Осколок четвёртый. За шаг до бесконечности

   

Декабрь 2013 года, Лондон

Equus Troianus.

Троянский конь.

 [Патрик]

— Алло, Анна, я хотел бы изменить расписание на этот месяц.

— Что бы вы хотели изменить?

— Уберите из моего графика все поездки за пределы города.

— Но...

— Сошлитесь на то, что я готовлюсь к выставке... не успеваю... придумайте что-нибудь.

— Хорошо. Будут ещё какие-нибудь распоряжения?

— У нас не осталось приглашений?

— Осталось несколько штук. Я заказывала с запасом. Вдруг вам захочется ещё кого-нибудь пригласить...

— Отлично, отправьте моему брату.

— Я уже отправила...

— Отправьте ещё! Я хочу быть уверен, что Лэйк придёт. Не могу до него дозвониться...

— На какой адрес отправить?

— На все. И... мастер-класс на двадцать второе... его тоже отмените, но как-нибудь помягче сообщите об этом. Если будет резонанс в прессе, сошлитесь на выставку. Подготовка к выставке — официальная версия для отмены всех мероприятий.

— А неофициальная?

— Я немного... — пауза затянулась, но Патрик не знал, что сказать. — Я просто устал. Сообщите водителю, что через десять минут спущусь.

— Хорошо.

— Спасибо, — Патрик повесил трубку телефона.

В последние дни он предпочитал как можно реже видеться с Анной в офисе. Что было причиной этого нового критерия несовместимости его и Анны в одной комнате? Была ли тому виной трусость? Он не мог ответить, но кресло утвердительно скрипнуло, поворачиваясь к панорамному окну.

Зная, что будущего нет, в мыслях он всё чаще возвращался к прошлому. В те времена, когда он даже не мечтал о собственном кабинете, а тем более проектном агентстве. Кажется, тогда ещё не было вон того высотного здания.

В одно прекрасное утро под рукой перестали оживать грёзы, и понеслись сплошные линии. С того дня он перестал мечтать и больше не гнушался ничем: будь то дизайн интерьера для рок-звезды или рекламный плакат для нового сорта колбасы. Он брался за всё, чтобы заработать...

«Муза покинула», — отговорка, набившая оскомину за те годы, в которых творчество было задвинуто в дальний угол души. Прошло почти десять лет, пока она опять не пожелала вернуться в его жизнь. Черноволосая, с белой кожей и безумными фиалковыми глазами. Жгучая Муза.

Стоит только прикрыть веки, и вот она уже кружится в первородном танце. Босыми ногами отбивает дикий ритм. Её смех звенит в ушах. Проходят годы, а она всё также кружится в танце.

Всё ещё кружит им...

— Сэр... Патрик! — Анна зашла незаметно и дотронулась до его руки. — Машина ожидает. Всё в порядке?

— Да, всё нормально, спасибо. Задумался. Сегодня больше не вернусь в офис и... Я действительно устал, пока не приезжай ко мне. Давай встретимся как-нибудь в другой раз, — Патрик поймал руку девушки и прижался губами.

— Я всё поняла, сэр, — Анна мягко высвободила руку. — Удачи на открытии.

— Спасибо, что всё поняла. Прости...

— Я знала, на что иду. Надеюсь, как от работника вы от меня не устали?

— Вот возьми, — Патрик протянул Анне конверт. — Это премия к праздникам, за сверхурочную работу.

— Спасибо, сэр, — бесцветным голосом ответила девушка и вышла из кабинета, тихо притворив за собой дверь.

Патрику показалось, что ничего в своей жизни громче стука этой двери он не слышал...

Доктор Охтин не обещал, что лечение поможет. Отмеренное время истекло. Он и сам от себя не ожидал, что сдаст так быстро... После лечения от еды тошнило, и желудку было плевать, что именно выпито или съедено. А без еды нет сил... Ни на что... Чёртов замкнутый круг. Быстрее бы всё закончилось...

