, наверное, умирали от дождей и холода. Хочу поскорее вернуться домой. К Марку и Кате.

«Да причем здесь он? А–а–а!»

– Алиса, скоро Вас посетит «товарищ». – осведомила Фабиана, медленно шагающая рядом со мной.

Я вновь, как в первый раз осмотрела задний двор дома: огромная лужайка, покрытая зеленым травяным ковром, прямо возле дома небольшой бассейн и деревянные шезлонги по всему периметру, которые, в свою очередь, закрыты пляжными зонтиками. Вдоль дома каменная тропинка, ведущая к тому же бассейну, в летнюю беседку со столом и стульями, затем, разветвляясь, стелется к огромному дереву, на ветви которого подвешены детские качели.

– Какой товарищ? – уточнила я, меняя маршрут в сторону качелей.

– Который доставил Вас сюда. Не знаю, когда точно он сможет приехать, может, через пару дней. А еще я подумала, что неплохо бы Вам узнать о происходящем в стране и загрузила последние новостные сводки на планшет. Я принесу его, когда мы вернемся с прогулки.

– Хорошо... – пожала плечами я.

Я всегда жила слишком беспокойно, поэтому размеренное лечение в Италии мне казалось дико скучным. После нескольких недель «проживания» в огромном доме, я посетила лишь цокольный этаж, где кроме моей персиковой комнаты находился небольшой спортивный зал, не сильно обставленный тренажерами. Там я ежедневно ходила на беговой дорожке, поднимала гири, приседала и занималась дыхательной гимнастикой с личным тренером. И больше ничего. Лишь когда меня поднимали «наверх», я могла увидеть адекватный интерьер коридора и внешнюю жилплощадь. Все остальные тайны перестали интересовать. Понимала, что живу на чьей–то шее, и что хозяин дома точно скрывается от моих глаз. Наверное, чтобы «не шокировать», а мне уже было плевать. Кроме того, я постоянно качалась на детских качелях, следовательно знала, что у «него», то есть у владельца здания, есть дети.

***

– Новости? – проговорила я вслух, оставшись в одиночестве.

Фабиана и Яна посоветовали мне чаще озвучивать свои мысли, чтобы речь развивалась. В любом случае, наедине с собой говорится легче. Я решила попробовать.

– Что может быть лучше... Просмотра вранья от государ–с–т–т–т–венных СМИ? Прекрасное время–про–вож–де–ние . – пожаловался мой голос, но я все же взяла уже менее трясущимися руками планшет, поставила его на пол, облокотив о ножку кровати. Включив первый попавшийся видеоролик, я села на пол, достала из коробочки уже приевшуюся дженгу и начала собирать в большую пирамидку, попутно слушая лживые Российские сплетни.

– В студии Ульяна Короткова, здравствуйте.  С первого сентября увеличен городской социальный стандарт минимальных доходов неработающих пенсионеров, с семнадцати тысяч до девятнадцати тысяч рублей. – заговорила женщина в экране.

– Дождалась б–б–бабушка повышения пенсии. – фыркнула я, вынимая первый брусок с самого низа башни.

– Также в 2019 году в два раза – с десяти до двадцати тысяч рублей – увеличен размер выплаты участникам обороны Москвы, людям с инвалидностью и участникам Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Уже в ноябре ее получат более восьми с половиной тысячи ветеранов одновременно с другими социальными выплатами.

– Прям ветеранам обо–сра–лась... Эта двадцатка. Раньше надо было думать, п–п–половина померли. Все себе в казну... Уроды. – говорила я, как любимая бабуля.

– К другим новостям. – продолжила ведущая после небольшой сводки. – В связи с капитальным ремонтом путей ряд трамвайных маршрутов в районе Строгино, у станции метро "Щукинская" и по ул. Живописная не будут ходить с 5 октября до конца ноября 2019 г. Об этом сообщили в ГУП "Мосгортранс"...

– Всё для людей. Долой тран–с–пор–т! Вперед нож–ка–ми. А про ин–ва–ли–дов вроде м–м–меня не подумали? – продолжал комментировать мой голос.

