2.16

24 Июня

Вчерашний подарочек от Марата не дал мне уснуть. Забыла, кстати, поблагодарить его за увлекательную историю. Очень тронуло. Будто кислотой облили.

Теперь не могу ни спать, ни есть, ни пить. Просто болтаюсь по квартире — с балкона на диван, с дивана на кровать, потом на пол. И обратно. Как побитая муха.

Вот козёл.

Всё думаю про Яна. Целый день курю на балконе, валяюсь, утыкаюсь лицом в подушку, выдыхаю в потолок.

Я же вроде переболела им. Уже давно. Уже всё.

Так почему снова?

Это не жалость. Это будто... понимание. Горькое, тихое, изнутри.

Гуглю «как вылечить синдром спасателя». А там — форумы, советы от девочек, которые лечат травмы раскладом на картах и дыханием матки.

Становится только хуже.

Ян прислал сообщение — адрес и время. Встреча в десять вечера.

Я не пойду. Честное слово, не пойду. Ну зачем снова ворошить всё это? Разве это честно по отношению к Тиму? Конечно, нет. Вот и не пойду.

Время — половина девятого. Девять. Девять пятнадцать.

Но он ведь уедет...уедет! Навсегда.

Чёрт.

Бегом начинаю собираться.

Быстро стягиваю с вешалки первое попавшееся платье, сбиваю хвост на ходу, тушь — одной рукой, второй застёгиваю босоножки. Телефон летит в сумку, ключи в карман.

Прыгаю в машину, сердце стучит как бешеное. Вбиваю адрес в навигатор, руки дрожат. Ремень, зажигание, газ.

Еду. Что я вообще делаю?

Адрес — совсем рядом. Десять, пятнадцать минут максимум. Но, конечно же, пробка. Застряла между двумя гудящими машинами, как в ловушке.

Смотрю на часы — 21:27. Ловлю себя на том, что кулаки сжаты, а нога дёргается на педали газа.

Ну давай же, давай...

Паркуюсь, где придется — под какой-то лавкой с облетевшей вывеской. Вылетаю из машины, захлопываю дверь, еле успев запихнуть ключи в карман. Несусь. Босоножки стучат по асфальту, как выстрелы. Улицы темные, путаются под ногами. Таблички с названиями домов мелькают одна за другой. Не то. Снова не то. Да где же...

И вот, наконец — он. Тот самый отель. Точнее, его близнец в нашем городе.

Сеть по всей стране.

Светлый, ухоженный, безупречный фасад. Всё как тогда. Сердце гулко стучит в висках. Знакомое название. Та самая сеть, в которой...

Да какая разница. Всё равно я опоздала.

Где он? Где, чёрт побери, этот придурок? Ушел уже? Очередная сцена с его стороны? Или просто ждал, и... не дождался?

Придурок сам нашёлся. Сидит на ступеньках отеля, ссутулившись, опустив голову. Усталый. Словно выжжен изнутри. Я подхожу медленно, и с каждым шагом дыхание становится тяжелее. Всё в теле замирает — может, я действительно вижу его в последний раз. Почему он не сказал? Хотя... он ведь говорил. Просто не вслух.

Он поднимает голову. Взгляд находит меня, и — ничего. Ни улыбки, ни удивления. Каменное лицо.

— Ты пришла, — говорит он.

Я молча киваю.

Он встает, берёт меня за руку. Ладонь горячая. Сжимает её чуть крепче, чем нужно, будто проверяет — я правда тут?

— Я хочу тебе кое-что показать, — выдыхает он. — Только... верь мне, ладно? Просто поверь.

Как можно не верить, когда он смотрит вот так? Словно внутри него живёт только эта просьба. Я киваю. Мы молча заходим в лифт. Поднимаемся.

Голос разума где-то замолк, он в коме. Сейчас мной управляют совсем другие чувства.

Он проводит карточкой — щелчок, дверь открыта. Я вхожу первой... и резко замираю.

Комната будто выплывает из другого времени. Свечи по периметру, мягкий аромат цветов, ведёрко со льдом и бутылка шампанского, как раньше на столике. Слишком точно. Слишком знакомо. Словно кто-то подглядел ту старую сцену и решил её в точности повторить. Отельный номер идентичный.

Шаг назад — и я упираюсь в него. Его тепло пробирает сквозь платье, в сердце — легкая дрожь.

— Зачем? — шепчу, не поворачиваясь.

— Так нужно, Ева, я должен все исправить — глухо отвечает он.

Он закрывает дверь, спокойно, даже привычно. Ключ исчезает в кармане, будто вместе с ним Ян прячет всё лишнее: страх, прошлое, сомнение.

— Ты обещала... — тихо напоминает он.

Он подходит к ведёрку, достаёт бутылку, медленно разливает шампанское. Я смотрю, как пузырьки тянутся к поверхности, и чувствую — подгибаются колени. Я будто снова та, прежняя, стоящая в школьной форме на пороге боли. Только теперь на мне платье, а не школьная форма. И я уже не маленькая девочка.

Я подхожу к нему, беру бокал из его рук. Его пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно. Он молчит, но взгляд не отпускает. Я делаю глоток шампанского. Его цель как и тогда - успокоить мои нервы.

Ян смотрит на меня, затем медленно ставит бокал на столик. Его рука тянется к замку на моей спине — осторожно, почти с благоговением. Платье мягко соскальзывает, ложится к ногам, как тень, что устала держаться за тело.

Его пальцы — холодные, но бережные.

Мы уже проходили через это.

Но тогда — было предательство.

А сейчас... я не знаю, что это.

Он опускается к моим ногам, снимает босоножки, и вдруг целует мою ногу.

От этого прикосновения по телу пробегает дрожь,

а в животе что-то глухо ухает.

Он поднимается, аккуратно забирает у меня бокал и, не отводя взгляда, укладывает меня на постель.

Та же белая, скользящая простыня — прохладная, гладкая, приятная телу.

И всё же я будто в другом теле.

С другим сердцем. Словно это не я — а кто-то, кто просто смотрит на себя со стороны.

Он медленно снимает свою одежду. Как будто боится спугнуть или наоборот — тянет время. Я наблюдаю за ним, затаив дыхание. Внутри пульсирует тревога, но я не отстраняюсь.

Он просил верить. И я верю.

Он нависает надо мной. Я аккуратно снимаю с него одежду.

Целует. Его губы осторожны. Поцелуи медленно разматывают внутри узлы. Каждое прикосновение — как обещание, что всё будет иначе. Его ладони ведут меня в этот танец, в котором нет победителей и побеждённых.

Он ласкает меня, словно это снова мой первый раз. Не торопит. Только держит взгляд и дышит в такт. Никакой спешки. Его движения медленные, внимательные, как будто он боится ранить, и я не боюсь ему позволить.

