XVI

***

29.01.1997

Последние два дня Мишель была другой — не холодной, нет, но немного осторожной. Ее смех стал тише, прикосновения короче, а взгляд — неуверенным. Теодор это почувствовал сразу.

Он спрашивал несколько раз, не резко:

— Все хорошо?

— Да, — отвечала она все равно еле слышно.

И после каждого такого ответа у парня внутри что-то опускалось. Он не злился, но становился более молчаливым, говорил коротко, сжимал челюсть, когда думал, что она снова отстраняется.Мишель при нем улыбалась, но внутри точила себя словами Дафны:

«Ему нужен только секс... только секс...»

Она убеждала себя, что это ложь, но заноза сидела глубоко. Но как только девушка внушала себе, что это всего лишь глупые попытки Дафны сделать ее неуверенной, Мишель сразу вспоминала о том, что она особо и не узнала слизеринца перед тем, как начать с ним встречаться. Опять проносилась мысль, что все происходило слишком быстро. И как когтевранка не пыталась выкинуть это из головы, оно все равно возвращалось.

***

30.01.1997

На следующее утро Джинни, как всегда, резко прямолинейная и немного слишком проницательная, смотрела на Мишель так, будто давно уже разгадала ее напряжение и просто ждала момента, когда та сама проговорится. В столовой еще было полупусто — утренняя толпа только начинала сходиться, ложки звенели, пар от горячего чая поднимался над столами. А Кирк сидела неподвижно, опять за гриффиндорским столом возле подруги, и уставилась в свою овсянку так, будто она могла дать ей ответ на вопросы, которых девушка боялась услышать.

— Ты смотришь в тарелку уже десять минут, — наконец сказала Джинни, откинувшись назад и скрестив руки. — Говори.

Мишель дернулась, словно ее зацепили за живое, и машинально отвела взгляд в сторону, пытаясь сделать вид, что все совершенно обыденно.

— У нас... все хорошо, — начала она тихо, почти невнятно. — Просто... я не знаю...

Когтевранка надеялась, что Джинни отпустит тему, но она, конечно, даже не думала. Уизли нагнулась поближе, уставившись в Мишель своим фирменным взглядом «я все вижу, не делай вид, что все в порядке».

— Мишель, ты должна с ним поговорить, — сказала она настолько прямо, что та дрогнула. — О том, что тебя пугает. О близости. О вашем темпе. О том, что ты ощущаешь, а не только то, что показываешь.

— Да ну... — вяло отмахнулась Мишель, но получилось это больше похоже на болезненный выдох, чем на отрицание.

— «Да ну»​​- это путь в пропасть, — обрезала Джинни без тени сожаления. — Если он действительно твой парень — а он, между прочим, ведет себя именно так — он выдержит разговор. Просто ты делаешь вид, что все нормально, а Нотт, кажется, чувствует, что ты запираешься.

Мишель проглотила, чувствуя, как неприятный клубок сжимает горло. Она тихо прошептала:

— Я боюсь выглядеть... не такой.Джинни закатила глаза так, будто это было самым абсурдным, что она слышала за всю неделю. Хотя, может это так и было.

— Ты глупая, — сказала она совсем без злобы, даже ласково. — Нотт влюблен в тебя по уши. И ему нужна ты, настоящая ты, а не то представление о себе, которое ты пытаешься держать, чтобы казаться... я не знаю... холоднее? Смелее? Бесстрашной? Любой, только не собой.

Она ткнула ложкой в ​​сторону Мишель:

— А ты или начнешь с ним говорить, или сорвешься первой. И поверь, уж лучше поговорить.

Мишель положила руки на колени, почувствовала легкую дрожь в пальцах и вдруг подумала, что Джинни, как всегда, права. Но признавать это вслух было почему-то пугающе, чем любой разговор с Тео.

— Я попытаюсь...

— Попытайся.

***

Библиотека была тихой, только свечи потрескивали где-то наверху. Они сидели далеко в углу, чтобы не слышать лишних шагов и вздохов.Мишель долго не знала, как начать. Наконец тихо сказала:

— Тео... можно тебя... что-нибудь спросить?

Он поднял глаза. В них была мягкость.

— Конечно.

— Я немного... неуверенная. В... нас. В... — она покраснела по уши, — в тех... моментах.

Слизеринец не отвел взгляда. Не засмеялся. А просто тихо, по-взрослому, сказал:

— Хорошо. Расскажи.

— Я боюсь, что буду... не такой. Не такой, как нужно. Что ты... ждешь... ну... — она спрятала лицо в ладонях. — Что я должна быть... умелой. Опытной. Не такой, какая я есть.

