Т/И - чрезвычайно тактильный человек

Хартслабьюл.Риддл Роузхартс.

—Ты снова это делаешь! Не прикасайся ко мне без предупреждения!*Риддл застыл, как отточенный клинок, мгновенно напрягшийся от неожиданной фамильярности. Рука Т/И, легко и почти небрежно опустившаяся ему на плечо, воспринимается им как раскалённый металл, прожигающий через слой ткани и самообладания. Его первый, безошибочный, выученный с детства инстинкт мгновенно поднимается на поверхность: это ловушка. Это манипуляция. Это попытка получить послабление.Разум Риддла работает стремительно — почти быстрее, чем он делает вдох.Тактильный контакт.Вторжение в личное пространство.Нарушение невидимых, но железных правил приличия.По всем законам логики сейчас должна последовать просьба: об отсрочке, о послаблении, о смягчении наказания — о чём угодно, что оправдало бы столь вопиющее нарушение дистанции.На кончике языка уже сверкает острое, безошибочное «Голову с плеч!» — стандартная реакция, воспитанная годами жизни под пристальным, неумолимым взглядом матери. Ему достаточно буквально доли секунды, чтобы превратиться в олицетворение дисциплины: спина прямая, плечи отведены назад, подбородок приподнят — идеальная поза хаусвардена, готового пресечь любое неуважение.Но… просьбы не следует.Нет заискивающей улыбки.Нет умоляющего жеста.Нет попытки выпросить поблажку.Есть только это странное, лишённое причины прикосновение.Тепло ладони, которое длится слишком долго. Дольше, чем позволяют все социальные нормы, правила, традиции и внутренние уставы.И именно это отсутствие цели начинает выбивать Риддла из равновесия.Его идеальный, структурированный, причинно-следственный разум — где проступок равен наказанию, действие требует реакции, а нарушение ведёт к чёрно-белому вердикту — теперь беспомощно буксует. Гнев, мгновенно вспыхнувший из-за посягательства на его границы, стремительно смешивается с чем-то более мягким, неясным, почти пугающим своей неопределённостью.Щёки Риддла заливает едва заметный румянец — зачем-то, почему-то, ни с того ни с сего. Он ненавидит, когда эмоции поднимаются в нём так резко и необъяснимо.Он хочет восстановить порядок, хочет отстраниться, хочет произнести заклинание…Но не может.Потому что это прикосновение — не дерзость, не просьба, не нарушение, которое можно откорректировать наказанием.Оно слишком тихое.Слишком личное.Слишком… нечёткое, чтобы поместиться в его строгие категории.Пальцы Риддла привычно сжимаются в кулаки, но заклинание так и остаётся невысказанным — комом протеста и смущения, застрявшим у него в горле.Он стоит неподвижно, застыв в внутреннем конфликте, ощущая, как кристальная дисциплина сталкивается с чем-то, что он не способен назвать… и не менее неспособен игнорировать.*

Дьюс Спейд.

—Э-э, подожди… Ты… слишком близко!Я не против, но… это немного неловко…Если хочешь — просто скажи, не обязательно трогать.…Ладно, только немного. Но не думай, что я привык к такому!*Первые секунды Дьюс будто превратился в каменное изваяние — настолько внезапными и обезоруживающими оказались эти объятия. Его сознание мигом утонуло в световом шуме паники, в котором не существовало ни порядка, ни здравого смысла. Вся суровость, которую он так тщательно взращивал, растворилась, оставив лишь ошеломлённое сердце, бьющееся быстрее, чем дозволено правилами Академии.Щёки вспыхнули таким ярким румянцем, что могли соперничать с алыми розами Королевы. Внутри поднялась буря: это вообще разрешено? Это нарушение дисциплины? Зарегистрированное? А если за это отчисляют?! Но ведь грубость — тоже нарушение… Его мысленный поток напоминал хаотичный вихрь, мечущийся в поисках хоть единственного параграфа, объясняющего, как себя вести, когда тебя ни с того ни с сего заключают в тёплые объятия.Тело Дьюса напряглось до предела, превратившись в неуклюжее бревно. Он инстинктивно попытался отстраниться, но стоило ему заметить на лице Т/И едва заметную тень смущения, как он сразу замер, испугавшись, что резкое движение может быть истолковано как оскорбление.Пальцы нервно теребили край жилетки — единственное, что можно было удержать под контролем. Взгляд метался по комнате: стены, пол, потолок, снова стены — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с тем, кто стал причиной этого эмоционального крушения. Мелькнула суровая мысль: мама бы меня убила, если бы я сейчас обидел хорошего человека неподобающей реакцией.Так он и застыл в этой нелепой позе — наполовину обнятый, наполовину готовый бежать, разрываемый между стремлением восстановить личные границы и страхом оказаться невежливым.*

Саванаклоу.Леона Кингсколар.