Он медленно снимает с меня все белье, целует грудь. Затем разводит мои колени, устраиваясь между них. Меня уже с ног до головы захлестнуло желание.

Вдруг он смотрит мне в глаза, шепчет:

— Посмотри на меня, котёнок...я обещаю тебе, в этот раз никто не придет. Я люблю тебя, и никому не позволю тебя обидеть.

Я смотрю на него, поджимаю губы. И позволяю себе поверить.

Пристальный взгляд. Я киваю.

Шуршание презерватива. Лёгкий толчок, и стон срывается с моих губ.

Это чувство наполненности отключает во мне сознание. Я вцепляюсь в простынь руками и дальше меня больше нет.

Мы занимались любовью так долго, так нежно и чувственно, что будто потерялись — во времени, в пространстве, в самих себе.

Теперь мы просто лежим рядом. Тихо. Спокойно. Сердце бьётся где-то в горле, перекатываясь, как волна. Всё так похоже — свечи, полумрак, шелест простыней... И в то же время — всё по-другому.

Ян был прав. Это — настоящее. Живое, дышащее, тёплое. А всё, что было раньше... словно сон. Словно кадры из чужой жизни. Будто того никогда не существовало.

Первым пошевелился Ян. Встал, накинул рубашку, подошёл к столику, где уже почти растаял лёд в ведёрке. Шампанское больше не пело — только лениво пузырилось. Он разлил остатки по бокалам и протянул мне один, чуть склонив голову набок. Улыбка была нерадостной, усталой, но всё такой же Ян.

— Ну, спрашивай, котёнок. Я же вижу, как тебе хочется.

Я вздыхаю и, не отрывая от него взгляда, спрашиваю:

— Ты уехать собрался?

— Да, в прошлый раз ты даже не спросила...

Я на мгновение задерживаю взгляд на пузырьках в бокале, потом снова на нём.

— Я очень расстроена...и ладно. Молодец. Ты здесь. Пытаешься все исправить... и я действительно прониклась рассказом от Марат. Однако скажи мне, как это меняет то, что ты оставил меня тогда, в студии? Что продолжал общаться с Маратом, когда я тонула, когда мне отчаянно нужна была твоя помощь?

Он резко вскидывает голову. Глаза — сталь. Голос — хлёсткий:

— Неужели ты и правда могла подумать, что я просто... бросил тебя?

Он делает глоток. В глазах вспыхивает что-то обиженное, почти злое:

— Что Киру внезапно приняли без очереди? Поселили в лучшую палату, и ее принял один из лучших гинекологов города. Что операцию твоему отцу сделали вне очереди — просто потому, что так совпало?

Скорая примчалась быстрее света, а кардиолог мирового уровня оказался в вашем городе «случайно», на какой-то конференции, и нашёл время принять твоего отца? И да — сумма за операцию большая. Но для него? Этот ценник — ничто. Примерно вполовину от настоящей стоимости.

Я сижу молча. В груди — провал.

Будто внутри что-то щёлкнуло. Как выключатель.

Да, врачи были хорошие. Даже слишком. Лучшие условия — будто случайно. И ведь правда: мы заплатили только за необходимые материалы для операции отца. А саму операцию... нам и вправду сделали со скидкой. Потому что «случай интересный». И потом... какой врач лично звонит родственникам, чтобы пригласить их на встречу с пациентом просто потому, что ему грустно без родных? И ещё... тот мужчина. Таксист, который отвёз меня за город,

как только я вышла от Киры. Он не взял ни копейки. Не назвал ни имя, ни службу. А я... я ничего и не спросила. Только дрожала. Всё дрожала.

И только сейчас всё начинает складываться. Мелочи. Случайности. Совпадения. Слишком правильные, слишком своевременные. Как будто всё само. Как будто мне просто... повезло.

Я сижу, кутаюсь в одеяло, и во мне поднимается то ли холод, то ли что-то похожее на стыд. За все те дни, когда думала, что он исчез. Что бросил. Что не рядом.

А он, выходит, был. Всю дорогу.

Просто — издалека.

— Но... как? — выдыхаю. — Ты... Ты сделал это ради меня?

Он горько улыбается, почти беззвучно:

— Я многое могу, Эва. Только вот справиться со своим отцом — не могу. Весь этот год я пытался. Он разрушал всё, к чему я прикасался. Где бы я ни оказался — он уже там. Всё портит. Всё давит. Всё ломает.

Ян отходит к окну, замирает на фоне ночного города:

— Он не умеет проигрывать. Просто не способен. Все, кто мешают — исчезают. Одним способом или другим. Но люди... иногда бывают добрыми. Мне помогали. Старые и новые друзья, случайные знакомые, просто те, кто оказался рядом. Я воспользовался этим — чтобы хоть как-то защитить тебя. Помочь. Пусть немного. Пусть из тени. Скрытно. Так, чтобы никто не мог подкопаться.

И чтобы он как можно дольше не понял, что ты для меня... важна. И не причинил тебе боль.

Он медленно оборачивается ко мне:

— Я знал, что ты никогда не простишь. Знал, что подумаешь — я предал. Ушёл. Не пришёл, когда было хуже всего.

Он наклоняется ближе. В голосе — усталость, боль, правда:

— Но ты была в безопасности. Жива. С отцом, который хорошо перенес операцию. С Кирой, которой помогли спаси ребёнка от выкидыша. Это всё, что я мог тебе тогда дать. Всё, что у меня было.

Он опускает глаза:

— Я не герой, Эва. Просто сын человека, который не считает меня живым, пока я не служу его целям. Я не хочу так. Но ты... ты стала для меня тем, ради чего стоило всё это вытерпеть и снова начать бороться. За что-то светлое, теплоте, нежное. Мое, собственное.

Он молчит, делает глоток шампанского и продолжает.

— Я всю жизнь должен делать то, что он считает правильным, — тихо произносит Ян. — А я не хочу. Это почти никогда не по закону и уж точно не по совести.

Он поднимает на меня глаза. Серые, уставшие, как будто за них кто-то давно уже принял решение.

— Эва... Единственное, что я сейчас могу — это сбежать. Он сильнее меня.

— Но это же твой отец...

— Он убил мою мать.

— Убил?.. — я не понимаю, что слышу.

— Она умерла полтора года назад. А я узнал только пару недель назад. Всё это время я её искал. Искал, как мог. А он её спрятал. Не убил своими руками — убил поступками. Решениями. Тем, что делал с ней. С её жизнью. Со мной.

Меня бросает в дрожь.

— Ты просто не понимаешь, что бывают такие люди, — раздражённо добавляет он. — Теперь и он, и Марат не оставят тебя в покое. Я пытался держаться подальше, правда. Долго пытался. Даже Марат не сразу понял, насколько ты для меня важна.

