Осколок пятый. Печать Уробороса

   Январь 2014, Лондон

Mors solum initium est

Смерть — это только начало

[Ни жив ни мёртв]

Патрик оторвался от окна. Два дежурных врача и медсестра колдовали над ним, пытаясь запустить сердце. Как странно видеть во сне сон о себе. Жаль, что разбудили и не дали досмотреть тот сон. Этот не так интересен.

— Чёртово обезболивающее, — проговорил Патрик.

— Разряд! — рявкнул Док.

Патрик увидел, что две овальные штуки оставили красные пятна на его груди подобно ожогам. «Пи, пи, пи...», — раздалось вдруг в комнате.

— Док! Пульс слабый, но он есть. Вы молодец! — воскликнула медсестра.

— Ну наконец-то! — обрадовался Док, — не хотелось начинать новый год с трупа! Так, ребята, мы все молодцы. Похоже, наш пациент в коме. Утром проведём обследование и узнаем наверняка. Заканчиваем здесь и в ординаторскую!

— Да, босс! — подмигнула медсестра.

— Эй! Вы меня видите? — спросил Патрик, но на него никто не обратил внимания.

Патрик посмотрел на своё тело, потом оглядел себя. Он был в пижаме, которую Мари купила взамен больничной, и босой. Патрик пошевелил пальцами на ногах: чувствуются. Удивительно, но ему было не холодно. Руки вполне реальные и какие-то... гладкие. На ладонях, там, где были шрамы от порезов, просвечивался рисунок. Где-то он уже видел такой... Что за чертовщина? Что вколола ему медсестра? Подойдя ближе, Патрик попытался взять себя за руку. Пальцы прошли сквозь собственное тело. Как можно раздвоиться? Где-то он уже читал о таком, в каком-то бестселлере.

— Отлично! Переносим его на каталку и переводим в интенсивку, — проговорил доктор.

— Семье сообщаем? — поинтересовался врач, что помоложе, и, как решил Патрик, был на подхвате у Дока.

— Завтра утром оповестим. Ты кого-нибудь здесь видишь? Я нет. Спорю, они уже или собрались за столом, или их вообще нет дома. От того, что мы их сорвём среди ночи, нашему коматознику лучше не станет, да и нам тоже придётся с ними возиться. Так, всё, взяли, — тело Патрика переложили на каталку и Док продолжил: — Ему вообще повезло, что мы услышали тревогу под буханье фейерверка. Решил умереть в старом году. Оригинально. Вы видели его жену? Неприятная особа, живя с такой, я бы тоже умер.

— Подождите! Куда вы увозите меня? Стойте! Не трогайте! — Патрик запаниковал.

Он попытался вспомнить всё, что знал о клинической смерти и коме. Судя из последних блокбастеров, если он планирует очнуться, то от тела ему нельзя отходить. Патрик попытался остановить врачей и вцепился в каталку, но пальцы прошли сквозь неё. Тогда он с разбегу прыгнул на своё тело. Перед глазами со скоростью экспресса замелькали картинки.

Белый кафель. Бетонное перекрытие. Тело женщины. Пустое судно. Синий линолеум. Бетонное перекрытие. Потроха матраса. Тело мужчины. Полная утка. Серая плитка пола. Ещё бетонное перекрытие. Комната с мигающим светом — конечная остановка.

Боли от приземления на бетонный пол не было. Руки ощупали тело. Всё на месте. Поднявшись, Патрик огляделся. Странное помещение. Подсобка? Морг? Выяснять не хотелось. По закону всех снов, он должен был проснуться на самом интересном месте. Но нет, он все ещё спит. Патрик ущипнул себя за руку. Больно! От падения не больно, а от щипка больно! Что за дрянь ему вкололи!

— Что за... эй! Кто-нибудь может мне объяснить, что со мной случилось? — прокричал Патрик в потолок. Ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Ни рядом, а именно сверху, оттуда, где осталось его тело. И если он хочет в него вернуться, то его надо найти как можно скорее.