—Ты всегда такой приставучий, или только ко мне липнешь?Не трогай. Я не кошка, чтобы меня гладили. Хотя… если тебе прям так нравится — плати за сервис*Леона издал низкое, глухое, наполненное угрозой ворчание в тот момент, когда Т/И в третий раз потянулся к его гриве. Уши у него нервно подёргивались, словно отгоняли навязчивого насекомого, а хвост с кисточкой рассекал воздух, едва не хлеща по ноге от раздражения. Первую попытку он стерпел — неуклюжее похлопывание по плечу ещё можно было проигнорировать. Вторую — неудачное желание распутать одну из его косичек — он пропустил мимо ушей только ради собственного спокойствия.Но вот теперь… теперь это переходило все границы допустимого. Леона чувствовал себя массивной скалой, вокруг которой бесконечно скачет щенок, не понимающий, что слово «нет» совершеннейшая команда, а не украшение речи.Его терпение окончательно оборвалось, когда пальцы Т/И снова потянулись к его ушам — самой уязвимой части. Мгновение — и Леона, сохраняя на лице выражение смертельной скуки, смешанной с тоскливым раздражением, схватил Т/И за шиворот, ровно так, как львица хватают неразумного детёныша, который слишком увлёкся исследованием мира. Усилий он не прилагал — но хватка у него была железной, неподвижной, непререкаемой.Пронеся Т/И почти через всю гостиную Саванаклоупод ошеломлёнными взглядами Джека и Рагги, Леона с глухим, окончательным стуком усадил его на самый дальний диван, тот самый, который давно покрыла пыль и одиночество.И вот тут началось настоящее наказание.Не проронив ни слова, Леона снял свой фирменный жилет — тёплый, тяжёлый, пахнувший солнцем, травой и лёгкой горечью пустыни — и резко набросил его на голову Т/И, погрузив того в плотную, бархатную тьму. Пока Т/И беспомощно пытался распутаться, Леона уже рухнул рядом, всем своим телом наваливаясь так внушительно и уверенно, что спорить даже мысли не возникло.Он ловко развернул Т/И, придавив его боковой стороной к спинке дивана, и накрыл так, словно превращал в собственное тёплое, властное одеяло. Сильная рука скользнула поверх жилета, обхватывая затылок Т/И и мягко, но абсолютно неумолимо прижимая его лицом к своей груди — туда, где мерно грохотало низкое, басовитое сердце.Затем раздалось глубокое, вибрирующее изнутри рычание — зимнее, густое, похожее на далёкое землетрясение. Оно означало ровно одно:—Спать. Или хотя бы перестань дёргаться.Любой малейший порыв пошевелиться встречал лёгкое усиление давления руки, а хвост Леоны, как будто живущий отдельной жизнью, обвился вокруг ноги Т/И, окончательно замыкая ловушку.И когда глаза Леоны начали медленно смыкаться, а дыхание стало ровным и тягучим, как песок под горячим ветром, последняя его мысль была почти ленивой, но удовлетворённой:Если это создание жаждет тактильности — пусть же оно узнает, что значит львиное объятие».*

Октавинелль.Флойд Лич.

—О-хо-хо~? Маленькая креветка вдруг стала такой смелой?*Флойд замер — будто спокойное море на мгновение превратилось в зеркало перед надвигающимся штормом. Его гибкое тело окаменело от неожиданности, в глазах мелькнула тень удивления, быстро растаявшая и уступившая место опасному, хищному любопытству. Он не отстранил Т/И сразу; напротив, позволил прикосновению существовать, наблюдая за ним так же внимательным, скользким интересом, каким угорь следит за странной добычей, сама заплывшей в его пасть. Его улыбка стала растянутой, непредсказуемой, а голова чуть наклонилась — словно он прислушивался к биению сердца смельчака, рискнувшего вторгнуться в его личное пространство с таким самоубийственным упорством.Со стороны картина выглядела почти абсурдной: одни студенты замирали в оцепенении, широко раскрыв глаза, другие отступали прочь, шепча о неслыханной дерзости — и, возможно, безумии — того, кто добровольно и настойчиво ищет близости с Флойдом Личем. Для большинства обитателей академии подобное выглядело как форма добровольного саморазрушения.Если его настроение склонялось к игре, он отвечал тем же: обвивал Т/И своими длинными руками, сжимал в почти удушающей хватке, притягивая ближе, и тихо ворковал у самого уха — о том, какие же забавные, отчаянные существа умудряются водиться на суше.Но если его терпение было на исходе, эта навязчивая тактильность становилась последней каплей. Тогда его объятие превращалось в стальную хватку; пальцы болезненно врезались в плечо, взгляд темнел, застывал — и недвусмысленно предупреждал, что шутки закончились.В любом случае Флойд мгновенно перехватывал инициативу, превращая ласку в проверку на прочность. Правила устанавливал только он. И лишь он решал, стоит ли «поиграть» со своей отчаянной «маленькой креветкой»… или «раздавить» её за подобную наглость.*

Скарабия.Калим Аль-Асим.

