Глава 24

Верите ли вы в любовь? Это вопрос, который может стать жизненно важным в моменты, когда все, что остается, — это сомнения и страх. Лукреция, старшая из сестер, всегда ощущала себя чуждой в собственной семье. Внешне все было, как у всех: отец, согласно своему статусу, относился к ней с должным уважением, но она всегда чувствовала, что его чувства к ней не были искренними. Он исполнял свою роль, как и следовало, но за этим скрывалась бездушная холодность. И вот в этом доме, полном долговых обязательств и холодных правил, Лукреция никогда не чувствовала настоящей отцовской любви.

Единственным человеком, с кем она ощущала реальную связь, был её брат. Однако его положение было гораздо хуже. Мать обожала сына, но не могла защитить его от суровости и жестокости их отца. Тот, в свою очередь, пытался слепить из мальчика образ жестокого и беспощадного мужчины, не обращая внимания на его личные чувства и переживания. Все это оставляло раны на душе ребенка, и несмотря на всю любовь матери, она была бессильна изменить ход событий. Брат часто был уязвим, и Лукреция чувствовала, что, возможно, это единственный человек, которого она по-настоящему могла бы поддержать.

Когда Лукреция вышла замуж, она верила, что наконец-то обретет то, что так долго искала — любовь. Супружескую любовь. Надежда была на то, что с Романо найдется тот самый островок счастья, где не будет одиночества. Но, увы, реальность оказалась далека от мечтаний. Муж не проявлял особого интереса, и Лукреции приходилось бороться за его внимание, как за драгоценный камень, который, казалось, ускользал. Однажды это удалось. Она почувствовала его взгляд, ощутила его руки на теле, но ни этого, ни всего остального было недостаточно для долгожданного ощущения любви и понимания.

Сейчас, в этом заброшенном, пропахшем сыростью и кровью месте, она едва держалась в сознании. Каждая клетка тела ныла от боли, губы потрескались и были покрыты запёкшейся кровью. Она даже не помнила, когда получила тот удар — всё слилось в хаосе страха. Позади раздался щелчок — дуло пистолета коснулось её виска.

И в этой бездне, на грани между жизнью и пустотой, она думала только о нём.О Романо.

Был ли он тем, кто бросит всё и придёт? Тем, кто сломает стены и выжжет дотла весь этот ад, чтобы вытащить её? Или это чувство, что пульсировало в её груди — любовь, о которой она даже не успела толком подумать — исчезнет здесь, в темноте?

Она не знала. Но верила. Чёрт возьми, верила.

В голове Лукреции бушевал ураган мыслей, беспощадных, разъедающих изнутри. А была ли любовь Романо настоящей? Или всё это — красивая ложь, сотканная её собственной надеждой, её голодом по теплу и защите? Может, он никогда и не любил её по-настоящему. Может, всё это было иллюзией — удобной, желанной, но ложной. Как и все чувства, в которые она так отчаянно верила.

Что, если он не придёт?Что, если прямо сейчас он выбрал не её, а дело, долг, семью?Что, если всё, что они разделили, — просто временное затмение, которое рассеется, как дым?

Лукреция чувствовала, как в груди растёт пустота. Не страх смерти — нет. Она не боялась умереть. Она боялась, что умрёт, так и не узнав — была ли её любовь взаимной. Или весь этот путь, который они прожили вместе, был лишь её собственной фантазией?

Может, любовь в этом мире — выдумка. Красивая, жестокая сказка. И всё, что ей суждено — снова остаться в одиночестве, среди пепла несбывшихся надежд.

Но когда Лукреция увидела его — сердце будто вырвалось из грудной клетки. Всё, что терзало её изнутри, все вопросы, сомнения и страхи — исчезли. Он пришёл. Ради неё. Не бросил. Не предал. Он был здесь, и этого было достаточно, чтобы мир снова обрел форму.

Но этот короткий миг света сменился грохотом реальности, когда Деметро забрал у Романо оружие и заставил встать на колени. На глазах у всех. Перед ней. Перед врагами. Перед теми, кто осмелился посягнуть на то, что было её.