Подготовка к выставке выжала остатки жизни из исхудавшего тела. Пройдёт банкет, отгремит праздничный салют, и он сдастся. Сил бороться больше нет, и упрямство на исходе. Эпилог жизни почти дописан. Осталось поставить прощальный росчерк.

Поднявшись с кресла, Патрик оглядел кабинет в последний раз. Он сюда больше не вернётся, больше не придётся прятать глаза от Анны, как сейчас.

Звонок телефона, гулкий, как горное эхо, поймал на пороге.

Патрик остановился и досчитал до пяти. Телефон смолк и тут же выдал надтреснутый залп. Патрик отпустил ручку двери и вернулся к столу.

— Патрик Нотман.

— Добрый день, сэр.

— Инспектор? — удивился Патрик: хриплый голос Доусона оказался неожиданностью.

— Я звонил вам на личный, но он выключен.

Патрик достал из кармана телефон. Разряженный гаджет чёрным камнем упал на стол.

— Да, вы правы, трубка села, у вас что-то есть для меня? Я уже и не ждал, что...

— Я хотел бы встретиться с вами, — перебил Патрика Доусон.

— Вы что-то узнали о моём брате?

— Это не телефонный разговор. Я недалеко от вашего офиса. Буду через десять минут.

Доусон повесил трубку, не дав Патрику возразить. Тревога накрыла лавиной, обещая разнести его жизнь в щепки. Патрик сел в кресло. Похолодевшие пальцы с третьего раза набрали номер помощницы.

— Анна, передайте водителю, что я задержусь. Когда придёт мистер Доусон, проводите его ко мне.

— Хорошо, сэр, — глухо отозвалась Анна.

Патрик не любил ждать. Ожидание пугало. Было сродни невесомости. А у него всегда должна быть точка опоры. Константа, что послужит якорем, удержит на ногах, не даст спутать верх и низ. До последнего времени такой точкой опоры был брат. Быть может, он выбрал для себя не ту константу?

В невесомости он провёл первые дни свободной жизни, когда ждал, что выкинет Мари после его ухода. Её не было дома, когда он забирал оставшиеся вещи. Он ожидал от жены всего, кроме отсутствия. На этот раз закрыть чемодан было некому.

Потом он ждал, что в прессе появится скандальное интервью. Но жена хранила благоразумное молчание. Зная Мари, Патрик понимал, что это всего лишь иллюзия спокойствия. Топь, замаскированная опавшей листвой...

В доме Лэйка творилось быстрей, дышалось легче, спалось крепче. Если не мешала мисс Трипи. И лишь голод омрачал его первые свободные дни. Голод — пресловутая нужда, такая обыденная и никчёмная, но ставящая в неловкое положение тоскливым урчанием в самый неподходящий момент. Когда обнимаешь красивую женщину. Но и это оказалось не проблемой. Кто бы мог подумать, что жену так легко заменит служба доставки ресторанчика на соседней улице. И обходится дешевле.

С Анной он тоже ждал. Ждал удобного момента, чтобы проснуться. В их первое утро. Он долго притворялся спящим, стараясь оттянуть неудобный разговор, в голове готовил монолог, менял местами слова. Как ни крути — оратор из него выходил паршивый.

А когда прислушался и не услышал ничего, что подсказало бы, где ночная гостья, он распахнул глаза. Спальня была пуста. Тихо встав, на цыпочках подошёл к краю пола и перегнулся через перила: на первом этаже никого. В душевой тихо.

Трипи избавила его от обвислой наготы, опущенных глаз и комканных слов.

Тогда Патрик облегчённо выдохнул.

А придя в офис и услышав обыденное «Доброе утро, сэр!», и вовсе задышал легко и свободно. Анна тоже оказалась благоразумной, но теперь существовало две Анны. Была мисс Трипи дневная: скромная, тихая, не заводившая в офисе разговоров о личном. И была ночная: жадная до жизни и ласк. Но что Патрика действительно удивляло, это то, как Анна разграничивала свои ипостаси: входной дверью его дома. Это устраивало всех. Пока он не перестал осознавать, где верх, где низ. Пока болезнь не взяла над ним верх.

