IX.

Andrew Weiss — Escapade 

— 48 —

Над павшей крепостью Бофор загорелся алый рассвет. Шатёр Салах ад-Дина, и внутри, и снаружи облитый розоватыми отблесками, шуршал полами на ветру. Слуга наполнил серебряный кубок чистой водой, и султан сам протянул его Балдуину IV. Замешкав всего на долю секунды, продолжающий глубоко внутри вести борьбу между агонией поражения и хладнокровным смирением, молодой король принял кубок. Тогда Салах ад-Дин поднял свой. О том, как действовать друг с другом, султан и король поняли ещё у Монжизара. Таки ад-Дин и Фаррук-Шах, находящиеся позади султана, стали свидетелями прекрасного жеста обоюдного немного согласия и подчёркнутого уважения. Сегодня они воочию узрели, насколько молод король Иерусалимского королевства, который держался ничем не хуже, чем их собственный властитель, бывший намного старше.

Получив известия о том, что армия крестоносцев рядом, Салах ад-Дин тотчас послал ей на встречу посла и пригласил короля христиан говорить. Разбив лагерь среди холмов, Балдуин IV явился один, спокойно демонстрируя отвагу и доверие врагу, и Таки ад-Дин, встретивший его у шатра первым, с того момента накрепко заполнил взгляд молодого монарха — взгляд очень взрослого человека, познавшего и жизнь, и смерть не через утрату другого — на себе самом. Отныне не было удивительным для Таки ад-Дина, что Ромуайнд де Лансере, сгоравший в огне, умирал с именем своего короля на устах.

— Твои люди не стали сдаваться и в этот раз, — сказал Салах ад-Дин, когда кубки были опустошены. — Многие из них согласились на плен и многие выбрали смерть. Ты знал, что так будет, и я восхищён твоим упорством.

— Так же, как и я восхищён твоим, — не опуская гордой головы, ответил Балдуин, хотя агония тела старалась склонить его к земле, — и всё же крепость Бофор строилась не для того, чтобы обидеть тебя, великий султан. Она должна была послужить новым оплотом Веры и Силы для христианского народа.

Когда взгляд Салах ад-Дина заострился, а сам он стал похож на изготовившегося к обороне свирепого тигра, Балдуин продолжил с воистину королевским достоинством, ни на мгновение не умаляя чужого:

— Я знаю о твоих непростых делах в Сирии, великий султан, и о положении в Египте. Я прошу тебя отступить от крепости, ибо наше столкновение сейчас принесёт новые потери твоему уставшему войску.

Салах ад-Дин бегло переглянулся с Таки ад-Дином и Фаррук-Шахом — оба военачальника знали, что Иерусалимский король озвучил правду.

— Это позволит тебе сохранить и твоих людей, — напомнил Салах ад-Дин весомо, — ибо мои воины, пускай и вымотаны долгой осадой крепости, ещё способны держать мечи и луки. Но я выполню твою просьбу взамен на условие.

— Я слушаю тебя.

— Дай моим караванам путь из Египта в Сирию. Прикажи войскам не трогать их. Тогда я отступлю.

Балдуин понимал, что это условие не более, чем краткая передышка для обеих сторон, возможность перегруппировать силы и ударить по новой. Он ответил согласием. Салах ад-Дин указал в сторону, отдав немой приказ слуге. Таки ад-Дин и Фаррук-Шах расступились. Слуга поднёс сундучок, полный монет. На его замке Балдуин IV узнал печать королей, повторяющую герб Иерусалимского королевства.

— Я получил твой выкуп за магистра Ордена. Это его собственный ответ — он не желает свободы. Он сказал, что выкупить его способны только его собственные пояс и боевой кинжал. Но их недостаточно для меня, чтобы я освободил столь сильного воина. — Салах ад-Дин улыбнулся на краткий миг и велел поставить сундук на походный стол близ короля, словно в качестве ответной дани — мужеству и твёрдости духа великого тамплиера.

Балдуин IV смежил веки — нелегко принял последнюю волю Одо де Сент-Амана — и кивнул.

Соглашение о «перемирии» было засвидетельствовано на пергаменте в двух экземплярах, где Салах ад-Дин поставил свою печать, Балдуин IV — свою. Для этого с королём в шатёр прошёл Ламберт де Голль[1], усердный и педантично исполняющий обязанности помощника канцлера, ибо Гийом Тирский, занимающий главенствующее положение в этих делах, несколько месяцев назад отбыл в Рим[2]и теперь, как писал, задержался в Константинополе, при дворе императора Мануила I Комнина.

Враги расходились. Салах ад-Дин приказал сниматься с лагеря и первым делом спросил, где его сын, Аль-Афдаль, но военачальники, бившиеся с ним бок о бок, только переглянулись. Сведя густые брови, султан покинул шатёр. Аль-Афдаль неожиданно пропадал второй раз, и Салах ад-Дин хотел узнать, почему.

Балдуин IV и его воины вошли в Бофор и собственными глазами увидели: в крепости, чьи величие и неприступность стали бы неоспоримы при благоприятном раскладе, догорали последние укрепления, и чёрный едкий дым ещё стелился к небесам, заслоняя солнце.

