VIII

***Последующие дня три я была сама не своя: вечно на нервах, содрагалась от малейшего шороха и молилась всем существующим (а то и несуществующим) божествам, чтобы Мэдисон перестала затрагивать тему чёрных глаз. Однако она помешалась на ней!— Почему ты так часто говоришь об этом?, — выкрикнула я, чтобы Мэдисон, заперевшейся в ванной, было лучше слышно.— Не знаю, — послышался приглушенный ответ,— Мне кажется, всё это довольно интересно. А родители всегда присекали на корню любые мои вопросы, затрагивающие эту тему. Говорят, что это омрачит мою душу. Но ведь я не хочу лгать! Мне просто любопытно как всё устроено.Ошибка многих родителей в том, что они уверены: если табуировать какую-то тему, то ребёнок не будет думать, говорить об этом. Запретный плод сладок. И скорее всего, ребёнок захочет его вкусить. Потому важно говорить обо всём.— Мэдди, ты там застряла? Я же на работу опоздаю!Щёлкнул замок и дверь открылась.— Беги-беги, Кэс. Я тоже убежала, у меня пары. Хорошего дня!Она наспех обняла меня и быстрым шагом удалилась из квартиры.Я же зашла в ванную. Надо приводить себя в порядок. Мэдди ушла, так что дверь можно не закрывать на замок, а лишь прикрыть. Поднимаю взгляд на своё отражение в большом зеркале в центре комнаты. Каждый раз начинают дрожать руки, когда я делаю это. Достаю контейнер, заполненный раствором для линз и делаю глубокий вдох, вновь глядя в отражение. Когда-нибудь я к этому привыкну. Аккуратно достаю стерлингово-серую оболочку, укладываю её в контейнер и проделываю то же самое со вторым глазом. Опять поднимаю глаза вперёд. Из зеркала таращится худшая версия меня. Отличает лишь одна деталь, но она же разбивает меня на две личности. И та, что вылезла сейчас — обречена гнить в одиночестве. Я посмотрела в отражение собственных глаз, отчаянно пытаясь разглядеть в пустом аспиде оттенок лазури. Тщетно. Сплошной зрачок. Надо смириться с тем, что теперь это — тоже я. Но лишь от одной мысли об этом внутренности, словно блендером, смешиваются до гомогенности. Каждый раз когда смотрю на себя настоящую, время начинает плыть несоразмерно реальности. Оно словно обретает физическую оболочку, благодаря которой имеет возможность пытать меня здесь и сейчас. Моя персональная адовая петля. Мой личный всадник апокалипсиса. И конь его то скачет голопом, то переключается на грациозную рысь, ускоряется в иноходь и сбавляет темп до шага. И ипподромом для оттачивания его навыков стал мой позвоночник.— Это что, чёрт возьми?Рупором оглушил голос Мэдди. Совершенно не услышала как она открыла дверь.— О-о-о чёрт! Мэд! Мэдди! Послушай!— У тебя чёрные глаза?!Во взгляде напротив застыла истерика, паника и липкий страх.— Мэдисон, я могу объяснить!А может и не могу, но я скажу ей, что могу.— Господи, у тебя чёрные глаза!, — её голос срывался на холеричный вопль, а на мои попытки приблизиться к ней хоть на шаг — её тело сдавало на два назад.— Мэдди, прошу тебя, сядь. Успокойся. Пожалуйста, а я…— Ты говоришь мне успокоиться?! Я больше трёх месяцев жила вместе с человеком с чёрными глазами и ты говоришь мне успокоиться?!— Мэдисон, прошу тебя, послушай. Давай мы это обсудим, ладно? Пожалуйста.— С какой стати я должна тебе верить? Ты же обманщица!— Нет! Нет, Мэдди, это не так! Ну-у, не совсем так.— Не совсем? Я не могу больше доверять тебе. Ты лгала мне! Лгала о самом важном!— А зачем мне говорить тебе об этом? Ради чего? Вот этого? Куда бы это нас привело? Ты бы даже не общалась со мной!— Смысл нам общаться, если ты лжёшь? Ты могла солгать на счёт всего, о чём мы говорили. Ты ведь можешь лгать?