Нотт пододвинулся поближе, не касаясь, пока она сама не отвела руки.

— Мишель, — сказал он очень легко, будто это самый простой факт в мире. — Ты мне нужна той, что и сейчас.

Девушка подняла взгляд.

— Мне не нужен опыт. Мне нужна ты. Я не ожидаю, что мы бросимся в это завтра. И точно не тогда, когда я захочу.

Она задержала дыхание.

— Я буду ждать, пока ты сама захочешь. Сколько нужно. Мне и так хорошо.

Это звучало просто, тепло и без давления.Но Мишель после этих слов начала думать о сексе еще больше.Он обнимал ее, пока когтевранка дописывала эссе, целовал в щеку — а она чувствовала, как что-то в ней теплеет, пульсирует, щекочет нервы.Парень проводил ее в гостиную и сказал:

— Спокойной ночи, Мишель.

Она лежала в постели и думала о том, как его руки на талии спускаются ниже... о его сильных пальцах... о том, как он целует ее шею где в темных углах школы...Мысли становились горячими.Девушка не заметила, когда запыхавшись, выдохнула. Руки тянулись все ниже. Туда, где пульсировало еще больше, чем у висков. Туда, где жар расходился со скоростью света.Мишель отодвинула трусики на бок и просунула палец. После тех картинок в голове, ткань была полностью мокрой. Кирк представила как Нотт лежит возле ее ног и щекочет языком ее промежность. Так нежно и энергично. Но он скорее всего уже спал у себя в комнате, а Кирк оставалось лишь мечтать о том, что скоро она забудет о страхе.

***

31.01.1997

На следующее утро, перед уроками, коридор был еще полупуст, наполнен этим мягким туманом утренней суеты — шелест мантий, редкие голоса, запах пергамента и свежего кофе, доносившийся из Большого зала. Мишель стояла у окна, поправляя мантию, когда услышала знакомые шаги. Она могла даже не оглядываться — уже знала, что это он.Теодор подошел, как обычно, но сегодня в его движении было что-то немного медленнее, внимательнее. И эта мягкая улыбка, которую, казалось, он позволял себе только рядом с ней, едва коснулась уголков губ. Парень остановился достаточно близко, чтобы Кирк почувствовала тепло его дыхания, запах его духов.Слизеринец обнял ее спокойно, уверенно, как ей нравилось: без спешки, без театральности, просто притянув к себе. Руки на ее плечах были теплыми, пальцы легли почти нежно, но с той свойственной ему скрытой силой. Мишель на секунду закрыла глаза, позволяя себе прижаться к нему хоть чуть-чуть — этого хватило, чтобы в груди что-то тихо щелкнуло, как зафиксированная на месте частица пазла.

— Ты забыла вчера, — сказал Нотт тихо, как будто это что-то интимное, только для них.

Он разжал кулак, и на ее ладонь лег браслет. Легкий, холодный сначала — но быстро прогревался от ее тепла. Мишель инстинктивно коснулась кончиками пальцев его руки — коротко, чуть-чуть. И этого прикосновения было достаточно, чтобы что-то остро отозвалось в ней, поднялось теплом к ​​горлу.Тео скользнул взглядом по ее лицу — не отрываясь, не скрывая ничего. В тишине между ними было больше, чем она хотела признавать вслух.И именно в этот момент он заметил то, что Мишель упустила.На расстоянии нескольких метров, опершись на край колонны, Кассиан наблюдал за ними. Не прячась. Напротив, спокойно, ровно, с выражением, которое легко можно было принять за вежливое равнодушие... но Теодор не ошибался в людях. Он узнал вызов.Его плечи едва напряглись, голова наклонилась вперед — движение хищника, вдруг уловившего запах. Улыбка — исчезла. Вместо нее пришла резкая, теневая линия на губах. Взгляд стал темнее, тяжелее.Нотт прищурился резко, по-хищному.Кассиан не отвел взгляд, не сделал вид случайно проходящего зрителя. Он просто широко, слишком спокойно улыбнулся — словно то, что он только что увидел, его только порадовало. Потом медленно выпрямился, поправил мантию и пошел на свой урок, не оборачиваясь.Мишель повернула голову к Тео — она еще не успела сказать ни слова. Ее пальцы все еще сжимали браслет, теперь уже горячий от волнения.Но парень уже хмурился.Это была не обида, не чистая ревность, а что-то посложнее. Смесь защитного инстинкта, недоверия и тех чувств, которые он упорно пытался держать под контролем, предательски прорывались наружу, когда речь заходила о ней.Теодор сделал короткий, нервный вдох, взгляд скользнул в сторону, словно пытался скрыть то, что чувствует. Но не успел. Мишель уже увидела эту тень ревности.