— 49 —

Оказаться в зале Советов в качестве дочери Бардольфа де Ранкон и в сопровождении Рикены, которая безупречно играла роль моей служанки (или я — её госпожи?) — последнее, о чём я мечтала: на каждом шагу появлялись знатные женщины и мужчины, рыцари-тамплиеры и крестоносцы, и чужие взгляды падали на нас. Казалось, что секунда — и кто-нибудь из них заподозрит подмену прекрасной графини Иоланды, но... Ничего не происходило. Пальцы на руках всё равно холодели и становились потными.

Граф провёл меня по зале, расступаясь перед другими так же, как они расступались перед ним, и мы замерли среди колонн и флагов. Я впервые видела царственное возвышение так хорошо. Слуги занесли кресло и оставили его в центре, перед большим белым флагом крестоносцев. Крест на полотне горел золотым.

На возвышение поднялся Миль де Планси, чопорный, как всегда, и крупный боров Жерар де Ридфор; я высматривала юношу-короля, но среди толпы отыскала только Гвидо и Ги, а также графиню де Куртене в сопровождении двух деловых фрейлин. В тесном соседстве с ней стоял небезызвестный мне Эраклий, чья ряса сегодня была наряднее обычного и укрывалась белой мантией. Когда в залу раскрылись двери, Эраклий вдруг улыбнулся особенно откровенно и важно сложил руки перед собой. «Так обычно выглядят люди, которые лично для себя ждут приятную новость», — подумала я.

Заволновались собравшиеся, расступились вооружённые стражи, шевельнулся бело-золотой флаг. Рикена зачем-то пихнула меня в спину, и я была готова зашипеть на неё — так мешала она мне выглядывать юношу-государя, стоя на носочках!.. Балдуин IV предстал перед народом, и в моей груди на волне всеобщего нетерпеливого ожидания разлилось тепло. «Он вернулся! Но ведь иначе и быть не могло, да?..» Вернулся, и светлые сапоги его и белый плащ покрывала пыль, а перчатки с внутренней стороны совсем почернели от вожжей; медовые кудри сбились, опали. «Он даже не отдохнул перед Советом...» — глядя на него, я сама будто бы налилась тяжестью.

— Бофор пал. — Сказал Балдуин IV сразу, как только пришла тишина, и голос его, ощутимо уставший, разлетелся во все уголки залы. Сердитые выкрики собравшихся вспыхнули, как костёр, но король продолжил.

Он сообщил, что мусульманский лидер Салах ад-Дин отошёл от разрушенной крепости и не вступил в новую бойню. Чтобы добиться этого, крестоносцы пошли на «перемирие» — и Салах ад-Дин вывел войско из Бофора, дабы получить в пользование караванные пути.

— Опрометчивое решение, государь, — хмыкнул Рене де Шатильон, когда волнения поутихли; он стоял среди рыцарей-тамплиеров, чьи одежды, как и одежды самого де Шатильона, были в пыли и засохших пятнах... крови, — и оно не поможет нам надолго. Как мы можем быть уверены в том, что в караванах не затаятся сарацинские воины? И мы позволим им спокойно продвигаться по христианской земле? Господь будет против такого!..

«Всё так!», «Нельзя допустить этого!», «Господь будет против!» — закричали тамплиеры, и вновь зала загремела от голосов. Зашептались женщины — я ощутила их дыхание за спиной.

— Нельзя допускать Салах ад-Дина до христианских земель! Долой караваны!.. — прогремел Жерар де Ридфор и подступился к возвышению. — Государь, нужно дать сарацинам бой сейчас, когда они не ждут этого!..

— Господь не прогневается, если христиане продолжат верно защищать свои земли, — остановил его Миль де Планси раньше Балдуина. — Однако Салах ад-Дин беспокоится о делах Сирии. Пока за его спиной остаётся беспокойный Египет во власти Нур ад-Дина, ему невыгодно затевать крупную войну. Крепость Бофор тому подтверждение — да, он сравнял её с землёй и убил всех защитников, но отступился, не долго думая!.. Если король сам нарушит данное им слово, это пошатнёт престиж армии крестоносцев!

— На сей раз у тамплиеров будет больше времени на подготовку, чтобы не ударить в грязь лицом, — прервал сенешаля брат Роже. — Теперь они должны быть готовы.

Эти слова были открытым вызовом не только Жерару де Ридфору, но и Рене де Шатильону, и последний одарил брата Роже самым недружелюбным взглядом.

— Они и были готовы, господин, — ехидно ответил Рене де Шатильон и даже вскинул седовато-рыжеватую голову, — и выступили бы в крепость раньше, если бы наёмные силы покойного господина Онфруа[3] обладали большей проницательностью к врагу.

— Рене де Шатильон!.. — предостерёг тамплиера Балдуин IV, и Рене смиренно склонил голову, не разменивая, однако, келейной надменной ухмылки в сторону брата Роже.

Улыбалась и графиня де Куртене, к чьему уху склонился Эраклий. «Рассуди их Господь! — расслышала я вдруг старика Бардольфа и всмотрелась в Балдуина IV. Нашедший опору в спинке пустующего кресла, упорно стоящий на ногах — и правда, почему бы не сесть, если тяжело?.. — он выглядел напряжённым и взволнованным. Его плотно сжатые губы были бледны, и сначала показалось, что это носовая повязка съехала ниже и закрыла их.

Носить настоящую корону намного труднее, чем чужое платье...

Тамплиеры утихли неохотно, только когда Миль де Планси призвал их к молчанию. Маршал, чья борода растрепалась и сделала его похожим на зверя, грозно вскинул кулак:

— Господь свидетель: пользуясь милостью Иерусалима, Салах ад-Дин будет наращивать военную мощь! Мы должны быть готовы к войне не хуже него и не важно, сколько договоров между ним и нами заключено. Все они, как известно, рано или поздно предаются огню.