За ручку двери не удалось взяться с первого раза, с десятого тоже — металл проскальзывал сквозь пальцы. Если пальцы проходят сквозь ручку, то, возможно... Патрик зажмурился и шагнул в закрытую дверь. Удара не последовало. Приоткрыв один глаз, он понял, что оказался перед лестницей. Славно, теперь он умеет ходить сквозь двери. Патрик попытался подняться наверх. Ноги утопали в ступеньках, как в грязевой жиже. Устав барахтаться, он притих. А что если и вправду поступить как с болотом? Чем меньше барахтаешься, тем больше шанс выбраться. Патрик сконцентрировался, поднялся, одолел лестницу и вышел в коридор.

С пятой попытки получилось идти по коридору и не проваливаться сквозь пол. Каждый такой провал заканчивался в подсобке, и весь путь приходилось начинать заново.

Приёмный покой был украшен мишурой, на медсестрах и врачах красовались праздничные колпаки, маленькая ёлка на стойке регистратуры подмигивала лампочками, на дверях были прилеплены бумажные снежинки. За дверью с табличкой «Ординаторская» доносились весёлые голоса и смех. Там нет дела до смерти. Патрик решительно шагнул сквозь дверь.

— Кто-нибудь может мне объяснить, что со мной? — спросил Патрик у врачей, не дождался ответа, потоптался на пороге и вышел вон.

Медсестры, врачи, пациенты смотрели сквозь него, не слышали его голоса. Потеряв терпение, Патрик с разбегу начал врезаться в них, но натыкаться на людей было ещё ужасней, чем проходить сквозь предметы, а в итоге ни одной реакции на столкновение с ним — он стал невидимкой.

— Эй! Хватит! Кто-нибудь! — Патрик закричал, сжал кулаки, и кричал до тех пор, пока горло не засаднило, а на раскрытых ладонях, в следах от ногтей не выступила кровь. Патрик пошёл по коридору, засовывая голову в двери палат, но своего тела так и не нашёл.

— Это чей-то розыгрыш? Да? Если там где-то моё тело, то что, чёрт возьми, я? Кто я? — Патрик выплюнул вопрос в лицо проходящему мимо доктору. Не получив ответа, он топнул ногой и отправился в свободное падение. Перед глазами закружила карусель из бетона и тел. Выбравшись из подвала, Патрик не стал возвращаться в приёмный покой, а вышел на улицу. На всякий случай проверил свою видимость на первых попавшихся.

— Вы видите меня? — спросил Патрик у прохожего, но ответа не получил.

В это время, под вой сирен, ко входу в больницу подъехала карета скорой помощи. Из дверей показались люди:

— У нас ДТП, готовьте операционную. Ещё клиентов везут. А этого в реанимацию! — донеслось слева.

Патрик последовал за врачами и каталкой, которые довели его до реанимации. За стеклом одной из палат он нашёл своё тело, окутанное трубками, пищащий аппарат поддерживал в нём жизнь.

Не таким он себя представлял со стороны: бледное измождённое лицо, сухие конечности, скрюченные пальцы. Лицо под кислородной маской казалось жалким, но умиротворённым. Новое невидимое тело оказалось хорошей копией старого. Пройдя сквозь дверь, Патрик аккуратно сел на пол рядом с кроватью и вытянул ноги. Хотел ли он такого покоя, когда мечтал об отдыхе? Определённо нет.

Верить в реальность творившегося с ним бреда не хотелось, но и объяснения всему происходящему не было. Возможно, ещё чуть-чуть, и он очнётся. Рано или поздно лекарство отпустит. Ему всё это снится, стоит только подождать, и всё закончится.

Время измерялось вдохом-выдохом механизма, проветривающего лёгкие. Лекарство не отпускало. В помещении без окон было трудно определить, сколько прошло минут или часов с того момента, как он стал невидимым.