—Ха-ха, я люблю дружбу, но иногда мне нужно дышать!*Первое неожиданное объятие застало Калима врасплох, точно тёплая волна, накатившая без предупреждения. Он замер, расширив глаза, словно не верил, что подобное обращено именно к нему. Но уже через секунду его тело расслабилось, а удивление растворилось в искреннем, ярком восторге. Лицо озарила широкая, почти сияющая улыбка, и даже в алых глазах вспыхнули солнечные искры.Он тут же ответил объятием — таким же тёплым, безусловным, будто в нём отражалась вся его открытая душа. Его руки мягко, но уверенно обвили Т/И, прижимая чуть крепче, чем требуется для простого приветствия. Из его горла вырвался тихий, довольный звук — что-то между вздохом и тихим мурлыканьем, как у котёнка, нашедшего своё уютное место.Для Калима, выросшего среди роскоши, но всегда окружённого правилами, охраной и внимательными взглядами, подобное проявление спонтанной любви было почти чудом. Это не была формальность, не часть этикета — это был живой, искренний жест. Чистый, как солнечный луч. Его щёки окрасились нежным румянцем, и он будто растворился в объятии, всей своей позой показывая, как дорого это ему.Ни следа напряжения — лишь открытое доверие, трогательная нежность и счастье, которое он не пытался скрывать. Даже когда объятие завершилось, светлая улыбка ещё долго не сходила с его лица. Он смотрел на Т/И с такой благодарностью и тёплой привязанностью, словно получил не просто внимание — а самый бесценный подарок, о существовании которого не смел и мечтать.*

Помфиор.Рук Хант.

—Oh... encore? Ты явно привязан ко мне. Но...не слишком ли много, тon cher?*Первое же непрошеное прикосновение заставляет его замереть, словно настороженный олень, уловивший хруст ветки в лесной тишине. Его стройная фигура мгновенно напрягается, вытягивается, будто тонкая струна, готовая сорваться от малейшего движения.Каждое последующее объятие он принимает с видом изящной мраморной статуи, вынужденной терпеть неудобства по правилам этикета. Он не отшатывается, не позволяет себе резкости — но едва заметные вздрагивания плеч выдают его смущение. Пальцы, скрытые в перчатках, иногда непроизвольно сжимаются, точно пытаясь удержать самообладание.Его обычно спокойный, внимательный взгляд, привыкший изучать мир с отстранённым любопытством, начинает метаться, ища побег. Он бросает короткие, но отчаянные взгляды на двери, окна, проходы — на всё, что может послужить тропой для отступления. Порой он делает шаг назад под благовидным предлогом: поправляет шляпу, разглаживает складку на перчатке, подходит к книжной полке, будто его внезапно заинтересовал какой-то фолиант. Каждое движение — тщательно выверенный, почти хореографический манёвр, попытка вернуть утраченную дистанцию, ту невидимую границу, которая необходима ему так же, как воздух.В его молчании слышится не холодность и не неприязнь, а растерянность утончённого человека, чьё личное пространство было неожиданно прорвано слишком ярким, хоть и безобидным проявлением чувств. Он воспринимает эти жесты как нечто одновременно трогательное… и мучительно душное, нарушающее тонкий порядок, к которому он привык.*

Эпел Фэмиа.

—Почему я такой слабый? Почему я не могу выглядеть более взрослым и сильным?*Эпел дёрнулся так резко, словно к его коже приложили горячее железо. Его обычно аккуратное, почти безупречно воспитанное выражение лица в одно мгновение смялось, будто кто-то сорвал с него тщательно поддерживаемую маску.— Да хватит уже лезть! — вырвалось у него, и голос, который он всегда старательно удерживал в мягких, благородных интонациях, сорвался на грубоватый, родной деревенский говор, который он боится показать миру. — Я тебе что, диванная подушка, чтобы ко мне каждый раз прилипать? Прекрати меня хватать!Щёки Эпела вспыхнули ярким румянцем — и это был вовсе не стыд. В этих красках читалась злость, настоящая, горячая, от того, что его снова воспринимают как милую, безобидную игрушку. Пальцы сжались в кулаки, взгляд потемнел, подбородок упрямо вздёрнулся: всем своим видом он показывал, насколько ему осточертела эта навязчивая фамильярность.— Мне надоело, слышишь? — воскликнул он, дрожа от раздражения. — В следующий раз как шваркну — отлетишь к чёрту! Я не фарфоровая куколка, на которой можно висеть, как на репке!Слова звенели, будто сорванные с натянутой струны — резкие, гневные, и в то же время до обидного искренние.*

Дайар Кроули.