— Нужно перемирие с Нур ад-Дином! — закричали с другой стороны, и Миль де Планси снова выступил чуть вперёд, но не успел открыть рта.

— Нужен обманный маневр, который восполнил бы наши тяжёлые потери.

Я видела, с каким цепким вниманием глянул Балдуин IV на Рене де Шатильона. Рене продолжил:

— До разгрома крепости мы ещё могли интересоваться мирными соглашениями с Нур ад-Дином, но теперь, когда дым стоит над телами наших павших воинов и птицы клюют их глаза... Ответить сталью — вот лучшее, что мы можем сделать! Я отдаю голос за военную кампанию на Египет! С момента, когда этот старый пёс, Нур ад-Дин, обрёл власть, франки потеряли Эдессу, часть Антиохии и Триполи. И пока Нур ад-Дин и Салах ад-Дин ввязаны в политическую конфронтацию, это наш шанс разбить их по частям! А возвращение утраченного только согреет наши души. Разве вы не согласны, Ваше Величество? Какое нам дело до этих караванов, когда наш враг добровольно поворачивается к нам спиной?

Большая часть собравшихся подняла одобрительный гул. Приободрённый словами Рене, Миль обернулся на своего короля. Надеялся, что теперь-то они точно склонили его голос в свою пользу?..

— Салах ад-Дин напал на Бофор, но просил не трогать его караваны, так мы их и не тронем, но удар по Египту нанесём! — сверкнул злым глазом неизвестный мне рыцарь.

Напряжение момента сгущало воздух. Но короля отвлекли. Он уже принимал и раскрывал письмо. Помня о том, что получают здесь только плохие вести, я стиснула подол платья влажными пальцами.

Мужчины не утихали. Дрожали флаги и пламя в высоких дымных чашах. Король медленно опустил письмо и оглядел залу. Маршал первый вскинул руку, требуя внимания. Балдуин заговорил, и голос его был полон плохо сдерживаемой печали, отчего внутри у меня всё перевернулось:

— Патриарх Иерусалимский, Амори Нельский, скончался.

Графиня де Куртене скрыла ликование — оно вырвалось у неё через неровную улыбку — за поворотом головы, Эраклий же чувств не утаил и сделался гордым и самодовольным; он провёл по нарядной рясе ладонью, будто оправляя невидимые складки. Глядя на него, я столкнулась с чувством острой неприязни — этот человек радовался, дерзко и полно, когда другие горько стенали о кончине Иерусалимского патриарха.

— 50 —

На весь оставшийся день меня захватила головная боль и дурное настроение. Старый граф вслух возмущался происходящему и тихо взывал к Богу, сетуя на время, которое он выбрал для приезда в Иерусалим. Рикена молчаливо тронула мою руку, когда настало время оставить его. Иоланды по-прежнему не было. Оставшись с Рикеной наедине, я тут же стянула вуаль и принялась возвращаться в запрятанное под подушками рабочее платье. «Хоть ненадолго сбежать, ото всех скрыться...» — подумала я и в дверь тут же постучали. Никак сам Чёрт!

— Иоланда!.. — глухо послышался с той стороны мужской голос.

Фалько?! Я нервно запихала платье обратно под подушки, выскочила на середину комнаты, поправляя юбки, спохватилась о вуали, побежала к ней, упавшей на пол, и, пока нашла, за что зацепить её, тихо изматерилась. Безмолвно дождавшись окончания моих манипуляций, Рикена только тогда отворила дверь. Какая понимающая девушка!

Фалько стоял на пороге. Не решился войти: сделал шаг вперёд и тут же — назад. Обыденная красная рубашка на нём была чиста и красиво зашнурована на груди, волосы — романтично разлохмачены, в руках он держал маленький розовый цветок, но взгляд его оказался тяжёл, под ним залегли тени.

Как молнией ударило — я догадалась, почему в тот вечер после выступления он молчал, как воды набрал, и был не в духе. Иоланда де Ранкон, которую он так долго ждал на своём представлении, обошлась с ним холодно и равнодушно, окатила вином из своего кубка и предпочла ему меня, переодетую в мальчишку. Теперь он пришёл... В попытке узнать её истинные чувства? Попытать удачу вновь? Но ведь Иоланды в этой комнате нет!..

— Иоланда! — повторил Фалько, и цветок в его пальцах опасно наклонился, будто вот-вот сломается. — Я здесь ради тебя, Иоланда! Могу ли я надеяться на одну маленькую прогулку с тобой, о, прекрасная?

Позади Фалько маячили любопытные девушки графини, показывая на нас пальцами и шепчась. Проблем не оберёмся... Я поймала недоуменный взгляд Рикены и сцепила зубы... Затем прочистила горло и выдала:

— Мне нездоровится.

Ну а что? У Иоланды эта чертовщина всегда прокатывала!

— Волнительные вести, которые пришли... — продолжила я, сильно путаясь в мыслях, — и меня тоже разволновали...

Цветок согнулся. Фалько задрожал и поспешно отошёл от порога ещё дальше. Он сделался похожим на очаровательного кота, который в дождь сунулся к людскому порогу и которого шугают веником: глаза его наполнились неподдельной тоской, уголки улыбчивых губ опали, и сам он весь будто постарел... Да что же ты делаешь со мной, шутник! Зачем сердце травишь?..