Я сглатываю. Всё внутри стирается, остаётся только одно: это правда.

— Нужно уезжать, — шепчет Ян. — Уходить.

Мне становится не по себе. Всё кружится. Я хватаюсь за край одеяла крепче.

— Но как я всё оставлю? Папу, Киру... — «Тиму...» — думаю, но не решаюсь сказать вслух.

Ян отворачивается. Я чувствую, как подступает паника. У меня тысяча вопросов — как мы будем жить? Где? На что? И главное — зачем? Но он, как всегда, не отвечает. Просто молчит.

— Ян... Я не могу. Это невозможно.

— Невозможного не бывает, котёнок, — тихо произносит он, не оборачиваясь. — Вот я люблю тебя. Это ведь тоже невозможно, правда?

— А если я не поеду? Если я останусь?

— Тогда мне придётся уехать одному. Потому что если я останусь — пострадаешь ты. А я не могу этого допустить.

В горле встаёт ком. Я не знаю, правда это или шантаж, но звучит страшно убедительно. Ян сжимает бокал, медленно ставит его на стол.

— Такое чувство, будто мы играем в какую-то странную игру, — выдыхаю я. — Всё это... оно как будто не настоящее. Как кино, где мы оба забыли текст.

Он ложится возле меня, кладет голову мне на колени. Медленно, не торопясь.

— Может, так и есть, — улыбается. — Но это наш фильм, Эва. И, боюсь, финал мы всё равно напишем сами.

Я нежно глажу его по голове, шепчу, почти не дыша:

— Мы живём в обычном мире, Ян...

— К сожалению, котёнок. К сожалению... — отвечает он, и закрыв глаза прижимается ко мне так крепко, будто в последний раз.

Мы ещё долго сидели в полумраке, пили шампанское, и болтали. О школе. О глупостях. О том, какими были и что сделали бы иначе. Иногда смеялись — тихо, почти неслышно. Иногда замолкали — и тогда в комнате было слышно только, как где-то в углу догорала свеча.

В его голосе не было ни укора, ни жалости. Только странная нежность — та, что бывает между теми, кто знает друг о друге слишком много, чтобы говорить вслух.

Он спрашивал, не жалею ли я. Я качала головой. А потом спрашивала сама. Он горько молчал.

Мы словно прощались навсегда. Будто судьба не сведут нас вновь. Даже случайно. А может, и правда — навсегда.

Только ночь знала, что будет дальше. И — как всегда — молчала.

28 Июня

После той ночи прошло уже несколько дней. Я не жалею ни о чём. Просто... много думаю.

Проснувшись одна, у себя в постели, среди знакомых теней, я вдруг поняла, как сильно изменилась. Та прежняя Эва уже бы металась, писала кому-то, искала ответы. А эта — просто дышит. Смотрит в потолок и чувствует: всё как-то встало на свои места. Пусть неясно, на какие именно.

Сколько раз я умирала и перерождалась рядом с ним? Для него. Или — из-за него. Кажется, миллион. И этот раз, пожалуй, последний.

Я люблю тебя, Ян. Но иногда просто говорить «люблю» — мало.

На сердце странно спокойно. Ни боли, ни острой тоски. Только тишина. Та, которая приходит перед чем-то важным. Перед новой, свободной жизнью.

Телефон зажужжал. Кира.

— Ты не поверишь, — говорит с ходу. — Мы с Костей были у гинеколога. Всё отлично! И... короче, будет гендер пати. В субботу. Я всё устрою. Ты должна быть, ясно? Даже не обсуждается. Я уже тематику придумала.

Я улыбаюсь.

— Конечно, приду.

Лето. За окном тихо. Город дышит своим привычным ритмом. И я дышу вместе с ним.

А потом — тишина. И неизвестность. Но уже не пугающая.

1 Июля

В большущем загородном доме пахнет ванильными свечами и кексами. Воздушные шарики с надписями «It's a boy!» и «It's a girl!"цепляются за потолок, ленточки лениво сползают по стенам, как будто устали держаться. Кира в своём розовом комбинезоне светится. Её щеки чуть раскраснелись — от радости или от жары, сложно сказать.

Я сижу в углу с бумажным стаканчиком лимонада и наблюдаю за этим милым спектаклем. Олесь с гордостью показывает УЗИ, Мира играет ведущую: задаёт дурацкие вопросы типа «Что вы скажете малышу в день его рождения?» — и все хлопают в ладоши, смеются, радуются.

— Три... два... один!

Шар лопается с мягким хлопком, и в воздух вырываются голубые конфетти. Мгновение — тишина, а потом всё взрывается аплодисментами, визгами и вспышками телефонов. Сзади с глухим шипением срабатывают дымовые шашки: небо окутывает синее облако, будто салютует сама атмосфера. Над Кирой и Костей кружит дрон, идёт прямой эфир. В комментариях — сердечки, слёзы, поздравления.

— Мальчик! — почти плачет Кира, прижимаясь к Косте. А у него на щеке прилипла голубая звёздочка, и он, кажется, светится не меньше неё.

Я стою чуть поодаль. Мир вокруг пестрит цветами, лентами, хлопушками — а я будто смотрю сквозь стекло. Всё так, как должно быть. Красиво. Волшебно.

Кира замечает меня, машет:

— Эй, ты чего там как на похоронах? Иди сюда! К обязанностям крёстной привыкай!

Я усмехаюсь, подхожу. Мы фотографируемся, обнимаемся. Я искренне счастлива за них. Правда.

А потом, когда день понемногу уходит, и шумные гости расползаются по углам, мы с Кирой остаёмся вдвоём. Сидим на ступеньках крыльца. В доме доедают кексы, кто-то спорит о цвете пелёнок, а мы просто обнимаемся.

Над нами звёздное небо. Лёгкий ветер перебирает волосы. Воздушные шарики над головой лениво крутятся, теряя форму.

— Ты ведь всё-таки выбрала, да? — тихо спрашивает Кира, будто между прочим. — Яна?

Я не отвечаю сразу. Только пожимаю плечами. Но она и так всё понимает.

— Рассказывай, — говорит. Тянет за рукав. — Я знаю, что у тебя внутри ураган. Дай хоть чуть-чуть потусоваться в его эпицентре.

Я смеюсь — тихо, с хрипотцой. И начинаю говорить. Про ночь. Про разговоры. Про всё, что вернулось и расставилось по местам. Без оправданий, без драм. Просто честно. Просто глубоко.

Кира слушает. Потом обнимает крепко-крепко, как только она умеет — так, что дышать трудно, но становится легче.

— Всё будет хорошо, слышишь? — шепчет она. — Ты теперь точно будешь счастлива. И не вздумай жалеть. Ты со всем справишься.