— Могу. Но я не стала бы. Мне противно от этой смоли не меньше, чем тебе. Мне гораздо хуже, чем ты могла бы себе представить, — по щекам тихонько заструились солёные ручейки,— Чем кто-либо мог бы себе представить. Моя жизнь полетела к чертям после одного слова. Представляешь? Всего одного! Я лишилась семьи, потому что мама бы не справилась с этим, а я не хочу причинять ей боль. Я ушла из дома, а она даже не узнала почему. Она даже не видела как я ушла! Я бросила лучшую подругу, школу, целый город! Здесь у меня никого нет, я приехала в пустоту с этими дурацкими линзами, которые помогают мне не скончаться на месте, ведь у всех вокруг коленки подкашиваются от того, что я вижу каждый долбаный день в зеркале! Без цветной оболочки на глазах у меня нет будущего, представляешь? Теперь я — никто. И ведь никто не задумывается о том, хочу ли я врать. Мне это также противно. Но всем плевать. Мне ведь теперь нельзя верить. А теперь подумай, Мэдисон… Как много людей вокруг может носить линзы? И представь на минуту, что тебе самой нужно будет их носить. Как ты будешь себя чувствовать?— Кэсси, уходи.С моих губ слетел истеричный смешок:— Что, прости?— Я. Прошу. Тебя. Уйти.— Это ведь и мой дом тоже. Почему я должна уходить?— Кэсси, прошу тебя. Не так много времени осталось до того, как приедет мама, и я не хочу, чтобы она тебя видела. Я сомневаюсь, что наши отношения будут прежними. Я тебе не верю. Больше не могу. Думаю, ты понимаешь.— Нет, Мэдисон. Не понимаю. Знаешь, мне самой теперь хочется уйти отсюда. Так что ты права, я съеду. Только верни мои деньги.— Хорошо. Я занесу после университета тебе на работу… Мне надо идти, пара уже началась. Собери свои вещи пожалуйста. И постарайся покинуть дом до того, как сюда приедет мама.— Будь уверена, меня не будет уже сегодня.Смирив меня презрительным взглядом, она быстрым шагом покинула дом. Именно так закончилась наша «дружба».Следующим моим действием был звонок Норману, я предупредила его о том, что задержусь. Он, естественно, спросил в порядке ли я, нужна ли мне помощь, и ответом на оба вопроса было «нет».Пришла на работу я с опозданием в полтора часа, но лучик солнышка заверил меня в том, что сильной нагрузки не было и при необходимости я могла бы задержаться ещё.— Я уже закончила с делами, так что всё в порядке. Спасибо, Норман.— Ты пришла с чемоданами, ты… Уверена, что всё в порядке?— Скоро будет. Не стоит переживать.— А я буду. Ты же мой друг. Мы ведь друзья?, — он с надеждой протянул мне мизинчик.— Разумеется, — я без колебаний протянула мизинец в ответ, заметив, как при этом расслабился Норман.— Тебе нужна помощь с жильём? Может, я смогу помочь?— Нет, нет, не нужно. Я некоторое время поживу в отеле, пока буду искать новое место. Ну-у… Зато до работы близко.Он рассмеялся, одобрительно закивав головой. На этом приключения за день кончились: день на работе выдался спокойным, не считая визита Мэдисон, а вечером я заселилась в свободный номер отеля. Наконец существует место, где я могу хоть немного расслабиться, отдохнуть от линз и представить, что я — это я. Прежняя я. Та, которой уже не стану. Душ с массажной насадкой расслабил тело и я быстро погрузилась в сон.В нём я снова была дома. Видела маму, обнимала её. Она как обычно опаздывала на работу и очень забавно пыталась застегнуть молнию на платье, неестественно выгибая руки. Потом я шла в школу. В наушниках играли привычные песни Лили Аллен, а распущенные волосы слегка трепал ветер. Вот только несостыковка: прежняя я всегда собирала волосы, ей неудобно с распущенными прядями, и уж точно на учёбу она бы так не пошла.