Наблюдать за собой со стороны было отвратительно. Изломанная линия пульса и шум от машины говорили о том, что он ещё жив. Но жив ли? Раздвоенность сводила с ума. Робко шагая, Патрик подошёл ближе к койке. Звука шагов не было слышно. Но в его невидимой груди билось сердце, этот звук он слышал отчётливо. Пальцы прошли сквозь свои же пальцы. Взять себя за руку не удалось. Под ладонью в груди билось сердце. Патрик надавил, рука вошла в грудную клетку, под кончиками пальцев затрепыхалось сердце. Что будет, если сжать его со всей силы? Он очнётся или умрёт? Так и не проверив, Патрик отдёрнул руку.

Врачи обещали, что утром позвонят Мари. Если ее ещё нет, значит, утро ещё не наступило. От собственного тела отходить было страшно. Когда сидеть надоело, Патрик начал ходить кругами по палате. После того, как он несколько раз провалился, стал шагать осмотрительней, делал остановку, когда терял под ногами твёрдость пола. От безделья и скуки тренировка дала результат. Удержать предмет так и не получалось, зато удалось шагать, не застревая в полу, и даже попрыгать на месте.

— Ну что. Если меня подключили к этой штуке, значит, дела у меня совсем плохи. Ты не находишь? — спросил Патрик у своего тела, всё ещё надеясь, что происходящее — это розыгрыш или сон, и на койке лежит не он, а кто-то очень похожий на него, пройдёт еще немного времени, и этот кто-то стянет маску и крикнет: «Розыгрыш!».

Подождав несколько минут, Патрик продолжил монолог.

— Один плюс: я больше не чувствую боли. У меня больше ничего не болит, и я словно помолодел на полжизни. Весёлый Новый год, ты не находишь? Интересно, как там Мари? Первый год без неё, и встречаю вот так. Как думаешь, чем украшена ёлка? А каким в этом году было главное блюдо? Запечённый гусь и шоколадные трюфели или... — Патрик осекся. Нереальность происходящего была настолько реальна, что сводила с ума. Безысходность давила на психику. Он больше не мог здесь находиться. Куда угодно, только прочь отсюда! Если это сон, то рано или поздно действие лекарства закончится, и он проснётся. Так какая разница, где это произойдёт?

***

На асфальт ступать было боязно. Если к старушке под своей палатой он привык, то дорожное покрытие таило в себе неизвестность. Можно провалиться сквозь землю, сквозь планету и улететь в космос. Отогнав шальную мысль, Патрик сделал осторожный шаг. Потом ещё. И ещё.

— Концентрируйся и не разгоняйся, — твердил он как мантру, когда ноги просились перейти на бег. Так легко и свободно он себя давно не чувствовал. Хотелось бежать, и это у него получалось. Если это все же не больной бред, то в бестелесности есть уже как минимум два плюса. Можно проходить сквозь двери, разгуливать босым в больничной пижаме, и до тебя никому нет дела. Встретиться на пути какой-нибудь журналист и не увидит. Можно зайти куда угодно. День, точнее, ночь открытых дверей! Какие перспективы! Зайдя в парочку магазинов и не дождавшись рёва сигнализации, Патрик продолжил путь. Небо всё ещё освещалось всполохами огней, ночь в самом разгаре.

Дом затих, как перед грозой, которая разразиться утром, когда кто-нибудь из персонала соизволит позвонить Мари и сообщить о случившемся. Если он не умрёт раньше... В столовой Патрик увидел празднично сервированный стол: кольца на салфетках, красные свечи в венках из ветвей ели, стулья, затянутые в красно-серебристые чехлы. Число грязных тарелок с объедками совпало с количеством приглашённых на ужин. Значит, никого не смутило его отсутствие. Только один стул был сиротливо задвинут, и один набор столовых приборов белоснежно чист. Искусно сложенная салфетка с тяжёлым кольцом нетронуто покоилась на тарелке. Ком подступил к горлу. В глазах предательски защипало. Так мать накрывала на стол на всех праздниках после смерти отца: оставляла пустой прибор. Мари знала об этой подробности его прошлого. Вот и он получил своё пустое место за столом. Его уже зачислили в ряды покойников.