— Да, — шепчу в ответ. И больше ничего. Потому что она уже всё знает.

Ночь тянется над нами тёплым покрывалом. Мы ещё долго болтаем — о школе, о наших ошибках, о том, как странно и страшно было взрослеть.

Кира снова улыбается:

— Я тебя люблю, дурочка.

— Я тебя тоже.

Мы ещё долго сидим в тишине. Вспоминаем детство и наше первое знакомство в летней школе — ту самую художку, где всё началось. Где Кира была заносчивой, а я — замкнутой, где мы не ладили с первого дня, но уже к концу смены смеялись до слёз, обнимались и делились тайнами под одеялом.

К нам подходят Олесь и Мира. У Миры в руках остатки торта, Олесь приносит лимонад. Они снова поздравляют Киру — «нашу мамочку», как теперь с нежностью называют. Мы смеёмся, как дети. Костя машет телефоном издали — прямой эфир всё ещё идёт.

И вдруг — неожиданность.

Олесь вдруг тащит коробку, аккуратно перевязанную лентой.

— Почта, говорите, потеряла? — улыбаюсь я.

— С Днем Рождения!, — тянут хором.

Я недоумеваю, распаковываю коробку — и замираю. Внутри — огромный альбом. Про нас. Про меня. Про дружбу, смех, ночные разговоры на кухне, поездки, слёзы, костюмы, съёмки, съёмную квартиру, мечты.

Про всё, кем я была.

И всё, кем стала.

Они собрали фотографии, заметки, скриншоты, билеты, даже мои старые рисунки. Всё с подписями, теплом и таким бережным вниманием, что у меня сразу наворачиваются слёзы.

Я пролистываю страницы — а внутри всё дрожит. Как будто кто-то тихо и нежно говорит: «Ты жила. Ты была. Ты есть. И мы с тобой.»

Я обнимаю их. Киру, Миру, Олеся, даже Костю что присоединился. Говорю спасибо, шепчу «я вас люблю» — и делюсь с ними своими планами на будущее. Про то, что со старой жизнью покончено. Про то, хочу начать сначала. Про то, что боюсь — но всё равно пойду дальше. И с прошлым грузом наконец-то покончено! В ответ принимаю их искренние поздравления.

Мы болтаем долго, рассматриваем альбом уже все вместе. Вспоминаем по фото как боялись строгих преподавателей, как занимали очередь к портретисту с самого рассвета, как Костя однажды перепутал гуашь с акрилом и нарисовал преподавателя розово-лососевым.

Говорим о конкурсах, о дрожи в пальцах перед вступлением, о том, как казалось — от каждого штриха зависит вся жизнь. А потом — о том, как всё-таки вышло. У каждого по-своему, но у всех удачно.

Ловлю себя на мысли, что внутри меня наконец-то — не тревога, не пустота, а что-то тёплое. Тихая благодарность. Здесь и сейчас. И пусть скоро всё изменится, пусть впереди тревожное «потом» — я в своём месте. Со своими людьми. В своём лете.

3 Июля

С началом новой жизни пришло странное чувство... облегчения. Я вдруг поняла, что больше не держусь за старое. Эта работа, пусть и дала мне многое — опыт, знакомства, стабильность — больше не была моей. Я отработала честно. Расплатилась с долгами, закрыла счёт за операцию отца. И не держу зла. Просто всё. Время вышло.

Теперь я точно знаю, чего хочу: творить. Красить. Рассказывать истории. Снимать видео, где я — это я. Не ассистент, не монтажёр, не чужой голос за кадром. А я. Со своими идеями, лицами, блёстками и разными тенями. Хочу свой блог. Хочу начать сначала — честно и с нуля.

Тем более у канала появился новый владелец. Это идеальный момент, чтобы уйти. Не убежать, не хлопнуть дверью, а спокойно закрыть дверь за собой и открыть другую.

Я захожу в офис без звонка. Просто стою в дверях и смотрю, как Тимур работает. Везде расставлены коробки и кипы бумаг. Хаос переезда. Он уткнулся в бумаги, будто не замечает меня, но потом всё-таки поднимает взгляд.

— У тебя найдётся минута? — спрашиваю.

— Для тебя — хоть десять, — отвечает он, устало, но искренне. — Хотя тут полная жесть. Через пару дней передача, готовлю всё для нового владельца. Хочу, чтобы после меня не осталась только головная боль.

Я сажусь напротив. Не хочется откладывать.

— Тимур... я ухожу, — говорю прямо, глядя ему в глаза.

Он молчит. Не удивляется. Только внимательно смотрит.

— Не потому что мне было плохо. Просто... пришло время. Я всё это чувствовала давно. Хочу работать на себя. Делать своё. Грим, видео, макияжи, тексты. Всё то, о чём мечтала с самого начала. Теперь я готова. И хочу начать снова.

Он кивает. Медленно. Словно уже знал, просто ждал, когда я скажу.

— Ты меняешься, Эва. Это видно. Тебе нужно идти туда, где это будет иметь смысл. И я даже немного рад, что это происходит. Потому что... ты этого достойна.

Он открывает ящик стола и достаёт маленькую коробочку. В ней — старая заколка, которую я оставила тут ещё на самых первых съёмках. Я совсем про неё забыла.

— Она от той тебя. Но теперь ты другая, — говорит он. — Возьми.

— Спасибо, Тимур, — шепчу я.

— И спасибо тебе, — отвечает он. — За всё.

— Ты уезжаешь в Таиланд через полгода? — спрашиваю, чуть улыбнувшись.

Он откидывается на спинку кресла, проводит ладонью по волосам.

— Уже через две недели, — отвечает. — Я решил не тянуть. Всё равно... больше нечего ждать. Здесь всё заканчивается.

В голосе — ни капли печали. Только усталость и примирение. Как будто он, как и я, наконец-то нашёл точку, где можно поставить точку. Или, может, многоточие.

— Ты ведь давно хотел туда, — тихо говорю, наблюдая, как он машинально разглаживает уголок бумаги на столе.

— Давно, — кивает он, почти с улыбкой. — Но всё время кто-то, что-то... А теперь — никто не держит.

Я опускаю глаза, и слова будто сами складываются:

— Прости меня. И... спасибо тебе. За всё. За то, что понял. Мне правда нужна новая жизнь. С чистого листа. Без привязок, без теней. Я хочу начать всё правильно, и честно. Так что...

— Я это понимаю, — перебивает он, глядя в окно. Голос глухой, с оттенком грусти, но без упрёка. — Жаль только, что всё закончилось так быстро.

Он тянется к стопке заметок, отрывает листок и пишет на нём адрес. Простым карандашом, чуть неразборчивым почерком.