***

Вечером в библиотеке было больше студентов, чем обычно: кто-то готовился к урокам, кто-то просто убегал от шума общих комнат. Несмотря на шум и шорох страниц, в глубоком углу у окна, где сидела Мишель, царила необычная тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая мягкий свет на ее стол, а холодный ветер снаружи время от времени касался стекла, словно пытаясь пробиться внутрь.У Теодора была тренировка. Она знала, что он вернется не раньше, чем через час, но все равно сидела здесь как заведенная — так же, как сидела каждый вечер в последнее время. Эта привычка возникла незаметно: кто-то сказал, что это бессмысленно, но Мишель нравилось ожидание, наполнявшее грудь странным теплом. Обычно Тео тихо садился напротив, шутил сквозь усталость или бормотал что-то о «гениальных» тактических решениях Драко. Сейчас место напротив было пустое, ровное и равнозначное ее ожиданию.Кирк перелистывала страницу, стараясь сосредоточиться, когда рядом вдруг тихо остановился Кассиан.

— Ты снова сама? — его голос прозвучал почти шепотом, но слишком знакомой мягкостью, от которой она инстинктивно напряглась.

Мишель медленно подняла на него взор. Свет лампы делал его лицо почти трогательно спокойным или слишком спокойным, чтобы это было естественно.

— Я жду Теодора, — ответила она ровно, сдержанно, даже холоднее, чем планировала. — своего парня.Брови Кассиана мало заметно дернулись, однако он сохранил ту же щекотливую улыбку.

— Жаль, — произнес он после короткой паузы, и в его голосе появился едва уловимый вкус сожаления, который не должен ее касаться. Он наклонился поближе, слишком близко, нарушая ее личное пространство так легко, словно имел на это право. Мишель почувствовала, как плечи сами напряглись, спина непроизвольно выгнулась назад. — Ты заслуживаешь больше, чем Нотт тебе дает, — эти слова повисли между ними тяжелым, тягучим шепотом, от которого захотелось отступить еще дальше.

Вокруг были люди — студенты листали страницы, кто-то приглушенно кашлянул, кто-то тихо смеялся с товарищем за три стола. Но в ее углу все вдруг стало вязким, тесным, почти удушающим. Мишель резко проглотила воздух.

— У тебя нет права оценивать то, что он мне дает.

Она начала собирать свои вещи, стараясь двигаться спокойно, не показывать, как его слова — и расстояние между ними — раздражают ее сильнее, чем хотелось бы. Рукой собирала пергаменты, книги, перо, и быстро складывала их в сумку.

— Мне нужно идти, — сказала она коротко, не глядя на него.

Когтевранка действительно не заметила, как он, воспользовавшись ее отвращением, легко и незаметно просунул лист в раскрытую книгу — тоненький клочок пергамента, настолько деликатно придвинутый, что она бы и не подумала проверять.Мишель просто подняла сумку, бросила взгляд в сторону пустого места напротив — там, где должен был бы сидеть Теодор — и, не оглядываясь, вышла из библиотеки.Кассиан провел ее взглядом. На мгновение его лицо осталось гладким и улыбающимся, но в глазах мелькнуло то, чего она не успела увидеть.

***

03.02.1997

Выходные пронеслись спокойно — слишком спокойно. Хогсмид, теплые ладони Тео, его редкая, но настоящая улыбка, дома со снежными подушками на крышах. Его голос, тихо гудящий рядом, когда он читал. Поцелуи, короткие, но уверенные. Вырвавшийся из него легкий смех, когда она пыталась повторить манеру Драко.В воскресенье вечером они сидели под грушей, терлись плечом к плечу, не говоря ни о чем важном. Просто рядом. Смотрели как падает снег.Но понедельник уже начинался не так, как хотелось. С самого утра Кирк разбила любимую чашку, потом разлила на себя тыквенный сон. В общем, все шло не так.После уроков коридор уже опустел. Мишель стояла у каменной арки, переминаясь с ноги на ногу, поправляя ремешки рюкзака. Теодор задержался у Снейпа после зельеварения, и последние ученики быстро расходились. Девушка ждала его на несколько этажей выше.Когда он наконец вышел из подземелья, к нему подошла Дафна.

— Тебе следует проверить ее книгу, — прошипела она ему на ухо, сладко, с ноткой яда. — Просто... совет.

Парень даже не смотрел на нее.

— Отвали, — бросил сухо и пошел дальше, даже не замедлившись.

Дафна только вздохнула и подала спиной — довольно.Слизеринец поднимался по лестнице, и в какой-то момент что-то остро кольнуло между ребрами, под самой грудью.