Продолжаю идти и чувствую, как мою руку ласкает несколько загрубевшая кожа, поднимаясь лёгкими касаниями к шее. Это приятно. Останавливаюсь и закрываю голубые глаза, позволяя рукам ласкать меня. Руки мужские. Движутся уверенно, однако трепетно и с некой заботой. Не могу понять кто это, но его действия определенно мне нравятся. Запрокидываю шею немного назад, увеличивая территорию доступа для рук, в ответ на что слышу одобрительную усмешку. Тихий бас разливается топлёным молоком. Тёплым, нагретым солнцем. Немного пряным и отчего-то дурманящим. Руки тёплые и, несмотря на загрубевшие подушечки пальцев, довольно мягкие. Пропитанные немного ароматом лосьона. Запах нерезкий, едва ощутимый, ведь близок к запаху тела. Сладкий, но не приторный. Тёплый, почти солнечный. Нежный и вместе с тем будоражащий мурашки. Чертовски притягательный.Руки самими кончиками пальцев касаются щёк. Мне приятно. Я подставляю их под руки снова и снова, точно котёнок трётся о руки хозяина. Мягкие губы нависают над моим ухом, слегка задевая его:— У тебя очень красивые глаза, Кэсси, — мурлычет баритон,— Чёрный определённо идёт тебе куда больше.Чёрный? Разве? Глаза же были голубые. Передо мной, прямо на дороге, появляется зеркало. Ощущение, будто так и должно быть. Словно оно всегда здесь стояло. Смотрю в отражение. За мной стоит парень, но не могу разглядеть его лицо: видно лишь пепельные джинсы и чёрную рубашку, облегающую мускулистую фигуру. Изображение обрывается в области кадыка. Теперь смотрю на себя. Глаза действительно чёрные. Но меня это не пугает. Смотрю на отражение так, словно впервые вижу оттенок гари. Наблюдаю с интересом, любуюсь.— Нравится?, — спрашивает Он.— Да, — отвечаю немного погодя, продолжая рассматривать обсидиановые радужки,— Спасибо.Благодарю Его. За что? За цвет глаз? Видимо. Но почему?Он становится в паре сантиметров сзади от меня, Его руки невесомо ложатся четырьмя пальцами на ключицы, а большие пальцы легко касаются шеи. Рассматриваю Его руки в отражении. Кожа немного бледновата, сквозь покров эпителия выбиваются широкие дорожки голубых вен. Вытянутые пальцы, аккуратные и явно музыкальные. На среднем пальце правой руки перстень. Чёрный. Матовый. Строгий.— Я знал, что тебе понравится.Голос уверенный, дурманящий и до чёртиков харизматичный. Звучит всегда с некой издёвкой и смешинкой, лишь только от которых дыхание уже становится более глубоким и частым. Он это чувствует. Доволен. Но не увивлён. Поразительная самоуверенность. Безмерная, выводящая из себя. Но она же и цепляет. И это Он тоже знает. А знание это провоцирует очередную волну самоуверенности. Говорят, вечного двигателя не существует. Что ж, Он изобрёл его.— Тебя ждут, — басс вновь растёкся шёпотом над ухом,— До скорой встречи, Миллер.Я обернулась назад, но его уже не было. А когда повернулась вперёд, ощутила резкую боль в области лба. Глаза резко распахнулись. Уже утро. Об этом свидетельствовал свет, пробивающийся сквозь шторы и надрывный писк будильника. Руки автоматически потянулись к лицу, аккуратно потирая его. Но когда пальцы коснулись лба — стало больно. Видимо, ударилась во сне.Иду в ванную, приводить себя в порядок. Склоняюсь над умывальником, ополаскивая лицо. Через мгновение встречаюсь с угольными глазами в отражении зеркала.— Чёрт, — шумно выдыхаю,— Когда-нибудь я к этому привыкну. Привет, я. Извини, но мне придётся тебя спрятать. К сожалению, люди не понимают таких как ты. Так что тебе пригодится во-о-от это, если ты хочешь выжить, — с этими словами надеваю линзы, и вновь становлюсь похожей на себя. Ну-у… Другую себя. Прошлую версию.