— Вот. Моя новая обитель, — говорит и протягивает бумажку. — Если когда-нибудь потеряешься, если не сможешь найти правильный берег — приходи. Я тебя приму. И помогу. Ладно?

— Да... — шепчу, сжимая записку.

От его доброты всё внутри сжимается. Горло перехватывает, в животе неприятно крутит — от вины. Вины, которая гложет, но не может остановить. Потому что иначе — будет нечестно. С ним, с собой, со всеми.

Я встаю. Он не говорит «пока». И я — тоже.

Мы просто смотрим друг на друга пару секунд. И этого хватает.

Я пишу заявление об уходе почти на коленке, прямо в коридоре. Руки дрожат, слова — рвутся с чернил.

Оставляю его секретарше Кате. Не хватает сил вручить бумагу Тимуру лично. Прощаться с ним тяжело. Больно, если честно. Но по-другому — нельзя.

Катя берёт заявление, мельком смотрит и вдруг говорит:

— Слушай, вечером 5 июня у нас вечеринка. Приходи.

— Зачем? Я же увольняюсь.

— Ну и что? Это в честь нового владельца канала. Заодно с ребятами попрощаешься.

— Ну да... спасибо, Кать.

— Увидимся!

5 Июня. Вечер.

Вечеринка наверное уже в самом разгаре.

Я немного опаздываю — специально. С самого утра не хотелось туда идти, но что-то внутри упорно шептало: ты должна. Хотя бы просто увидеть всё своими глазами. И закончить эту главу.

Наряжаюсь не спеша. Крашусь с расстановкой, будто собираюсь не на вечеринку, а на съёмку рекламной кампании. На мне приталенное классическое платье до щиколотки с высоким разрезом до бедра и тонкими бретельками. На ноги — аккуратные босоножки на тонком ремешке. Клатч — в руку.

Я выезжаю. Мерседес мягко вписывается в ночные улицы.

Когда захожу в ресторан — попадаю в другой мир. Мир, где блестит даже воздух. Просторный двухэтажны павильон на крыше модного отеля: стеклянные стены, золотая лестница, мерцающие люстры, столы с шампанским и деликатесами на льду, сцена с живым оркестром, перемежающимся с битами диджеев.

На экранах мигают логотипы канала, всплывают старые видео, лица популярных ведущих. На фоне фальшивого неба, сделанного из сотен голографических панелей, плывут облака в пастельных тонах.

Тут все. Даже Павел, даже Апрель — в белом костюме, как с обложки, машет в камеру и позирует с бокалом. Кто-то из блогеров снимает тикток прямо у барной стойки. У входа я едва не сталкиваюсь с Катей, и двумя нашими бывшими операторами, теперь — крупными клипмейкерами. Тимур машет мне приветственно не прерывая разговора со сценаристами .

Даже звёзды сцены приехали — и поют под живой оркестр каверы на свои же хиты.

А потом — резкий контраст. Я вхожу в отдельную зону, отдаленную но не оторванную от основного зала. Тишина. Точнее, звук словно приглушён — как будто мир вокруг стал более вязким. Здесь мягкий свет, лаунж-диваны, кристальные бокалы с шампанским и те, кто действительно принимает решения. ВИП-зона.

Ян сидит в чёрном кресле, в темном костюме безупречного кроя. Он даже не смотрит в мою сторону. Бокал в руке, взгляд в никуда. Он — словно чужой. Отстранённый, безразличный.

Я делаю шаг внутрь вип-зоны, как вдруг музыка глохнет. Снаружи всё ещё слышны приглушённые аккорды, но здесь, между полупрозрачных стен и мягкого света, наступает пауза — будто сама ночь затаила дыхание.

Я поднимаю взгляд и замираю.

Со второго этажа, по золочёной лестнице, медленно спускается мужчина. Он идёт не спеша, но с таким весом, как будто каждый его шаг изменяет гравитацию.

Описывать его — как пытаться бежать и дышать через соломинку. Слов не хватит, они бессильны. Его волосы — тёмный каштан, почти угольные у корней, с лёгким благородным блеском. Прямая линия подбородка — будто выточена скальпелем. Лицо правильное до боли, как черновик идеала, по которому рисуют остальных. Губы — сухие, срезанные точно, как у человека, привыкшего приказывать, не подбирая слов.

А глаза... Светло-голубые, почти прозрачные. Но взгляд — мутный, как лёд на дне озера, за которым прячется что-то живое. На зрачках — тонкая плёнка, линзы или, может быть, невидимая броня. Эти глаза не смотрят — они сканируют. Высчитывают. Считают возможные исходы твоих слов.

Он не идёт — он приближается, как гравитационное поле. Пространство сгибается вокруг него. Люди расступаются не потому что знают, кто он, а потому что чувствуют: что-то древнее, опасное и великое идёт. Аура — будто в зале выключили свет, и включили один прожектор — только на него.

Он словно вырезан из другого мира. И в этом — гость. Его внешность выкручена до предела — даже мужчинам неловко смотреть, а женщины забывают моргать. Походка спокойная, равномерная, как у хищника, которому некуда спешить. Всё уже под контролем.

Когда он ступает на последний уровень лестницы, в зале становится ещё тише. Лица бледнеют. Дыхание сбивается. У всех — кроме Яна.

Все замечают его и тут же реагируют. Павел, сбросил с себя девицу, и потянулся к нему, как собака к хозяину. Продюсеры, режиссёр — все идут следом. Он лениво перекидывается парой фраз с желающими облизать его ботинки. Но смотрит на них точно на грязь. От этого взгляда становиться жутко.

Мгновение спустя, зал немного приходит в себя, возобновляя легкое движение тел и музыки.

Но вот — он рядом со мной.

Смотрит внимательно, как будто сканирует. Один палец легко поддевает мой подбородок. Я не могу пошевелиться. Он наклоняется и почти ласково шепчет мне на ухо:

— Ну, привет, котёнок. Ты в жизни еще лучше.

Я не успеваю отреагировать — он уже отвернулся, повернулся к Яну:

— Привет, Ян.

— Привет, пап, — отвечает тот. И впервые за весь вечер поднимает глаза. В них — что-то колючее. Сдержанное. Внутри них проходит буря.

Они смотрят друг на друга, как две планеты, столкнувшиеся орбитами. А потом Ян первым отводит взгляд.

Мужчина усмехается и подзывает жестом Павла.

Он разворачивая всё тело в мою сторону. Его присутствие ощущается, как вспышка света, от которой хочется зажмуриться.

— Паша, шампанского, — бросает он, не глядя и садится вместе со мной на диванчик. Он небрежно кладёт руку на спинку за моей спиной, как только Павел наполняет его бокал.