Патрик расслабил галстук и взъерошил волосы. «Скоро буду!» — фраза, которая в Лондоне не означает ровным счётом ничего. Он откинулся в кресле и пристроил голову на подголовнике. Ночь, благодаря вдохновению и мисс Трипи, была бессонной. Доусон так не вовремя решил объявиться, его звонок, как звон будильника, который завели на воскресный день. Осталось проверить свет в галерее... и ...

Кто-то разбил в небе флакон парижской лазури. Глаза слезились, а он всё равно всматривался в небо, считая белые комки облаков. Поднятая ладонь подкрасилась розоватым свечением. Патрик зажмурил правый глаз и вцепился в толстую травинку. Тихий шелест вокруг: нежно-сиреневые цветы кланялись на ветру жужжащим пчёлам. Будто это облака шепчутся друг с другом. Тугой стебель сопротивлялся, резал пальцы, но всё же сдался. Патрик прикусил сорванную травинку, терпкий сок растёкся во рту. Патрик фыркнул, почесал зудящую ладонь, сел и потянулся.

— Пат-р-и-и-и-к! — позвал звонкий голосок.

Патрик огляделся — никого.

— Пат-р-и-и-и-к! — послышалось снова.

На опушке леса, среди бежевых стволов, мелькнула тень. Патрик присмотрелся: фигурка в чёрном платье метнулась между деревьев. Патрик выплюнул травинку, вскочил на ноги и понёсся к деревьям. Шершавая кора приятно щекотала ладонь с белесыми шрамами. И почему за них так стыдно? Он направился к девушке, но она скрылась за стволом, лишь подол платья был виден да тонкие пальцы, ласкающие кору. Можно ли догнать мираж? Нет. Но попробовать-то стоит, а иначе зачем тогда жить?

— Пат-р-и-и-и-к! — смеялась девушка, — ну же, иди ко мне!

Она звала его, дразнила, манила рукой. Играла с ним. Ну и пусть, если она счастлива. Если она довольна. Если смеётся так, что выскакивает сердце от радости у него в груди. Не жалко, ведь оно — её. А она — его.

Его вдохновение. Его муза. Его всё.

Он приближался, а она, убегала, смеясь. Смотрела невыносимыми глазами. Надувала кукольные губки, морщила фарфоровый носик. Как давно он её не видел! Как он по ней соскучился!

Ещё вираж вокруг дерева. Какая же она... Патрик протянул руку. Ещё чуть-чуть, и дотронется до белоснежных пальцев. У неё всегда такие холодные пальцы. Поймать бы в свои да согреть дыханием.

Тук-тук-тук.

Кроны деревьев — зелёное кружево, сквозь которое пробивались лучи солнца. Там, высоко над головой, стучала невидимая птица...

Он не поймал её руки. А она уже дальше от него на три шага. Ближе некуда, но не достать. Она всегда впереди на три шага...

Тук-тук-тук.

Дятел, облюбовавший их дерево, всё не унимался.

Опять он не успел её догнать. Не хватило совсем чуть-чуть, чтобы дотронуться. А если повернуть в другую сторону? Обмануть её. Пойти не по, а против течения.

В этой игре, в мягком скольжении вокруг дерева, в шелесте невесомого платья, было что-то жуткое. Что-то змеиное. Будто она, его Муза, шедшая впереди — голова мифического чудовища, а он, Патрик, всего лишь её тень. Её хвост...

Тук-тук-тук.

Она, тяжело дыша, прислонилась к стволу, а потом вдруг подобрала подол платья и метнулась на вересковую пустошь.

— Патрик, догони меня! — прокричала она с середины поля и вдруг исчезла.

Патрик заморгал. Облака всё так же скользили по небу, сиреневые цветы склонялись под дуновением ветерка. Но его Муза исчезла. Растворилась в воздухе. Пронзительный птичий крик. Тёмное пятно камнем метнулось в траву, и сокол с добычей взмыл вверх.