— Приходи ко мне позднее, шут, — стараясь сделать голос убедительным и ровным, я распрямилась, подняла голову, и Фалько тут же отзеркалил меня. — Приходи позднее, и тогда прогулке быть.

— Я... Я оставлю этот цветок здесь, у ваших прелестных ступней, графиня, и откланяюсь... Чтобы вернуться позднее! Вы даровали мне надежду! — Фалько прижал ладонь к сердцу и поджал губы, пока не побледнели. — О да, она есть, она есть — надежда! Я, верный вам Фалько, обязательно вернусь в другой день, благоприятный вам...

— Да...

— Так будет лучше, всё верно! Храни тебя Господь, моя очаровательная! — и шут заулыбался одной из самых ослепительных улыбок, а затем исчез из поля зрения, притворив дверь.

Ноги едва удержали меня. Нет, все эти повсеместные волнения мне явно ни к чему!.. Я подняла помятый цветок и уставилась на него. Возвращайся, Иоланда, тебя ждёт свидание... «Я подам еду и питьё, госпожа», — расслышала я голосок Рикены. Когда через долгое время прислужница вернулась с подносом и кувшином, я решилась на вопрос:

— Рикена. Как далеко тебе доводилось бывать от Перигора? И Иерусалима, конечно.

— Не очень далеко, госпожа, — подготавливая стол под пиршество, Рикена перекладывала разбросанные мною пергаменты, свитки, перья для письма и даже шкатулки с украшениями, откуда вместе с ней мы каждый раз собирали для меня фешн-образ. — Всю свою жизнь с тех пор, как госпожа выкупила меня, я проводила рядом с ней.

«Верю, ведь Иоланда навряд ли звала тебя на ночные прогулки».

— А что ты умеешь? — когда Рикена с непониманием оглянулась, а её рука замерла с накренённым кувшином, я поторопилась добавить: — Графиня обучает своих служанок, верно? Наверное, искусству там, письму, чтению, географии.

— Нет, — Рикена вдруг странно улыбнулась. — Она учит нас хранить тайны.

Неприятные мурашки пробежали у меня по спине. Больше я с ней не говорила и поесть постаралась быстро и даже осталась рада тому, что в кувшине Рикена принесла воду, а не вино. Трезвая голова мне не помешает.

— Куда вы? — взволновалась Рикена, когда я снова выпотрошила рабочее платье из-под подушек. — Господин де Ранкон или кто-нибудь ещё... Может обратиться за вами в любой момент... Прошу вас оставаться до прихода графини.

— Всё это прекрасно, конечно, но у меня есть другие обязанности, — под платье я натянула родные брюки, переобулась в затёртые кроссовки и поправила подол. — Давай так: если что-то пойдёт по пиз... как-то не так, ищи меня около «цирковых комнат». Я буду поблизости.

— Где?..

— В обители шута Фалько. Ну, того, который только что почти признался мне, то есть твоей графине, в любви. Не говори ей об этом заранее. Пускай переживёт всё сама...

Под ворохом раскиданного тряпья я отыскала карту, которую дала мне Иоланда, и сунула её в карман подола. Графиня сама напомнила тогда: «Думай о родном доме». Да, мы заключили сделку, но я должна была лично убедиться в том, что не останусь с носом; я буду думать о доме. Я постараюсь хотя бы на пару часов затаиться где-нибудь, где смогу всё как следует обмозговать и изучить карту: в новой стенной нише, в саду или, почему бы и нет, в каморке чернорабочих. Передам привет госпоже Годиере-Белладонне, наверняка она обрадуется.

Когда вышла, пришлось быстро нырнуть за высокую вазу с цветком. Не помогло — любопытные девушки графини, взволнованные посещением Фалько, во всю таращились на меня и шептались.

— Ну и странный же этот Фалько! — нарочито громко посмеялась я. — Графине из-за него вновь поплохело... Слегла, бедная. Пойду, наберу воды.

И я сбежала из общей залы. Минуя посты безмолвных стражей, выбралась в небольшую залу, уставленную низкими столами и стульями. Здесь можно было даже ненадолго спрятаться за цветочными горшками, поближе к тяжёлым шторам. Усевшись в углу, я разложила карту на столике. Итак, Нино, время представить себя Васко да Гамой или хотя бы поверить в то, что у тебя его мозги...

Я быстро отыскала на карте Чёрное море (Ты волшебник, Гарри!), однако на французском оно значилось как Горджи даря[4] — «Грузинское море». Родную Грузию тоже нашла, как и Израильское государство, омывавшееся Средним морем[5]. Где же Волгоград, он же Царицын, он же Сталинград? И есть ли он такой тут?.. Если память не изменяет, Волгоград основали в 15-16 веке... А что было до?..

Не знаю, на какое время я зависла над этой картой, но чувство подступило к горлу гадкое. Кислое. И глаза защипало вдруг.

Вернуться домой — как ключевой замысел... Но как достичь его выполнения? Есть ли со мной хоть немного удачи? Или я решила бороться с чем-то, что сильнее и выше меня?

«Думай, твою мать, — я склонилась к карте ниже, будто что-то упускала, что-то не видела, — ты и Иоланда — почему? Откуда это безумное сходство? Родственные связи — пока что самый логичный вариант. Но каким хреном? Иоланда из Перигора... Перигора... А я родилась в Батуми. А мать моя — в Волгограде, потому что бабка переехала туда. А бабка моя... из Тбилиси».