Что-то сломилось внутри. В груди вспыхнула злость — холодная, резкая, ядовитая. Руки дрожали, но не от ужаса, а от желания врезать каждому, кто посмел унизить его.

Романо смотрел только на неё, и её душа откликалась на этот взгляд. Что-то древнее и вечное вспыхнуло между ними.

Да, он ошибался. Да, он упрям и холоден. Но чёрт возьми, он её муж. Такой, какой есть. Сильный, несломленный, настоящий. И именно это она любила. Несмотря ни на что.

Доменико успел вовремя, и все закончилось. Силена подошла к своему мужу, а Романо оказался рядом с Лукрецией. Пока Леон и Рейна оказывали помощь Элизе, всё, казалось, снова возвращалось на свои места.

— Моя фиалка... — голос Романо дрогнул, когда он притянул Лукрецию к себе, прижимая так крепко, что Лукреции стало тяжело дышать. — Что бы я делал без тебя?

— Прости... — прошептала она, едва слышно, — я снова ослушалась тебя...

Слезы потекли по её щекам, и, не в силах сдержать эмоции, она прижалась к его груди, уткнувшись в пиджак, как в броню, пытаясь скрыться от всего произошедшего.

— Лу, — Романо мягко взял её за подбородок, приподнял лицо. Его взгляд был твёрд, но в нём горела нежность — та, которую он умел прятать от всех, кроме неё. — Спасение брата — это не то, за что ты должна извиняться.

Он осторожно вытер её слезы и, не удержавшись, коснулся раны на её губе. Легкий поцелуй, как шелк, скользнул по её коже, и она почувствовала, как его тепло немного успокаивает боль.

— За твои слёзы и за эти раны они получат сполна, — сказал он решительно, его голос был полон твердой уверенности.

Доменико и Леон быстро обезвредили Деметро и оставшихся солдат, пока Романо отвёл девушек к машине и помог им устроиться внутри. Всё происходило чётко, без лишней суеты — как и должно быть.

Селена, как всегда, осталась рядом с мужем. Лукреция раньше думала, что беременность заставит её немного отойти от дел и остаться в тени, но оказалось, она всё так же участвует во всём — и, скорее всего, настояла на этом сама. Доменико мог и попытаться удержать её, но зная характер Селены, она бы всё равно сделала по-своему.

Лукреция на секунду задумалась — когда-то и она мечтала о таких страстных, бурных отношениях с Романо. Но теперь она знала: им обоим куда ближе тихие вечера, спокойные разговоры и ощущение, что они могут быть собой.

Вернувшись в пентхаус, Элиза решила остаться с Лукрецией — и та не возражала. Даже наоборот. Ей нужно было поговорить с ней — о её брате, о том, что между ними происходит. Романо тем временем уехал. Он не сказал, куда и зачем, но не нужно было быть гением, чтобы догадаться — он с Доменико. И сегодня ночью Деметро наконец получит по заслугам.

Пентхаус, хоть и был роскошным, всегда казался слишком тихим. Лукреции нравилось, когда в нём звучали голоса, когда стены наполнялись жизнью. Даже если сама она была вымотана до предела.

Фернандо был без сознания. Пуля задела живот и плечо. Романо уверял, что доктор сделал всё, что нужно, что угрозы жизни нет. Но это не избавляло от чувства вины, которое жгло внутри. Как только он очнётся, она обязательно извинится.

Душ успокоил их лишь ненадолго. Теперь, укутанные в тишину пентхауса, девушки сидели в гостиной с чашками горячего ягодного чая. За окнами небо затянуло тучами, в воздухе чувствовалась предгрозовая тяжесть. Элиза свернулась в кресле, укутавшись в белоснежный плед, её худые пальцы обнимали кружку, будто в ней было последнее тепло на этом свете.

— О чём ты думаешь? — тихо спросила Лукреция, не отрывая взгляда от клубящегося пара.

— Об Алехандро, — голос Элизы был ровным, но в нём чувствовалась горечь. — Он написал, что с ним всё в порядке. Ни слова обо мне. Ни одного вопроса о том, как я. Хотя он должен был понять... должен был знать, что сегодня произошло.