— Судя по останкам, гусь всё-таки был... — ехидно проговорил Патрик и прошёл в другую комнату.

В гостиной горел камин, над ним висели сувенирные носки, а в центре комнаты стояла ёлка, достающая макушкой до самого потолка и украшенная золотыми и красными шарами. Как он мечтал о такой в детстве! И как он радовался, когда первый раз в жизни получил настоящий подарок в обёрточной бумаге и с большим бантом. Яркое воспоминание вдруг ожило, заиграло красками. Зелёная обёрточная бумага и фиолетовый паровоз. Железная дорога. Та самая, на которую он засматривался в ту далёкую зиму своего детства и которую получил в тот же год от безымянного дарителя.

Часы над камином показывали четверть третьего. Удивительно, что гости разъехались так рано. Странно, как медленно течёт время... В больнице казалось, что утро уже скоро... В его любимом кресле спала Мари.

— Значит, праздник удался несмотря ни на что? Не так ли? Впрочем, как и всегда... Знаешь, я всегда мечтал о такой ёлке в детстве... Спасибо, что в этом году поставила её... — Патрик осторожно присел в кресло напротив жены и продолжил: — Проснёшься с кругами под глазами и болью в шее. Завтра у тебя будет тяжёлый день. Если эта дрянь, что в меня ввели, не отпустит. Первый Новый год порознь. Как-то непривычно. За последние несколько часов я привык, что меня не слышат, так что это ничего, что ты меня не слышишь. Это настолько... безумно. У меня появилась привычка разговаривать с самим собой. Это хоть как-то придаёт уверенность, что я не свихнулся и что... я всё ещё существую... Возможно, это побочное действие от лекарства. И это мне снится. Но... чёрт возьми, как это всё реально.

Всё хотел с тобой поговорить, но всё откладывал. А сейчас понимаю, что все слова уже сказаны. Много лет назад... Не знаю, когда это началось или всё же закончилось? Десять лет назад? Двадцать? И можно было бы поставить точку. На нас с тобой, но погоня за статусом самой прочной пары всегда останавливала, и только мы с тобой и стены этого дома знают, чего на самом деле стоит наш союз. Но я не врал, когда признавался в любви. Никогда, до тех пор, пока однажды... я не вернулся домой раньше с Парижской выставки. Твои волосы пропахли табаком, а простыни в нашей спальне чужим одеколоном. Я предпочёл сделать вид, что ничего не случилось. Ты дала мне этим свободу. У каждого из нас свои слабости. Да, Мари? Я знаю о твоих увлечениях. Ты о моих. Идеальная семья.

Дрова потрескивали в камине. Патрик поднёс ладонь к огню и отдёрнул руку, когда терпеть не было больше сил. Отблески огня играли на лице Мари, будто меняя на нём маску за маской... Какая из них настоящая? Огонь продолжал мерно потрескивать в камине, а слова всё не кончались. Хотелось выговориться за все годы молчания...

Вдруг Мари проснулась. Патрик надеялся, что хотя бы жена его увидит, но его надежды рассыпались, когда та, кряхтя, встала, оправила помятое платье и пошла в спальню.

— Везёт. Будешь спать, пока я... а... ладно... — упрёк достался сгорбленной спине, Патрик махнул рукой. — А вот мне спать совсем не хочется. И как прикажешь коротать время? Хотя... Это ещё один плюс к моему состоянию. Добрых снов, дорогая.

Скрип лестницы, хлопок двери в спальне жены, и в доме стало тихо. Патрик подошёл к окну. Снег за окном кружил большими хлопьями, играл в свете фонарей. Всё казалось сказочным. Из дома напротив доносилась музыка. Веселье в самом разгаре. Соседи высыпали на улицу, радуясь снегу. Белые комки полетели в радостные лица. Мари никогда не понимала подобных забав. Выйти на улицу не составило труда. Один шаг сквозь стену, и мягкое приземление без следов на снегу. Патрик подошёл к соседям. Муж с женой кидали друг в друга комьями снега, целовались, катаясь по земле.