Его рука всего в сантиметре от моего плеча. И хотя он меня не касается, от его присутствия будто пахнет озоном — таким, что бывает перед грозой.

— Меня зовут Елеазар. Для тебя можно сокращённо — Зар, — добавляет он, чуть наклонив голову вбок. Голос низкий, гладкий, как бархат с лезвием под подкладкой.

Я растерянно моргаю. Беру бутылочку со столика. Глотаю воду, пытаясь справиться с волнением. Даже пью как-то неловко, неестественно. И, конечно, давлюсь. Ян, чёрт бы тебя побрал. Сказать не мог, что у тебя отец — Елеазар? Кто вообще даёт такое имя? Я даже не знала твоего отчества...

Офигеть. Я дура.

Я кашляю, едва не захлебнувшись, но он не убирает руки. Только чуть стучит по спине — почти заботливо, почти... отечески. Не отводя взгляда.

Затем Елеазар забирает у меня бутылку воды, как будто я ребёнок, у которого отбирают игрушку. Вставляет в руки хрустальный бокал. Пальцы сильные, движения — мягкие, но уверенные. А у Яна, похоже, действительно от него кое-что осталось.

— Я не пью, — выдыхаю я.

Он смотрит на меня так, будто это заявление — не мнение, а вызов. В его лице не дрогнуло ни одного мускула. Просто тишина. Давящая. Сердце стучит слишком громко — как в гробовой тишине операционной.

— Пьёшь, — отвечает спокойно, без капли сомнения.

Я сжимаю пальцы на ножке бокала, но не подношу его к губам.

— Нет. Это плохо заканчивается, — говорю твёрдо. И отодвигаюсь чуть назад. Почти незаметно, но всё равно чувствую себя так, будто нарушила какой-то кодекс.

Он хмыкает. В углу губ — почти улыбка. Но не добрая.

— Ты хорошо подумала? — прохладным тоном спрашивает мужчина.

Это звучит так, будто не шампанское тут на кону, а моя свобода. Но я всё равно качаю головой.

— Да, — тихо, но твёрдо.

Ян вдруг тихо смеется. Его голос первый нарушает эту вязкую тишину — и на секунду в ней становится легче дышать. Я встаю и пересаживаюсь ближе к нему, как будто прикрываясь его тенью. Здесь влияние этого человека почти не чувствуется. Будто спрятался от бури. Как же Ян выдерживал его натиск? Спорил с ним?

От того кошмарного человека с мраморным лицом и ледяными глазами веет ужасом.

— Что ж, Ян, ты проиграл, — отец пожимает плечами, будто это не трагедия, а деловая сделка.

— Пусть так, — спокойно отвечает Ян.

— Ты больше не будешь ведущим или как вы там горите? Блогером? Как и твой котёнок.

Я невольно вздрагиваю от тона — в нём нет злобы. Но и сочувствия тоже нет. Просто холодное "приказано".

— Да, отец. Только она уже не мой котёнок. И она уже тоже не хочет работать как ведущая на этом канале, — Ян говорит это спокойно, почти равнодушно, но я чувствую, как под этими словами пульсирует напряжение.

— Поссорились? — для галочки спрашивает Зар, небрежно, будто не интересуется — но мы оба знаем: он всё уже знает.

— Она встретила хорошего парня, — отвечает Ян, и в его голосе нет ни колебаний, ни эмоций. Просто факт. Как щелчок пальцами. Как выстрел.

— Ох уж эти «хорошие парни», — смеётся мужчина. Смех какой-то тяжёлый, с отголоском язвительности. — Elle l'a aimé. Elle s'est perdue.... (Она его любила. Она потеряла себя...) Ладно. Я рад, что ты достойно принял поражение. Чего мне стоил этот дрянной канал... А теперь... пусть все веселятся.

И все начинают веселиться. Будто во всех углах комнаты снова оживает музыка, и даже воздух наполняется лёгкостью. Только я не танцую. Мы просто сидим рядом. Ян — в своём, я — в своём, но тишина между нами — уже не пустота. Она полна смысла.

Отец Яна теряет к нам интерес, возвращается к гостям, поднимает бокалы, кивает тем, кто его боится и обожает. Он снова в своей роли, снова актёр на главной сцене. Только я теперь вижу за маской. И знаю точно: всё, что я слышала о нём — правда.

Он способен раздавить, предать, вычеркнуть. С женой. С сыном. С любым, кто бросит вызов.

Ян будто слышит мои мысли — поворачивается ко мне с тем самым взглядом. Грустным. Усталым. До невозможности родным. И я не выдерживаю.

Он берёт меня за руку. Без слов. Просто тянет на площадку, прижимает к себе, будто боится, что это — последний наш танец.

Я не думала, что захочу танцевать. Но сейчас — только это и нужно. Чтобы музыка не заканчивалась. Чтобы секунды не текли так быстро.

В горле — ком. Ни слова не сказать. Но и не надо. Его руки на моей талии. Его губы — у моего виска. Тёплые, свои. Пальцы держат, не отпускают. И мне кажется, я слышу, как в ритме этой медленной мелодии у нас бьются сердца.

Это — последняя возможность в нашей старой жизни. Поближе. Подольше. Попрощаться, не называя это прощанием.

Выбор сделан. Но в этот момент он не имеет значения. Только этот момент что я когда-то вспомню с улыбкой. Потому что с ним — спокойно. С ним — тепло. С ним — правильно. Даже если всё неправильно.

И, наверное, в этом и есть настоящая любовь.

— Ян...

— До свидания, Эва, — говорит он, почти шепотом, но с такой ясностью, что внутри всё сжимается. Не злоба. Не обида. Принятие. И точка.

Он легко целует мой висок, затем отпускает. Разворачивается и уходит. Не оборачивается. Не задерживается. Просто растворяется в толпе — в бликах софитов, в шуме вечеринки, в толпе дорогих лиц и пустых бокалов. Исчезает.

Я стою, как будто меня выключили. А потом — медленно, не веря в происходящее — иду к столику и опускаюсь на край дивана.

Внутри тишина. Никаких слов. Никаких чувств. Как будто всё замёрзло. Замёрзло и стало стеклом. Я не грущу. Не злюсь. Просто... сижу.

6 Июля

Как и всегда после больших потрясений, мне нужно исцеление.

Я загружаю вещи в багажник машины, кутаясь в пальто — на улице холодно и промозгло. С самого утра небо ведёт себя истерично: порывы ветра, то дождь, то почти ясное небо. Но я его понимаю.

Захлопываю багажник, кутаюсь сильнее в капюшон кофты, и ныряю в машину. Снаружи — мерзкая, колючая слякоть. Небо будто на грани истерики: ни дождь, ни снег, а что-то мокрое и злое. И это в Июле? Ветер хлещет по стеклу, серость давит на виски. Но я с ним солидарна — внутри всё гудит так же. Осознание расставания придавливает изнутри, как мокрый бетон на груди.