Озарение вспыхнуло и погасло быстрее, чем я раскусила его.

Тбилиси я накрыла указательным пальцем, как если бы прижала жука, чтобы не убежал. Но всё равно убегали — не он, но обрывки мыслей, и, психанув, я смахнула карту к ебене матери.

Допустим, рассеялись бывшие перигорцы по Грузинскому царству, или наоборот, и... и что, блять, дальше?

Денег бы раздобыть. Не в волшебную сказку попала. Здесь так же, как везде, деньги будут решать всё.

Скрипнув ножками стула, я встала из-за стола и подняла чёртову карту — проку что от азбуки дебилу.

В остервенении шагая быстро, я вовремя притормозила на повороте, иначе врезалась бы в старого деда. Старик носил чёрные глухие одежды и большой тюрбан на голове. Седая борода его была настолько длинной, что на миг я приняла старика за Хоттабыча — дёргай волос и загадывай желание. Ох, загадала бы!.. Старик держал сундучок, а на нём — связку тряпок.

При виде меня Хоттабыч тут же заговорил с сильным акцентом:

— Ты — помочь мнэ.

— Я?

Он приблизился и впихнул мне в руки часть своей поклажи. Всё ещё злая, я отклонилась от старика и сундучок накренился следом. Из-под крышки выскользнул пузырёк и разбился, окропив густыми каплями подол моего платья и башмаки старика.

— Ты — нэльзя бить мои запасы! Я лэкарь! — старик грозно сдвинул чернющие брови.

— А я нэт, — передразнила я так же сердито. Осталось только впутаться в новое дело! Мне и старых хватает. — Думаю, в этом будет вся проблема.

— Ты — помочь мнэ и идти за мной!

Старик шустро обошёл меня и засеменил впереди. Кричать ему: «Уважаемый! Господин! Заберите, блин, свои вещи!» оказалось бессмысленным. У широких дверей из тёмного дерева Хоттабыч легко минул стражу — я думала, две острых пики сомкнуться передо мной, но нет — и прошла следом в просторную залу, не успевая особо озираться, и встала, как вкопанная, лишь когда старик смахнул в сторону балдахины и явил лежащего на высокой постели юношу-государя.

— 51 —

Поход, падение крепости, переговоры с Салах ад-Дином, возвращение, долгий Совет курии и известия о кончине патриарха Амори Нельского, дались Балдуину IV тяжело. Всё это время его сопровождал походный лекарь, но в условиях дороги заниматься здоровьем государя как следует он был не в силах, да и сам Балдуин не желал делать частые остановки и устраивать в шатре палату лепрозория. Хорошо понимая, какому риску подверг себя, молодой король на несколько часов оставил дела на Миля де Планси и Жерара де Ридфора. Однако даже в таком положении Балдуин ощущал, что его душевное состояние намного тяжелее, чем состояние тела.

Когда появился Аббас ибн Абдуллах без брата своего, Абдульхакама ибн Сины, и позади него король узнал лицо той, которую не ожидал увидеть так скоро и более того — никогда в своих покоях, душевное потрясение его сделалось сильнее и вынудило короля принять сидячее положение, торопливо запахнуть полы ночной рубашки и закрыть лицо ладонью — ожидая лекаря, он снял с запавшего разлагающегося носа повязку... Как горько будет, если эта девушка успела разглядеть его уродливый облик: тёмные и бугристые пятна, покрывшие кожу на груди и шее!.. Как горько, что теперь перед ней он вынужден лежать средь балдахинов, придавленный тяжестью своего недуга не молодой мужчина, а обезображенный умирающий...

Нинэлия оказалась смущена не меньше, хотя глаза её распахнулись от ужаса увиденного, а рот приоткрылся... Однако ей хватило такта опустить голову и уставиться в другую сторону. Лекарь отдал королю поклон, но Балдуин даже не повернулся к нему. Старик забрал вещи из рук Нинэлии, словно обезоружил девушку, и Балдуин воскликнул:

— Немедленно уйдите! Как могли вы?!..

— Извините, я... Да, мне нужно... Ох, ё-моё!

Она запуталась в действиях: сначала кивнула на манер поклона, затем неуклюже присела, чуть покачнувшись, и бегом кинулась к дверям. Испуганная... Нет, смертельно потрясённая. Балдуин покинул постель, в неясном порыве собираясь окликнуть девушку, но остановился и оглянулся на лекаря. Горечь и гнев овладели его душой.

— Не смейте никого брать с собой, кроме вашего брата!.. — приказал он, мелко вздрагивая от напряжения. — Иначе следующие дни вы станете коротать в темнице!..

Испуганный лекарь пал на колени, касаясь лбом королевских ступней, взмолился на трёх языках, но легче от этого молодому королю не стало, ярость и разочарование едва ли отступили от него.

«Ничего не значащей» встрече, будь она о стихах или большем, изначально не суждено было сбыться. Получив дозволение встать, Аббас ибн Абдуллах принялся щедро наносить мази на страдающее тело, не ведая, что лекарство совершенно не помогает угнетённым государевым мыслям. «Вы не раз испытаете ваше сердце на прочность, мой король, — повторил бы Гийом Тирский, призови его Балдуин, — ибо истинность вашего предназначения в королевских делах и в успешном управлении ими. На то была воля Божья ещё с момента вашего рождения, и мы не в силах её изменить». Однако, сколько бы ни повторял Балдуин слова наставника, жажда мирского и отчётливое понимание невозможности прикоснуться к нему в этот раз оказалась сильнее его духа.