Лукреция откинулась на спинку дивана, чуть прикрыв глаза.

— Тебе он хотя бы ответил, — сказала она с кривой усмешкой. — А меня просто проигнорировал. Хотя, чёрт возьми, я тоже беспокоилась.

Молчание, ставшее привычным, повисло между ними. В нём было что-то острое, колющее. Что-то, о чём никто не хотел говорить вслух.

И тут раздался звонок в дверь.

Римо, который до этого лениво наблюдал за их болтовнёй, вздрогнул. Его рука молниеносно потянулась к оружию — привычка, вбитая до автоматизма. Он сделал шаг к двери, напряжённый, как натянутая струна.

— Оставайтесь здесь, — бросил он коротко.

Но тревога оказалась ложной — за дверью стоял курьер с пиццей. Простая, почти нелепая деталь в череде напряжённого дня.

Римо принял заказ, бросил его на стол перед ними и вернулся к своей позиции. Девушки молча уставились на коробки. Аппетит пропал, и вместе с ним — иллюзия нормальности.

Силена появилась ближе к полуночи — в черном пальто, с усталым, но всё ещё игривым блеском в глазах и большими бумажными пакетами, полными фруктов и сладостей. Пахло чем-то пряным и родным. Лукреция и Элиза уже почти засыпали на диване, когда хлопнула входная дверь.

— Мои прекрасные, я знаю, вы еле держитесь на ногах, — начала Силена, передав пакеты Римо и закатив глаза. — Но мой малыш не даёт мне спать, так что... почему бы нам не устроить ночной пир? — она рассмеялась, словно всё происходящее было обычным делом.

— Ты чересчур активная для женщины, которая участвовала в мужских делах так и еще с ребенком в животе, — пробормотала Элиза, прикрыв глаза рукой и всё-таки улыбнувшись.

Силена уселась рядом, и, несмотря на усталость, атмосфера изменилась. Тепло, немного сумасшедшее, но по-настоящему женское.

Романо и Доменико вернулись только под утро, и в тот момент Силена с Элизой уже крепко спали. Лукреция же сидела за столом в их спальне, её мысли снова вернулись к тому закрытому шкафчику. Любопытство вновь одержало верх, но теперь она решила не ждать, пока он сам откроет его, а спросить прямо.

Как только Романо вошел в комнату, он сразу понял, что произошло.

— Фиалка, ты не спишь? — спросил он, подходя к столу и садясь на его край. — Тебя беспокоит мой закрытый ящик?

— Я ждала тебя, — ответила она. — Да, он действительно меня беспокоит.

— Хочешь, чтобы я его открыл? — предложил он.

— Да, хочу, — уверенность в её голосе не оставляла сомнений.

Романо не заставил её ждать. Он подошел к гардеробу, снял с верхней полки шкатулку и достал из неё маленький ключ. Через мгновение ящик открылся. Внутри оказались многочисленные детские фотографии его сестры и брата, а также различные документы и досье на семьи, в том числе и её собственная.

— На самом деле, Элиза была похищена, — начал он. — Мы долго искали её, но все было напрасно. Когда я смирился с этим, я убрал все в этот шкаф, но всякий раз, когда находил хоть малейшую зацепку, снова открывал его.

Лукреция поняла. Это была правда, которую знали немногие. Правда, которую их семья держала в секрете и переживала по-своему. Теперь стало ясно, почему Элиза так легко и быстро полюбила её брата.

— Прости... Я, наверное, слишком лезу не в своё дело, — тихо пробормотала она, с виноватым видом закрывая ящик.

— Почему ты всё время извиняешься, фиалка? — Романо поднял на неё взгляд, в голосе звучала мягкость, вперемешку с упрёком. — Ты моя жена. Теперь ты — Карделло. Тебе не за что извиняться. Это другие должны склонять головы перед тобой.

Он взял её за руку и потянул к кровати. Усадился сам и, не давая ей уйти, усадил Лукрецию к себе на колени.

— Что ты делаешь? — спросила она, слегка смутившись.