Пристёгиваюсь и еду. В сторону своей тихой гавани — туда, где тепло не только от батарей.

Когда захожу в квартиру, будто попадаю рай. В прихожей пахнет яблочным пирогом и стиранными пледами. Горит лампа с абажуром, в углу бормочет телевизор. Всё такое родное, мягкое, по-прежнему уютное. Обои, на которых я в детстве рисовала пальцем невидимые узоры, всё ещё на месте. На кухне что-то шкворчит. На тумбочке лежат мои тапочки. Мама бросается ко мне, будто не видела сто лет. Хотя мы почти каждый день на связи.

— Ма, я же только вчера...

— Неважно. Иди сюда.

Она обнимает крепко-крепко. Тепло её рук пробирает до костей — как грелка на сердце. Я смеюсь сквозь слёзы. Из коридора появляется папа, притворяясь, будто просто проходил мимо. В спортивных штанах и с выражением строгости на лице.

— О! Киборг с железным сердцем, — улыбаюсь я сквозь влажные глаза. — Узнала бы тебя на любом поле боя.

Он добродушно улыбается и сжимает меня в крепких объятиях. Всё так же — папин запах, привычная сила, как броня вокруг меня.

Мама тут же начинает накрывать на стол — время ближе к обеду. Я иду мыть руки в старенькой ванной. Тут почти ничего не изменилось с моего детства. Разве что зеркало немного потускнело. Но ремонт всё-таки планируется — я уже всё организовала и оплатила. Хотела сделать им сюрприз.

Мы садимся за стол. Болтаем о самочувствии папы после операции, мама рассказывает, что соседка опять посадила помидоры прямо в клумбу под подъездом, и я тону в этой любовной повседневности. В тепле, в их голосах, в запахе тушёной картошки.

А потом резко... на глаза наворачиваются слёзы. В горле становится тесно, как будто кто-то незримо сжал его изнутри.

Мама замечает это первая. Она мягко обнимает меня за плечи.

— Детка, ты чего? Что случилось?

Папа, удивлённый, откладывает вилку и внимательно смотрит на меня.

Я не знаю, как начать. Внутри всё спуталось.

— Мне нужно с вами поговорить, — наконец выдыхаю я.

Папин взгляд становится сосредоточенным. Мама отпускает меня и молча крутит ложку в чашке. Я делаю глубокий вдох.

— Я скоро уеду. Не навсегда. Просто мне нужно... выйти из круга.

Закрыть старое. Начать заново. Это важно.

В комнате повисает тишина. Папа смотрит, как будто не понимает.

— Куда? И почему так внезапно?

— Я не могу сказать куда. И я не прошу разрешения. Просто... хочу попросить доверия. Хоть немного. Я пока не буду звонить. Я напишу.

Просто дождитесь моего письма.

Мама всё ещё молчит. Но в её глазах — что-то, что сжимает сердце. А потом она тихо говорит:

— Взрослые не всегда говорят всё. Но если ты будешь счастлива — мы дождёмся письма.

Папа отводит взгляд, сжимает губы. А я не выдерживаю — наклоняюсь и обнимаю их обоих. Кажется, я слышу, как падает слеза. Чья — не знаю. Может, мамина. А может... моя.

Родители не расспрашивали. Словно чувствовали, что рано или поздно это случится. Ни слова упрёка, ни попыток переубедить — только тишина, полная принятия. Мы сосредоточились на том, чтобы провести вместе оставшееся время.

Я осталась у них на несколько дней, погостить. Вернуться в свой дом — не только физически, но й внутренне. В дом, где стены впитали моё детство, запах маминых пирогов и папины советы про жизнь.

Мы гуляли по «нашим» местам. Заходили в пекарню, где раньше покупали хрустящие булочки по дороге из школы. Мама вспоминала, как я пошла в первый класс и дарила всем учительницам цветы, что срывала с клумбы перед школой. Пока директриса не заметила лысый участок и не остановила меня. Мы смеялись сквозь слёзы.

Потом говорили про бесконечные переезды — из-за работы родителей. Как каждый раз жили на чемоданах, но умудрялись находить уют даже в самых крошечных квартирах. А вечером перебирали старые альбомы. Листали страницы с пожелтевшими снимками, на которых я ещё в лосинах с зайцами и с кривой челкой что сама себе отстригла. Папа надевал очки, чтобы получше рассмотреть. Мама утирала глаза краешком пледа. И мы плакали. Не от горя. А от того, что жизнь проходит — но остаётся. В лицах, в словах, в тепле, которое невозможно потерять.

Утро выдалось серым и липким. Мелкий дождик стучал по крыше автовокзала, как будто тоже не хотел, чтобы я уезжала. Воздух пах мокрым асфальтом, и всё вокруг казалось затянутым в плёнку. Люди с чемоданами, дети на руках, объявления — всё это сливалось в гул, но я слышала только их — своих родителей.

Машину я оставила им. Мерседес стоял неподалёку, на стоянке — вымытый, заправленный. Как немой жест благодарности. Той самой, которую словами не передать. Мы стояли у автобуса, под навесом. Мама держала меня за руку, как в детстве — будто боялась, что отпустит, и я исчезну. Папа молчал, но его глаза говорили больше, чем любые слова. В них была гордость. И боль.

— Это не навсегда, — прошептала я. — Правда. Мне просто нужно... пройти этот путь до конца. Чтобы потом начать всё заново. Я вернусь.

— Мы знаем, — сказала мама. — Но ты всё равно наша девочка.

Слёзы сами текли по щекам. Мамины пальцы дрожали, когда она поправляла мне воротник. Папа обнял крепко, как будто хотел запомнить на ощупь каждую клеточку. Это объятие было как щит. Как дом.

— Пиши, — прошептал он. — Где бы ты ни была — пиши. А если устанешь — знай дорогу назад.

Я кивнула. Слишком многое внутри. Хотелось закричать, остаться, спрятаться у них на руках, но автобус уже подъехал ближе. Водитель что-то крикнул — резко, не к месту, слишком громко.

Я обняла их ещё раз — долго-долго. Словно в последний. Хотя знала: это не навсегда. Просто на время.

А потом повернулась и пошла. Не оглядываясь. Иначе не смогла бы.

Слёзы текли по щекам, смывая последние остатки сомнений. Я шла. Потому что нужно. Потому что это — мой путь.

15 Июня Утро было сухим и прохладным. Город встречал меня равнодушно — ни проблеска солнца, ни намёка на тепло. И это было честно. Я не ждала праздника. Мне просто нужно было закрыть последнюю страницу.