— О Всевышний, почему для меня твои испытания? Почему меня ты столь рьяно проверяешь на прочность? Я вверил тебе свою плоть для деяний твоих, но для чего ты терзаешь моё сердце? — стоя на коленях пред образом, шептал Балдуин, оставшись в одиночестве. Костёр гнева его обратился в холодную золу.

Появившаяся вечером королева-мать нашла сына в самых тихих чувствах у письменного стола. Молодой король рассматривал измявшуюся карту, выпавшую из рук Нинэлии.

— Сердце моё будет обливаться кровью, если я узнаю, что смерть патриарха лишила тебя равновесия. О, великий сын мой!.. Я скорблю вместе с тобой.

— Вскоре ты исполнишь свою роль, матушка, — Балдуин мягко высвободил руку из её сильной хватки, — сразу после того, как погребение Амори Нельского пройдёт со всеми почестями. Я отправил письмо в Наблус. В следующем месяце Изабелла прибудет ко двору и я выдам её замуж за Онфруа IV. Совет настаивает на их скорой свадьбе.

— Если Совет настаивает, мы всё сделаем. Оставь свадебные хлопоты на меня, мой любимый сын.

Агнес увлекла Балдуина мимо шахматного стола на балкон, откуда простирался вид на внутренний сад и двор и где падала первая вечерняя тень. Стороннему наблюдателю показалось бы, что рядом с государем стоит юная красавица — так ловко создавали иллюзию на Агнес пышное атласное платье и распущенные волосы, схваченные сверкающими заколками.

— Ты во всём поступаешь верно. Для Изабеллы молодой Онфруа будет просто прелестным мужем. Однако я рада, что он не пошёл в своего деда! В нём больше от его чудесной матери Стефаньи... Почему ты так печален? Неужто я по-прежнему далека для тебя, чтобы поделиться со мною душевными муками?

— Это не душевные муки, — воспротивился Балдуин, но мать опередила его:

— Только потому что ты не хочешь называть их так!.. Уверена, это всё происки этого старого ворона, Гийома Тирского! Из-за него ты убеждён, что земные чувства не для тебя, и страшишься их всякий раз, когда они тебя настигают. И какие это всё глупости! Я постоянно застаю в твоём взгляде глухую тоску. Неужто не права я, твоя мать, женщина, которая привела тебя в этот мир, зная о нём всё?

— Наставник никогда не учил меня бояться земных страстей, — ответил Балдуин, — и я не боюсь их. Ты как никто понимаешь, почему мой путь не похож на пути всех остальных.

— Несомненно! — графиня улыбнулась и понизила голос: — Ты возглавляешь армии и сидишь высоко на престоле, и каждый твой поступок и слово определены Божьим промыслом и человеческим предназначением, и это тяжелит твои плечи и голову. Но ты — человек, пускай особенной судьбы, но человек. И если тебе нравятся цветы, — вдруг сказала королева-мать, и Балдуин взволнованно шевельнул рукой, будто хотел просить её замолчать, — не грех сорвать их.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь.

— О, любимый сын мой! — воскликнула Агнес, словно в большом изумлении; она уже уходила с балкона и прохладный сумрак комнат окутывал её пышный стан, — зато я понимаю суть твоей печали! Но я никогда не понимала твоего настойчивого отказа от всего мирского, всего, что только способно порадовать и согреть человеческую душу. Твой недуг с тобой давно, но ты по-прежнему сильнее него, разве не так? Сколько подле тебя ни стоят другие люди, никто из них ещё не подхватил этой заразы.

— Матушка... — постарался успокоить её Балдуин, но умолк, когда Агнес снова приложила ладони к груди, в этот раз взывая к растерянному сыну так же, как он сам, страдая, недавно взывал к Богу в самых истовых молитвах.

— Ты смиренно принимаешь волю Господа и переживаешь свою боль, убеждённый в том, что она — искупление всех грехов человеческих, но сам отрекаешься от радости, которую невозможно называть грехом!.. Эти повязки на твоём носу и теле не портят тебя, ты по-прежнему красив, и в тебе ещё достаточно сил, чтобы ощутить людские радости. Если в твои покои впервые вошла девушка, почему ты продолжаешь мучить себя? Почему не призовёшь её вечером, если она нравится тебе, чтобы она хотя бы на миг сделала тебя счастливее? Мы могли бы достойно организовать вашу встречу в тайне от ненужных глаз, и ты сумел бы утолить жажду своего сердца... К тому же, как я погляжу, это очень искусная девушка, раз она прислала тебе стихи. — И Агнес вдруг вынула из складок платья свёрнутый пергамент в знак подтверждения. — Она служанка? Служанки, способные читать и писать, куда занятнее, чем всякие другие, уж я знаю, о чём говорю. Её лицо показалось мне смутно знакомым, — и графиня коснулась пальцами подбородка, всерьёз задумавшись. — Брак для тебя невозможен, как бы горько от этого мне ни было, но мимолётная связь с хорошенькой простушкой?..

Балдуин мелко дрожал. От уязвимости, вдруг вскрытой, как нарыв, от гнева на слова матери. Она застала Нинэлию!.. Все эти речи были направлены на Нинэлию и в них она недвусмысленно предлагалась ему в качестве...