—Ох, ну да, ваша привычка всё трогать... Неужели нельзя немного личного пространства оставить наставнику?  *—А-а-а?! Ч-что это значит?!— Кроули взвизгнул так, будто его схватил сам потусторонний ужас, а не живой студент. Его роскошный плащ взвился, маска-клюв уткнулась вам в плечо, а руки хедмейджа беспорядочно дёрнулись, словно он забыл, куда их деть.—Немедленно отпустите! Вы нарушаете личные границы самого хедмейджа! Это вопиющее… совершенно недопустимое нарушение субординации! — его голос дрожал между возмущением и паникой, но злости в нём не было, только чистое, искреннее смятение.Он беспомощно тыкал в вас своим клювообразным посохом, пытаясь аккуратно, почти деликатно, отодвинуть от себя, но не решаясь применить настоящую силу. —Я, конечно, невероятно добр и терпелив, чтобы позволить вам подобные… э-э… эмоциональные проявления! Но у меня есть репутация! Представьте, если кто-то увидит!Хедмейдж отчаянно озирался по сторонам, уже мысленно наблюдая, как его авторитет иссякает, как вода сквозь пальцы.Однако спустя несколько секунд его буря протеста начала затихать, превращаясь в нервное, но куда более тихое бормотание:—Ну… возможно, вы просто… тронуты моим несравненным великодушием… Э-э… да, именно так…И, кажется, он даже неловко похлопал вас по спине кончиком посоха — жест сугубо символический, но выданный с видом трагического героя, которому приходится мужественно терпеть чрезмерную благодарность студентов.— Ох… какая тяжёлая доля — быть столь любимым… — вздохнул он уже тише, окончательно сдаваясь вашему объятию.*

Сэм.

—Ой-ой, little imp, давай чуть меньше тактильности, иначе я могу начать брать за это плату...*— Кх-ха-ха… — его смех прозвучал чуть более напряжённо, чем обычно, когда ваши руки в очередной раз сомкнулись у него на талии. — Дорогой мой клиент, такая… щедрая привязанность! Я искренне ценю это, правда! Но даже самый крепкий магический жилет рискует потерять форму под подобным натиском.Сэм ловко — почти скользящей змейкой — вывернулся из ваших объятий. Его пальцы нервно поправили ожерелье из костяных зубов, словно те могли служить ему защитным амулетом от чрезмерной тактильности.— Вы, несомненно, обладаете редким даром нарушать личное пространство с обаянием стихийного бедствия! — проговорил он с блеском фуксиевых глаз. — Однако позвольте предложить… альтернативу. Моя душа, к несчастью, не выставлена на продажу — в отличие от прекрасного ассортимента товаров вокруг нас!Он склонился над прилавком и с театральной изящностью вытащил оттуда небольшую шкатулку из тёмного дерева, усыпанную перламутром.— Раз уж мои скромные объятия вам так дороги, позвольте предложить Амулет Тёплой Компании! Всего за 800 мадолов он создаёт иллюзию объятий самого директора Кроули! Абсолютно безопасен, слегка душит только при сильном эмоциональном возбуждении владельца.Сэм хихикнул, затем щёлкнул пальцами — ткань на его плече ожила, мягко потянулась к вам и легонько обвила вашу руку.— А это — пледик-обнимашка. Всегда рядом, всегда тёплый, никогда не отпускает своего хозяина… и, поверьте, куда учтивее, чем некоторые мои посетители, кх-ха-ха!Его взгляд вдруг вспыхнул новой идеей.— О! — он указал куда-то в тень между полками. — У меня также есть чучело младшего брата Кербера. Не кусается, почти не слюнявится и готов обниматься куда охотнее, чем ваш покорный слуга!Он резко сделал шаг назад, прикрываясь прилавком как щитом, но его фирменная улыбка ни на секунду не померкла — сияла, как у торговца, КОТОРЫЙ всегда найдёт сделку даже на грани паники.— Ах, не волнуйтесь, дорогой клиент… — пропел он, делая вид, что абсолютно не пытается от вас сбежать. — Сэм всегда готов помочь! Даже если приходится спасаться от чрезмерно любвеобильных покупателей при помощи магических… суррогатов. Бизнес есть бизнес, верно?*