— Помоги мне раздеться, — с ленивой улыбкой сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Я слишком устал.

Лукреция сняла с него пиджак, затем расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Он всё ещё улыбался, наблюдая за ней. Она продолжила — пуговица за пуговицей, пока не обнажила его торс, на котором темнели свежие синяки. Осторожно коснувшись одного из синяков, провела по нему пальцами и её голос прозвучал почти шёпотом:

— Ты рисковал жизнью ради меня... — Она задержала дыхание. — Стоило ли это того?

Улыбка исчезла с лица Романо. Веки чуть опустились, взгляд потяжелел, а мышцы под её ладонью напряглись.

— Почему ты вообще спрашиваешь такое? — тихо сказал он и, аккуратно пересадив её на край кровати, поднялся. — Я сделал что-то не так? Скажи мне, Лукреция.

Она тут же встала следом и мягко обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.

— Я люблю тебя, Роми... — её голос дрожал, — но ты никогда не говорил мне об этом вслух. Что, если ты не чувствуешь того же? Что, если я тебе надоем? Если стану... не нужна?

Слёзы снова предательски скатились по её щекам, но она не пряталась. Романо стоял, не двигаясь, и в этой тишине Лукреции стало страшно — страшно от того, что он не отвечает, не возражает, не говорит, что она ошибается.

Но потом он медленно развернулся. Его глаза потемнели, черты лица заострились, борясь с чем-то внутри себя. Романо обхватил её лицо ладонями, его пальцы были прохладными, но в этом прикосновении чувствовался жар — сдержанный, напряжённый.

— Ты говоришь так, как если бы не знала, что ты для меня, — проговорил он, почти срываясь. — Как если бы я не бросил всё, чем был, ради того, чтобы подарить тебе свободу. Как если бы я не рвал себе грудь, каждую ночь думая, как уберечь тебя от этого мира... от себя.

Он наклонился ближе, их лбы соприкоснулись. Его голос стал ниже:

— Я не идеален. Я — то, чему учил меня этот гребанный мир. Я умею убивать, лгать, защищать. Но не любить. Никого. До тебя.

Лукреция затаила дыхание, сердце бешено заколотилось. Она искала в его глазах хоть крупицу сомнения — и не находила.

— Я люблю тебя, Лукреция. Чёрт возьми, я тебя люблю. — Он произнёс это, словно рвал пломбу с души, как признание, которого боялся больше смерти.

У неё перехватило дыхание. Всё внутри сжалось, эти слова наконец отпустили всё, что держало её в цепях страха.

— Скажи это ещё раз, — попросила она, прижимаясь к нему.

— Я люблю тебя, — повторил он, медленно, с нажимом, впечатывая это в её сердце. — И если ты когда-нибудь усомнишься в этом, я докажу снова. И снова. Пока не поверишь.

Лукреция наконец услышала эти три заветных слова. Слова, которые так долго ждала, в которых так отчаянно нуждалась. И в тот миг ей стало больно от одной только мысли — как она могла сомневаться в его чувствах?

Ведь всё это время, последние три месяца, он менялся — ради неё. Медленно, упрямо, ломая сам себя, привычного, закованного в броню. Он слушал её. Не просто слышал — слушал по-настоящему. Стал внимательным к её музыке, к её мечтам, к деталям, которые она раньше прятала от всех — потому что никто не интересовался.

Он начал гордиться ею. Не как человек, который "обладает" чем-то красивым, а как мужчина, восхищённый её внутренним светом. Теперь Романо не скрывал её от других, не пытался оградить, не чувствовал ревности к сцене. Он позволял ей сиять. Давал людям аплодировать. Это делало её счастливой, а её счастье стало его главным приоритетом.

И вот, находясь в его объятиях, ощущая, как его дыхание сливается с её, Лукреция поняла: любовь — это не только слова. Это действия. Это борьба. Это то, как он менялся — не требуя ничего взамен, кроме неё.

И она больше не сомневалась. Ни в нём. Ни в себе. Ни в том, что теперь, наконец, она — дома.

От Автора:

Вам не кажется, что на этом можно было бы и закончить данную историю?