— Эту девушку по ошибке привёл старик-лекарь, один из тех, которых ты призвала из Антиохии. Не более! — Балдуин умолк, делая глубокий вдох, но так и не вернул себе спокойствия: — Я никогда не обреку другого на то, на что обречён сам, какие бы душевные муки меня ни охватили... и... и как бы сильно моё сердце не желало чего-то. Прошу вас, графиня, больше никогда не поднимайте этой темы.

Агнес улыбнулась, пускай и склонила на миг голову, подчиняясь резкому обращению.

— Что ж, это только твоя воля, сын мой, и всё-таки...

Агнес де Куртене прервалась. Балдуин уже поднялся, и в его голубых глазах бушевало тёмное море.

— Прошу, оставьте меня, — тяжело не попросил — приказал он.

Агнес отлично владела собой. Всё с той же нежной улыбкой она присела в поклоне, показывая, что отдаёт дань уважения не сыну — королю. Его настроение нисколько не задело её. «Мой славный мальчик, — думала она с материнской снисходительностью, — к кому пойдёшь ты в минуту сердечного страдания? Ты всегда будешь нуждаться в моей ласке так же, как я нуждаюсь в твоей поддержке». Она вышла.

Но и после ухода матери государь не смог перевести дух — в дверь постучали. Для аудиенций час считался поздним, и стража на входе помешала чужому появлению. Расслышав старый трескучий голос, Балдуин тотчас узнал графа Бардольфа де Ранкон, господина, с которым ещё его покойный отец, Амори I, любил вести дела, ибо всё, что бы ни было задумано, исполнялось в лучшем виде и с высокой точностью.

— Пропустите! — потребовал Балдуин и сразу обратился к старику с радушной улыбкой: — Я безмерно рад видеть вас, граф, хотя и вовсе не надеялся, что вы захотите увидеться со мною лично.

Бардольф де Ранкон был смущён: он сильно пригибался к земле, будто у него болел живот, и в волнении растирал пальцы рук. Граф сказал со всем почтением:

— Я никогда не посмел бы просить вас говорить со мной, государь, так поздно, но во всякое другое время вы заняты, как и подобает истинному правителю Иерусалимскому, верному своей короне и своему народу...

— Полно, господин де Ранкон! Прошу вас, садитесь.

Проявляя настоящую неутомимость и бодрость духа — мало кто мог догадаться, какими усилиями они даются — Балдуин опустился в кресло напротив графа и приготовился слушать.

— Дело, которое привело меня к вам, касается поста королевского коннетабля...

— 52 —

Это были похороны хорошего тона. Если хороший тон, конечно, вообще входил в мои базовые настройки. Так или иначе, настолько позорной ситуации я была не силах вынести, потому что она касалась не просто какого-то человека, а самого настоящего Иерусалимского монарха!

Мне однозначно... нет, чёрт возьми. Однозначно. Не нужно было появляться в его личных комнатах. Ни одно любопытство не может быть оправдано с помощью обиды другого человека. А любопытство было ещё с первой встречи — разгадать точную причину, по которой этот на самом деле привлекательный и деятельный юноша обматывается бинтами. И я разгадала. Разгадала, нагло ворвавшись к Балдуину IV в самый уязвимый для него момент.

Я стала свидетелем чужой трагедии. Отхватила от неё кусок, и теперь он всегда будет стоять у меня в горле. Какая ты дура, Нино. Так нельзя.

Наверное, я никогда не смогу забыть, с каким испугом он подскочил с кровати. И как исказилось его лицо... В неприязни к моему появлению? В гневе? В сильном расстройстве? Невозможно было различить эти эмоции в тот миг, когда оказались сняты все бинты, когда я растерялась, ведь его лицо обезображивали красные пятна и расцветающие страшные язвы. «Происходящее с вами и вашим телом действительно настораживает, — мысленно обратилась я к королю. Образы его — солнечный в нелепую встречу у конюшен, задумчиво-серьёзный — когда я свалилась с дерева, забавно-озадаченный — в коридоре, когда из-за слуги рассыпались фрукты, по-особому внимательный — когда Фалько впервые привёл меня в его рабочие комнаты — посыпались на меня, как яркие картинки. А теперь добавилась и эта картинка, где Балдуин IV пойман врасплох и где я — самая дурная, самая чудовищная причина этому. Я с силой зажмурилась. — Боги! Как же неловко... Ты просто идиотка, Нино».

Он потому не садился никогда, хотя могло быть трудно, потому порой странно и бегло улыбался и отмахивался от подставленной руки индюка Миля де Планси, потому от него всегда слабо веяло чем-то травяным (это были лекарство, тупая твоя голова, Нино!) — всё, чтобы показаться сильнее, спрятать запах страдающего тела, усталость и беспомощность перед неотвратимым... Сколько мужества нужно человеку для подобного хладнокровия и работоспособности? Ведь всё это — не с температурой свалиться, не расплакаться от разбитой коленки или порезанного пальца... Даже не подхватить грипп!

«Но что это за болезнь такая жуткая? В эти далёкие и непростые времена было не так много страшных заболеваний, зато прогрессировали они потрясающим образом... — Мне неловко было снова вспоминать короля, лежащего на кровати, но я сделала это, морщась и зажмуриваясь. — Навряд ли то бубонная чума, по фильмам она всегда казалась мне чем-то чёрным и склизким. И не оспа. Значит, лепра».