Такси останавливается у входа, выхожу, выдыхаю и проверяю, всё ли взяла. Поднимаюсь по знакомым ступеням университета, будто по лестнице в старую версию себя. Всё вокруг — знакомое, но уже не моё.

Даже охранник на входе, дядя Лёша, не узнал — кивнул рассеянно и снова уткнулся в монитор. Я только кивнула в ответ и прошла мимо.

Коридоры пахнут полировкой и бумагой. Где-то щёлкает ксерокс, кто-то стучит по клавиатуре, и всё это странно не трогает меня. Я уже не внутри. Я — зритель.

Подхожу к кабинету деканата. Думаю, там будет только девушка-секретарь, но... дверь приоткрыта, и я вижу знакомую фигуру у окна.

— Валерий Петрович? Вы здесь?

Он оборачивается. Муха — в своём вечном сером пиджаке и с кофе в кружке «Лучшему декану».

— Эва? — он прищуривается, будто проверяет, не мираж ли я. —

Значит, правда пришла. Документы, да?

— Да, Валерий Петрович...

Он делает пару шагов, ставит кружку на стол, жестом приглашает присесть.

— Знаешь, это очень... незрелое решение, — говорит он строго, но без нападок.

— Да, Валерий Петрович...

Он приподнимает брови.

— Так просто? Без борьбы?

Я пожимаю плечами.

— Это обдуманно. Мне нужно уйти. Пока — уйти.

Он качает головой, достаёт какую-то папку, открывает ноутбук.

— Ладно. Тогда давай поступим так. Мы переведём тебя на заочное. Возьмёшь академ. Я сам всё оформлю. Как только сможешь — продолжишь учёбу. Хорошо?

Я моргаю. Не верю своим ушам.

— Подождите... а так можно?

Он расплывается в улыбке, поправляя очки на переносице.

— Такой звезде — можно всё! После твоего видео наш приёмный отдел не спит ночами. Родители атакуют письмами: "Примите наших детей туда, где училась та самая Эва!" Ты прославила наш факультет! Думаешь, alma mater не умеет благодарить?

Я невольно улыбаюсь. На душе теплеет.

— Валерий Петрович, вы просто чудо! Конечно, я согласна! Это отличная идея!

— Вот и славно, — кивает он. — Пиши заявление. А я пока всё подготовлю. И — по делам!

Он машет рукой, будто отпуская птицу в полёт. А я сажусь за стол, беру ручку и чувствую: у меня осталась не только свобода, но и путь назад — если он когда-нибудь понадобится.

1 Июля

Самолёт готовится к посадке. Я смотрю в иллюминатор на раскинувшийся огнями город — будто кто-то высыпал золотую пудру на край земли. Внизу — новая жизнь. Мой новый отсчёт.

Внутри — странное, щемящее предвкушение. Как перед прыжком в воду: знаешь, что будет холодно, но всё равно хочешь. Всё правильно. Всё вовремя. И всё же в голове снова и снова прокручиваются обрывки прощальной вечеринки — как в старом фильме на перемотке.

Кира с животом, таким небольшим но уже круглым, как арбуз. Мира, что обняла меня на прощание так крепко, будто боялась отпустить. Олесь с глупой фольгированной короной и словами: «Королева абсурда что все-таки смогла!»

Мы сидели на полу, ели пиццу, пили сидр из пластиковых стаканчиков и смеялись, будто ничего не меняется. Хотя всё менялось.

И теперь я здесь.

Шасси глухо ударяется о взлётную полосу, самолёт плавно катится, замедляясь. И это ощущение — как точка в конце абзаца. Я прилетела.

Чикагский аэропорт встречает прохладой и сухим воздухом. Первый вдох — чистый, непривычный. Воздух, пахнущий свободой. Всё вокруг суетится, сияет, гудит. Вывески на английском, разноцветные люди, тысячи голосов, акцентов, маршрутов.

Я иду по трапу. Колёсики моего розового чемодана ритмично стучат по кафелю. За спиной — весна, которую я не забуду. Впереди — то, чего я ещё не знаю, но что мне невероятно хочется узнать.

Очередь на паспортном контроле тянется медленно. Кто-то с детьми, кто-то с усталостью в глазах. Американские офицеры — строгие, с лицами будто вырезанными из металла. Но когда я подаю свой паспорт, один вдруг улыбается. Улыбка почти незаметная, но дружественная.

Штамп. Всё.

Я здесь.

Прохожу в зал встречающих. Толпа — как волна. Туристы в ярких куртках, индийская семья с чемоданами, китайские бабушки, американские подростки с кофе. Шум, вспышки камер, объявления. Всё пульсирует, движется, гудит.

Я пробираюсь сквозь людей, сердце колотится. Не от страха. От того, что вот-вот. Скольжу взглядом по лицам. Лёгкое ощущение потерянности успевает охватить — и вдруг вижу.

Он стоит у стеклянной перегородки. В чёрной футболке и джинсах. Без таблички. Зато с немного помятым, но всё ещё красивым букетом бордовых кустовых роз. И взглядом, от которого мир перестаёт вращаться.

Моё сердце тут же делает кульбит. Я хватаю чемодан, почти бросаю его и несусь к нему. Ян замечает меня, поднимает глаза и улыбается — той самой любимой, чуть ленивой, ангельской улыбкой. Видя, как я уже лечу на всех парах, аккуратно кладёт цветы на лавку и расправляет руки.

Я с разбегу запрыгиваю ему на шею, обвиваю, как обезьянка, цепляясь руками и ногами. Утыкаюсь носом в его ключицу, глубоко вдыхаю запах — родной, выстраданный, мой.

— Тише, тише! Котёнок, ты меня с ног чуть не сбила, — смеётся он, крепче прижимая меня к себе, а потом целует — мягко, жадно, будто выныривает после долгого погружения.

Вокруг кто-то даже хлопает. Кто-то игнорирует. Но мне всё равно. Мой мир — тут. Его руки, его голос, его смех.

Он осторожно опускает меня на землю.

— Как долетела?

— Ой, не спрашивай. Но знаешь, там такой вкусный салат подавали! Представляешь?

— Нет, не представляю, — усмехается Ян и поднимает мой чемодан, который я успела оставить посреди зала.

Мы выходим наружу. Чикагский вечер теперь неожиданно кажется тёплым и очень уютным — наверное потому что он рядом. Я прячусь у него под рукой, пока ждём такси. Он крепко преобнимает.

— А куда мы поедем? — спрашиваю тихо.

— Увидишь. Но можешь не переживать. У меня есть план... на двоих.

Мы садимся в такси. Я прижимаюсь к нему, устало, но счастливо, держу шуршащий букет и чувствую — больше не одна.

План на двоих. Точно. Я ведь чуть не забыла.

Это не Я. Это Мы.