Мари не понимала, почему ей приходится жить в этом доме, в этом районе города, когда они могут позволить себе дом в несколько раз больше, с высоким забором, который скроет от всполошенных соседей... Высокий забор признак счастья? Какая чушь! Ком снега в лицо, и следом за ним жаркий поцелуй. Вот это счастье! Вот настоящая жизнь!

Патрику захотелось зачерпнуть снега и запустить в кого-нибудь. Руки ощутили лишь призрачный холод. Снег оставался лежать неподвижно. Промокшие, раскрасневшиеся супруги направились в дом. Поборов соблазн пойти за ними следом, Патрик понуро вернулся к себе.

***

Треск телефона раздался неожиданно рано. Патрик не слышал разговора, но надеялся, что это с больницы, и поднялся наверх.

Мари встрёпанная, как одичавший воробей, сидела в постели и разглядывала телефон. Нечитаемое лицо. Ни одной эмоции, ни одной слезинки. Пальцы забегали по кнопкам, но в последний момент нажали отбой вызова. Патрик рванул к кровати, но не успел рассмотреть номер на экране, и не рассчитав силы, отправился в полет.

Тело жены. Пыльный матрас. Деревянные балки пола. Хрусталь люстры, стол, заваленный отчётами. Конечная остановка — винный погреб, заполненный припудренными пылью бутылками из тёмного стекла с рубиновой жидкостью — его слабостью. Одна из многих слабостей, которые и привели его в конечном итоге к смертному одру. Глоток вина — вот что сейчас нужно! Обхватив губами пробку, Патрик не почувствовал вкуса стекла, но аромат рубиновой жидкости ощутил. Облегчения это не принесло. Пройдя несколько раз сквозь бутылки с вином и не получив желаемого, Патрик покинул погреб. Когда он зашёл в спальню, Мари была уже в ванной. Подойдя к окну, Патрик по привычке попытался раздвинуть тяжёлые занавески.

— Здесь нет света! Нет воздуха! Как можно жить в таком...

Присев на край кровати, он дождался возвращения жены из ванной, та присел за туалетный столик.

— Ты превосходная актриса, дорогая! — обратился он к Мари. — Но здесь нет публики. Только ты и я. Какая роскошь увидеть тебя без маски, но я не знаю, хочу ли тебя видеть настоящую. Да услышь же ты меня! Оторвись от своих склянок! Они не вернут тебе свежести. Запах дряхлости и немочи — зловоние, которое ничем не забить!

Патрик замахнулся, чтобы выбить пуховку из рук Мари, снести все баночки, пузырёчки, тюбики... Услышать, как со звоном разобьётся всё то, чем она так дорожит. Пальцы прошли сквозь, частицы пудры остались неподвижны.

Вдруг пол стал мягким, словно размятый пластилин. В последний момент удалось взять себя в руки, а пальцами ухватиться за края пола. Поболтав в воздухе ногами, Патрик отпустил деревяшку и упал в столовую на останки ужина. Потребовалось несколько минут, чтобы унять злость. Бестелесность не улучшила характер, а может это просто Патрик не хотел больше смотреть на то, как она тут, пока он там...

Не стоило возвращаться в спальню жены. Наблюдение за тем, как Мари готовится к походу в больницу, стало пыткой. Контролировать себя с каждой минутой давалось всё трудней: косметика наносилась неторопливо и тщательно. Ещё скрупулёзнее выбиралось платье: между зелёным и чёрным, жена выбрала чёрное.

— Рановато. Тебе не кажется? Прямо скорбящая вдова! Я ещё не умер! — прокричал Патрик, но подметив, что тяжёлые серьги и каплевидный кулон эффектно смотрятся на чёрном бархате, смягчился: — Хоть какие-то слезы по мне.