Сердце сжалось в моей груди, неприятно заныло. Зародились тоска и сожаление, искреннее и огромное настолько, что с ним в пору было залезть на стену; я приложила к открытой части груди руки, холодные и мелко вздрагивающие. Кому теперь, спрашивается, молиться? К кому обращаться, уповая на снисхождение, помилование? Нервный смех распирал меня. Отчего-то зудело в носу, как перед чихом. Наверное, так ощущается предзнаменование скорой расправы — у дверей в покои юноши-государя меня видела графиня де Куртене. Пускай я низко опустила голову, подобострастно отсыпая коридорные реверансы, она, скорее всего, узнала меня... Ещё стихи эти! Я написала их ночью после того, как побывала у Балдуина IV вместе с Фалько и его чёртовым колесом. Надеялась однажды вручить их королю при случайной встрече, мол, вот, если интересно, почитайте на ночь, время скоротаете... Встретилась, блин. Графиня де Куртене появилась в тот момент, когда я просунула пергамент под дверь и уже вставала с колен.

«Ничего-ничего, — успокаивая себя, я стянула чепчик и пару раз зачесала влажные у висков волосы, — я обязательно поговорю с ним до того, как за мной пошлют тюремщика или палача. Я извинюсь, и буду уверена и честна».

Застать по возвращении графиню Иоланду я не ожидала, а потому истуканом замерла на пороге, когда увидела её перед собой. Я спешно закрыла дверь — в зале работали девушки, натирая полы и обирая цветы от старых пожелтевших листьев, и две абсолютно одинаковые дамы, если попадутся, однозначно вызовут вопросы. На счастье, Иоланда только снимала мужской тёмный костюм.

Графиня бегло глянула на меня тёмными уставшими глазами, в которых, однако, горел таинственный огонь.

— Что-то на тебе нет лица, — насмешливо сказала она, пока Рикена помогала ей облачаться в домашнее пышное платье, тёмно-зелёное, полное воздушных лент, — увидала что? Рикена, подай ужин.

Когда Рикена вышла, я без стеснения села на кровать Иоланды (в конце концов, мы теперь люди не чужие) и собралась поделиться последними событиями, за исключением вторжения в королевскую опочивальню. Тут же раскрылась дверь и встревоженная маленькая прислужница громко объявила: «Моя госпожа, графиня Агнес де Куртене послала за вами!..» К этому моменту я уже скатилась с кровати и шлёпнулась на пол по другую сторону. Если прислужница и увидела юбочный фейерверк, то была хорошо поглощена собственными вестями.

— Графиня де Куртене? — не поверила Иоланда.

Что-то на тебе нет лица, дорогая. Не всё же мне отдуваться!..

Прислужница скрылась, а я выбралась из-за кровати, сдувая лохматые пряди со лба. Иоланда издала сердитый звук. Она оглядела золотой поднос, полный фруктов, в руках вошедшей Рикены и, раздражённая, потребовала.

— Оставь. Подай мне бусы.

Как только нарядилась и закрепила вуаль, Иоланда гордой походкой покинула комнату, Рикена ушла вместе с ней. «Интересно, для чего Иоланда потребовалась Агнес де Куртене? Графиня собирается исполнить свою часть уговора? Если так, придёт Иоланда в ужасном настроении, ведь одно дело просто убегать от назойливого ухажёра, другое — убегать от него, когда за него отдали свои голоса все, кому не лень... — Вдруг прошибившая новая мысль заставила моё лицо вытянуться: — А если она позвала Иоланду, чтобы спросить за служанок, которые лазают под дверью её венценосного сына?.. Тогда хана уже мне».

— 53 —

После разговора с графиней де Куртене, Иоланда вылетела в коридор, и на лице её под вуалью читались ярость и непринятие. Она родилась достаточно проницательной, чтобы разгадать корни появившегося вокруг неё заговора. В эту секунду Иоланда искренне ненавидела своего отца, но больше всего — Гвидо де Аргона, за которого граф теперь так настойчиво планировали выдать её замуж, заручившись поддержкой свыше.

— Красота и аромат твоих нарядов, как и всегда, трогают издалека. Ты поделишься со мной тем, что так сильно рассердило тебя?

Иоланда мгновенно остановилась. За её спиной из-за штор и расписных ваз выглянула женская фигура, облачённая в чёрные, глухие и печальные одежды. Однако голова этой женщины последние дни оставалась непокрытой, словно предзнаменование просветления, и волосы её, длинные и тёмные, спускались по спине, лишённые всяких украшений; она улыбалась.

— Прошу простить меня за шум, Ваше Высочество, — графиня села в реверансе, склонила голову, но продолжила дерзко глядеть исподлобья.

Её Высочество принцесса Сибилла молчаливо отошла в сторону, приглашая Иоланду пройти с ней.

— *** —

[1] — реальное историческое лицо (настоящее имя, фамилия выдумана). Был канцлером Иерусалимского королевства около 1177г., в то время, как этот же пост занимал Гийом Тирский с 1174 — 1183г.г.[2] — речь о Третьем Латеранском соборе, ради которого Гийом Тирский отбыл в Рим.[3] — коннетабль, помимо командования армией, так же отвечал за сбор наёмников, среди которых было полно шпионов.[4] — древнее наименование Чёрного моря, данное анонимным персидским автором X века в книге «О границах земли», составленной в 982-983 годах. [5] — название Средиземного моря на иврите.