«Книгу... она давала мне вчера...»

Он остановился. Стоял на лестнице, как вкопанный. А потом резко вытянул ее из рюкзака.Перевернул.И увидел письмо.Не ее почерк. Отнюдь не ее.От Кассиана.Короткое, грубое, самоуверенное письмо. Прошлось словно ножом по коже.

«Нотт – идиот.Я лучше.Я тебя люблю.Ты заслуживаешь нормальных.»

В глазах у Теодора резко потемнело. Словно мир отошел назад.Сначала — глухой удар в грудь.Потом — резкий спазм, почти приторный.Потом — кипящая пустота.Парень стоял, сжав пергамент пальцами так сильно, что тот затрещал. Шея пекла. Челюсть немела от напряжения.«Это что? Монтрейн ей пишет? Вкладывает в ее вещи? Она... она знала?»Голоса в голове наслаивались, все хуже, ядовитее.Слизеринец не думал. Он просто бежал вверх.Когда он доходит до следующего этажа, воздух в груди режет, но он не останавливается. И видит их в долгом, светлом коридоре.Мишель.И Кассиана — снова рядом, снова слишком близко. Настолько, что у Тео в голове что-то хрустнуло.— Он тебе не подходит, Мишель, —говорит Монтрейн низко, почти интимно. — Ты сама знаешь.Теодор слышит каждое слово так, будто их произносят внутри него.— Держи расстояние, — отвечает она твердо, но он не слышит тона — только чувствует, что она стоит с ним. Говорит с ним.Девушка идет к ступенькам, чтобы уйти. Но Кассиан поднимается за ней, перехватывает руку.

«Ну это уже слишком. Он много себе позволяет»

Теодор напрягается всем телом, словно кто-то дернул за веревку внутри него.— Что ты боишься? Он же...— Отпусти, – говорит она резко.— Послушай...И он наклоняется, чтобы ее поцеловать.Это движение Теодор видит как в замедленном кадре.Словно мир проваливается.Словно то, что он так хрупко собирал последние недели, просто осыпается пеплом.Потом — пощечина.Громкий. Почти трескучий.Его Мишель бьет другого парня по лицу.И в это время до Нотта доходит.И просто рвется вперед.Без мысли.Без колебаний.Без слов.Просто бьет.Прямо в челюсть.Глухой удар — как удар в мешок на тренировке, только более теплый, более резкий.Кассиан падает на пол, скатывается к стене.Студенты сбегаются, кто-то орет:

— ДРАКА! Нотт с Монтрейном!

У Теодора звенит в ушах.В груди — клубок, тяжелый как свинец.Он не ощущает ни рук, ни воздуха. Только гнев. И страх. Которого он никогда не признает.

— Не трогай ее. Не прикасайся. Не смей...

— Тогда пускай сама это скажет. Еще с Рождества жду.

Он снова бросается вперед, но Мишель кричит:

— Тео! Тео, остановись! Прошу!

Ее голос ломается — и на мгновение он будто слышит. Но кто-то ее оттягивает назад, и она исчезает из виду. В то же время парень пропускает несколько ударов.Блейз с еще каким-то слизеринцем пытаются схватить парня, но он вырывается — диким движением, так, как рвет препятствие кто-то, кому больно.А потом...

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! — голос Снейпа прорезает шум как лезвие.

Секунда — и он уже между ними, рвет их друг от друга. Монтрейн кашляет, лицо красное от пощечины и ударов. Теодор пытается снова броситься, но рука Снейпа на плече, как железный капкан.

— Хватит, НОТТ! — рычит он.

И в тот же миг врывается Макгонаглл.

— Тридцать очков со Слизерина! И еще будет, если кто-нибудь из вас двинется!

— Думаю будет неплохо еще вымыть котлы после уроков, раз у вас столько свободного времени. Весь месяц не будете скучать. — произнес профессор Снейп, но Теодор спокойней не стал.

Гром поднимается волной.Кто-то свистит, кто-то шепчет «ого», кто-то смеется.Тео стоит, дыша коротко и резко, словно его бросили в ледяную воду, и выплевывает кровь, которая быстро шла с губы.И тогда сквозь толпу к нему прорывается Мишель.Ее глаза широкие, испуганные, наполовину обескураженные, наполовину — на грани слез.Когтевранка сжимает его руку, и он едва сдерживает себя, чтобы не побежать к Монтрейну с кулаками снова.Потому что из всех людей здесь только она действительно важна.