Наряжаюсь в чёрную водолазку, короткую обтягивающую юбку в бордовую и оттенка красного моря (любопытно почему красного, цвет ведь тёмно-зелёный) клетку, и-и-и… Гулять так гулять, надеваю чёрные чулки. Что за парад? Без понятия. Хочется. Я всегда была милой, почти зефирной девочкой. Но теперь я не только такая. У меня две стороны. И сегодня очередь новой Кэсси. Хочу-не хочу, но теперь это часть меня. И нам придётся подружиться. Линзы мне всё ещё необходимы, поэтому компенсирую недостаток чёрного ярковыраженными стрелками. В уши вставляю кольца вместо привычных серёжек — гвоздиков. Волосы выравниваю утюжком, сегодня они будут распущенными. Обуваю замшевые ботинки на каблуке, и, полагаю, я готова. Каблуки небольшие, я справлюсь. Я же справлюсь? Я справлюсь. Новая Кэсси всегда уверена в себе. Беру небольшую сумку с необходимыми вещами, и выхожу из номера. Пальто мне не нужно, я даже не выйду из здания. Опускаюсь на несколько этажей вниз, и, вуаля — я на работе! Во всём есть свои плюсы. Что ж, мне пора идти за прилавок, а Мэдисон Дэвис пора идти нахрен. Захожу в кафе в полном расположении духа.— Кэсси! Оу… — Норман оглядел меня с нескрываемым интересом и… Не могу понять что это за эмоция. Его привлекает мой внешний вид, однако он ищет причины почему я так разодета.— К-кэсси, ты… В порядке?— Думаю, да. В первые за долгое время я чувствую себя прекрасно. Я наконец начинаю понимать себя. Это не может не радовать.Лучик солнышка всё ещё пытался найти подвох. Его глаза недоверчиво сщурились и вцепились в мои.— Что ж, твои глаза голубые как и всегда… Ладно, я тебе верю.Ох, Норман, мои глаза да-а-авно потеряли оттенок лазури. И когда ты это узнаешь, твоё доверие погаснет так же быстро как мои радужки три месяца назад.— Тогда вперёд за работу?, — лучезарно улыбнулся Норман, и я одобрительно кивнула.Некоторые постояльцы отеля, посетив нас сегодня, думали, что я новый сотрудник, и выпучивали глаза из орбит когда узнавали во мне меня. Это забавно. Так много внимания ко мне было приковано… Мне это льстило. Что ж, эксперимент показывает, что новая Кэсси тоже заслуживает внимания. Она тоже интересная, необычная и может нравится людям. Если бы люди знали какого цвета мои глаза на самом деле — всего этого бы не было. Хотя… Это ведь глупо. Я — это всё ещё я. Какая разница как выглядит моё лицо или тело? Оно моё. И заботить должно только меня. Соврать может каждый, и всю жизнь проходить в линзах, ты и не заметишь. Так что, теперь не доверять никому? Можно и так, конечно же, но… Человек не может обезопасить себя от всего и ото всех. Боль — часть нашей жизни, её не исключить. Лучше жить полной жизнью, пусть ошибаться: в себе, в людях, словах и поступках. Но жить. А не изолировать себя от всего, что является потенциальным источником страданий и существовать в одиночестве. Эй! Может вы не заметили, но теперь этот источник — ваша жизнь! Её вы тоже изолируете?Закончив рабочий день, я собрала вещи и, пожелав Норману доброй ночи, отправилась на выход. Меня ждёт мой уголок, в котором мне не от кого скрывать всех своих личностей. Ох, как же устали ноги! С каблуками моя новая Кэсси немного поспешила. Девочки, вам стоит находить компромиссы, иначе нам будет сложно уживаться. Почему бы не совершить набег на вазочку с конфетами с ресепшина? Набег, конечно, громко сказано, но вот находьбу или даже наползание — самое то. Ноги плетутся на автомате в холл к стойке ресепшин. Но в двух метрах от своей цели они устраивают перевалочный пункт, зацепившись за ковёр. Отлично, Кэсси!— Ох, чёрт!, — успеваю лишь выругаться, а после больно падаю прямо у ног в начищенных ботинках.— Мисс, я понял, что нравлюсь Вам, но, клянусь, я бы поверил на слово, падать к моим ногам — лишнее.