Стоило закрыть глаза и вот он уже опять в столовой. Подниматься обратно в спальню не хотелось. Мари спустилась через полчаса и принялась завтракать. Всё это время Патрик подумывал о погребе и сосудах с багряной жидкостью. Покончив с завтраком, жена направилась в гараж.

— Ты ужасно водишь. Почему не вызвала шофера? — спросил у неё Патрик, усаживаясь в машину, но ответа так и не получил.

Вела Мари плохо: если раньше, находясь за рулём, она прислушивалась к его советам, то сейчас их не слышала, как бы он не кричал ей в ухо. Не справившись с эмоциями, на очередном повороте Патрик выпал из автомобиля на дорогу. Он попытался отгородиться руками от несущегося на него кэба, и в полной мере ощутил плюсы бестелесного положения: машина проехала сквозь него, обдала выхлопными газами, но вреда не причинила. Ругаясь, как портовый моряк, Патрик побрёл по дороге. Гениальная мысль пришла в голову, и на первом же светофоре он выбрал себе транспорт по вкусу: кресла обтянуты кожей, в салоне терпкий запах духов... Патрик вовремя понял, что жгучей брюнетки не нужен врач. Только четвёртая попытка — прокуренная колымага — доставила к порогу госпиталя. Пустующая ночью, днём больница заполнена людьми — кишащий муравейник, в недрах которого, словно королева-матка, спрятано беспомощное тело. Когда он пришёл, Мари стояла возле палаты с накинутым на плечи халатом и разговаривала с врачом.

— Я почти не опоздал, — обрадовался Патрик, прислушиваясь к словам доктора:

— ...миссис Нотман, очень жаль. Мы не знаем, придёт ли в себя мистер Нотман, но, учитывая диагноз, скорее «нет», чем «да».

— Скажите, сколько ему осталось. Прошу вас. Я так... люблю мужа. Мы прожили вместе много лет, но только... — Мари сотряслась в рыданиях, белоснежный платок смахнул не существующие слезы с напудренных щёк. — Можно к нему?

— Это реанимация, но в вашем положении можно. Простите, миссис Нотман, его сердце долго не выдержит, — признался доктор и открыл перед Мари дверь: — Прошу вас.

Патрик последовал за женой и недовольно сморщился:

— Как в инкубаторе. Даже звуков нет, кроме этого противного писка...

За его отсутствие тело никуда не делось, но на всякий случай он попробовал взять себя за руку. Не получилось.

— В тот день, когда делал предложение... Ты уже тогда знал, что всё вот так закончится... — проговорила Мари.

— Что именно так: нет, не знал, — ответил Патрик.

— ... как ты мог! — зло выплюнула Мари, но видя, что доктор всё ещё стоит возле палаты, опомнилась и промокнула глаза платком.

— Дорогая, ты гениальна! Слезы радости замаскировать под скорбь, — Патрик захлопал в ладоши. — Тебе понадобилось два часа, чтобы собраться к умирающему и ещё час на завтрак. Хотя, должен признать — ты великолепна. За слоями пудры и кремов не видно пигментных пятен и всех тех мелочей, что ты ненавидишь в себе, но которые делают тебя живой. Теперь ты сможешь жить, как захочешь. Купить дом мечты, отгородиться от мира забором... Теперь ты вольна тратить мои деньги как угодно.

— О, Патрик, дорогой! — дрожащие пальцы погладили прикованную к постели руку.

— Очень дорогой! В несколько миллионов! — закричал Патрик. — Потерпи чуть-чуть, и они наконец-то станут твоими. Если бы я тебя не знал, то поверил слезам.

Патрику хотелось сказать жене всё, что он думает, но пол под ногами опять стал мягким, а в ушах вдруг зазвенело.

— Как же я тебя... — зашипела Мари, наклонившись к телу, но последних слов было уже не разобрать.

Мир перед глазами Патрика закрутился в бешеной карусели.