Ведущая продолжала говорить про трамваи, затем затронула тему о дорожно транспортном происшествии между такси и новомодной тачкой порш, в где в результате аварии погибло четыре человека, позже об изменении схемы движения на юге Москвы, сбое на красной ветке метро, новый государственный детский сад, ретро автомобили в парке Горького, подробности убийства девушки в Домодедово... Я уже слушала в пол уха, когда мое внимание привлекли знакомые инициалы.

– Московский предприниматель Максим Офицеров. – начала новую сводку девушка на экране, когда я резко повернула голову к планшету, выронив деталь дженги из руки. – Рассказал о подробностях выпуска нового алкогольного напитка, приуроченного к празднованию Нового Года. Ольга Шевкина побывала на производстве.

Сердце упало куда–то вниз. Встрепенувшись, я схватила планшет двумя руками и уставилась на мигающий монитор.

– До праздника, казалось бы, еще целых два месяца, но производители торговых марок уже во всю готовятся к продажам. – говорила девушка в желтой каске, стоя внутри огромного цеха, на фоне конвейера со стеклянными бутылками. – Мы находимся на фабрике Московского Винного Дома, потому как именно здесь создаются такие популярные напитки, как отечественное вино и шампанское. Великолепный вкус стоит сил и времени – заявляют продавцы, и это правда. Максим Офицеров, владелец и создатель высокорангового алкоголя поделился деталями производства.

И появляется он. Как всегда уложенные волнистые локоны, легкая щетина, деловой черный костюм и игривая улыбка. Проявляются ямочки в щеках, когда он разговаривает, небольшие морщинки, когда он задумывается, хмурясь.

– Чтобы успеть к Новому Году, мы создаем продукцию уже сейчас. На предприятии около тысячи сотрудников, среди которых дегустаторы, дизайнеры, виноделы... – Марк рассказывает о своей работе, но я практически не слышу его. В ушах фонит, а перед глазами только он, и больше ничего. – На самом деле, придумать особый вкус – сложное занятие, но я уверен, что наша большая команда уложится в сроки. Новогодняя коллекция лимитированная и небюджетная, но она стоит того.

– Какой напиток вы представите к празднованию уходящего года? Готовы поделиться названием? – спрашивает интервьюер.

– Все пьют шампанское под куранты, это бессмертная классика. Поэтому сейчас разрабатываем несколько вкусов для нового игристого. Над названием ещё думаем, но больше склоняемся к слову «Алиса» или же «Элис».

«Алиса...»

Сердце бьется в тысячу раз быстрее. Перед глазами мутнеет из за скапливающихся слёз. Хватаю ртом воздух. Непонятные отголоски радости согревают мое сердце, поэтому начинаю улыбаться, а затем тихо посмеиваться, прикрывая ладонью рот. Тело трясется от давно непроявленных эмоций, но мне плевать. Продолжаю залипать на Кудрявого.

«Алиса... Он назвал в мою честь?»

– Шампанское посвящено какому то человеку? Или вам просто нравится имя? – играючи уточняет девушка.

– Кто знает... – уходит от вопроса Марк, и ведущая завершает передачу, но я её уже не слушаю.

Перед глазами мелькает образ Кудрявого, его улыбка, движения, отчетливый хриплый бас. Вмиг проносятся совместные воспоминания четырехлетней давности: секунда – и я прижимаюсь к его крепкому телу, пока тот ведет мотоцикл, еще одна – и я наблюдаю, как Марк, весь промокший, стоит в номере напротив меня, третья – он ведет меня под руку в Эрмитаже, четвертая – я вытаскиваю его, в усмерть пьяного, из бассейна, пятая – в ночном поле кричу ему правду о матери, шестая – заставляю Марка поцеловать меня там же, седьмая – я просыпаюсь, все тело ломит, а он спит головой на моей больничной койке, восьмая – мы ссоримся на его кухне, девятая – он целует меня в щеку на американских горках, десятая – что–то говорит, провожая в тот день домой.

Лишь его имя в мыслях, лишь его силуэт, лишь его фразы, движения, запах. Лишь карие глаза, смотрящие на меня, когда внутри пляшут чертики.