***

У него разбит нос, поцарапанная скула, губа разодрана так, что кровь подсыхает темными пятнами. Внизу рубашки — следы от чужой хватки; пальцы кто-то пытался вырвать сцепленными.Мишель почти тянет его за руку по коридору, пока они не добираются до спальни Слизерина. Дверь захлопывается за ней глухо. В комнате никого нет — запах мягкого дыма от камина и холод каменного пола смешиваются с запахом крови на его коже.Когтевранка сажает его на кровать так резко, что он даже дергается.

— Сиди. Сейчас... — голос ее срывается, но она старается держаться.

В руках — аптечка. Руки дрожат так сильно, что он замечает это краем зрения. Кирк промокает его губу, он слегка морщится, но молчит. Дышит резко, глубоко, словно этот звук может держать его в одном целом.Мишель касается ватой до пореза на щеке — Нотт сжимает зубы так, что челюсть хрустит.Девушка шепчет:

— Прости... прости, пожалуйста...

— Не извиняйся, — бормочет Тео, но голос глухой, нетвердый.

Несколько секунд тишины. Только ее дыхание, неровное, и его — короткое и злое.И вдруг парень говорит:

— Почему он клеится к тебе?

Мишель резко поднимает взгляд. Глаза большие, влажные, уставшие.

— Тео... он меня сам достал! Я... я ничего не делала...

— А письмо? – резко обрывает он.

Она замирает. Как будто время становится густым.

— Какое письмо?

Теодор медленно, как издевательство, достает сложенную бумажку из кармана. Разглаживает, бросает под ноги.

— Вот это.

Она наклоняется, поднимает его двумя пальцами, словно боится обжечься. Узнает почерк. Пальцы поднимаются к губам, будто только так она может удержать слова.

— Я... я не видела его. Я действительно не видела.

Тео поднимает взгляд. Его глаза — темные, опустошенные, но пылающие.

— Почему ты мне об этом не говорила? — голос срывается, но тихо. Тише, чем гнев позволяет. — Почему молчала?

— Потому что... — ее голос поднимается, дрожит. — Потому что я боялась этого! Боялась твоей реакции!

Теодор срывается на ноги.

— Сколько ты молчала? — парень шагает ближе, всматривается в ее лицо, в каждую деталь. — Сколько, Мишель?!

— О чем?

— О том, что он тебе еще на Рождество писал! — слизеринец почти сыплет словами. — Он сам мне это сказал!

Кирк опускает взгляд. Ничего не говорит.И это молчание режет его сильнее, чем любой удар сегодня.

— Ну и что ты ему ответила? — холодный тон, тот, что он редко достает из себя.

— Чтобы он отстал... — тихо. Почти не слышно.

— По нему не видно, – ядовито бросает Теодор. — Вообще не видно, что он отстал.

Она поднимает глаза — в них страх, обида, боль, все намешано.

— Тео, я...

— Ты скрываешь от меня вещи, — он резко становится почти шумно. — А я выгляжу дебилом.

— Нет! Это не...

— А как?! — голос режет воздух. — Он тянет к тебе руки, сует свои письма, ловит тебя за запястье, а ты... ты молчишь!

— Потому что я боялась! — кричит она, и в голосе появляется трещина.

— Чего боялась? Скажи! — парень делает шаг вперед. — Ты мне не доверяешь?

Мишель идет назад. Слезы уже мигают, но она держится.

— Я не знала, что говорить. Потому что я... я не хотела, чтобы ты...

— Чтоб я что?! — Нотт взрывается, дрожащим от гнева голосом и... боли.

— Чтобы ты думал, что я сама... однажды... — слова рвутся, идут криво, неровно.

— Я? — Теодор смеется — глухо, страшно. — Я думаю, что я идиот. Вот кто.

Кирк вздрагивает, будто он ударил не Кассиана, а ее.И в этот момент у него на лице — не только злоба. Там что-то большее, что-то разбитое, больное, то, что он не показывает даже Блейзу.Он разворачивается.

— Тео... — ее голос тихий, почти задушенный.

Слизеринец даже не оборачивается.Мишель рывком отходит назад, всхлип режет воздух.

— Я... я ухожу.

Мишель почти влетает в дверь, которая громко хлопает за ней.Коридор подземелья обхватывает холодом и пустотой. Когтевранка бежит — щеки горячие, слезы текут, но она не останавливается. Несколько студентов оглядываются, но девушка не видят их. Ноги сами несут вверх, выше, еще этаж, еще один.Когда она врывается в холодный внутренний двор, воздух бьет в лицо морозной свежестью.Мишель падает на каменную скамью.И наконец позволяет себе рыдать так, как еще не плакала никогда.Громко. Мучительно. Непослушно.Словно у нее забрали что-то, что она уже начать беречь.