2.15 Принц

Дорогой читатель, давай представим что мы можем заглянуть в душу еще одному персонажу. Увидеть историю его глазами. Это будет Бонус. Такой же, как и в оригинальном рассказе автора ffiona «Меня больше нет». 

В этом паршивом городе я снял номер на несколько месяцев. Отдельный, дорогой — всё ради него. Чтобы он приходил. Чтобы снова увидеть это лицо. Любимое. Дарящее боль. Тот самый взгляд, что раз за разом рвёт меня на части. Но я согласен. Всегда согласен.

Конечно, ему я сказал, что просто проездом. Что наткнулся случайно.

Ага, держи карман шире. Искал его как проклятый — по всем городам, по всем чёртовым углам.

Спасибо случаю, блогу и знакомству с Апрелем. Маленький, наивный щенок — просится на ручки, делает ерунду, щебечет без умолку. Успевай только гладить по макушке.

И вот Ян в моем номере. Пришёл сам.

Вижу своё отражение в стакане с ромом — щенячьи глаза, полные надежды. Тошно. Но ничего не могу с собой поделать.

Он садится, как король. Не спрашивает, не смотрит. Просто опускается в кресло. Я молча наливаю ему тоже. Молчим.

Я смотрю на Яна и чувствую, как меня к нему снова тянет. Как магнитом. Хочется прикоснуться, обнять, вжаться в него, будто это может вернуть мне самого себя. Но я не смею. Он держится, будто ничего не чувствует. Только в глазах — то самое, старое. Грусть. Слишком много боли в человеке, который научился её прятать.

Он крутит стакан в руках, а мы молчим уже минут десять.

Я — как идиот. А он — будто статуя, выточенная по божественному эскизу.

Чёрт. Верните его обратно — то ли на Олимп, то ли к Аиду в подземелье. Хрен поймёшь, откуда его выслали.

И всё бы ничего, если бы не эта дура. Он точно тут из-за нее. Он все делает «для» нее или «из-за» нее. Но я тут при чем? Эта Эва. Я не переношу даже её имени. Эта дрянь сделала то, что не удавалось мне годами. Я видел, как они смотрят друг на друга. Между ними пробегает электричество, и я понимаю, почему этот Тимур вцепился в них железной хваткой. Они не просто пара — они явление. Их невозможно не замечать. Идеально для зрителей.

— Марат, — говорит Ян, и я чуть вздрагиваю. Он вырывает меня из мыслей.

Я киваю. — Да, это я.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение.

— Любое. Хочешь — с обрыва прыгну.

— Расскажи ей про маму. Сделай это.

Я задыхаюсь от возмущения. Опять она. Почему я должен?

— Ты это сделаешь, — говорит он тихо, глядя сквозь меня. — Сегодня.

Я огрызаюсь. Отнекиваюсь.

Но всё понимаю. Конечно, сделаю. Он ведь знает, как мною управлять. Проклятый Ян.

— Ты сделаешь это, да? — уже у двери.

Я киваю. — Да.

— Не слышу.

— Да, чёрт возьми!

Он улыбается:

— Молодец. Послушный. Это минимум, что ты можешь сделать для меня после всего.

Может, он и прав. Это действительно минимум. Если не вспоминать, как мне пришлось расплачиваться за те старые, гнилые игры с его «котёнком».

До сих пор помню, как он мне сломал челюсть. Без крика, без предупреждения — один чёткий удар.

Я тогда даже не успел удивиться. Просто полетел, как тряпичная кукла, врезался в стену и — больничка. Белые стены, резиновый бульон на подносе, тишина в голове и звон в ушах. Он не ругался. Просто сделал то, что считал нужным. И ушёл.

Благо никто не узнал.

Воспоминания всплывают без спроса. Одиннадцатый класс.

Мы с Элиной стоим в номере отеля, ржём, как идиоты, издеваемся над этим его «котёнком».

Я отдаю Яну ключи.

— Вот твой приз, — самодовольно шепчу.

А в глазах у девчонки пустота. И у Яна — тьма. Тогда я думал, что победил. Размазал их чувства по полу, растоптал. Остальное они сами сделали. Гордые.

Ян всё запомнил, и после удара в челюсть когда мы остались наедине, выбрал еще одно оружие — время.

Он не бросился мстить сразу. Нет. Он ждал. И когда начал, делал это медленно. По капле.

Я пытался вернуть его — звонил, писал, слал подарки. Пытался быть хоть чем-то, кем-то. Но для него я был уже никто.

Хотя стоит признать, девчонка эта — тоже сыграла свою роль. Я ее недооценил.

В один момент она провернула ход, который даже я не смог бы просчитать. Вернула нас в тот самый номер, и заставила Яна...

Блять. Я не могу это вспоминать. Даже сейчас отвращение подкатывает к горлу. Он велел. И я подчинился. После этого он окончательно стёр меня. Как спам.

Щелчок — и меня нет. В корзину. На обочину. Грызть окурки.

Я бежал. Прятался. Пытался залатать дыру в груди кем угодно. Менял людей, как перчатки. Пачками. Сотнями. Но каждый раз, после — только пустота. Ни один из них не был им. Ни один не смотрел так, не касался так, не ранил так красиво.

Все — дешёвые копии. Настоящий Ян уже никогда не посмотрит на меня.

А эти двое...они снова вместе. Как чертовы придурки, поднялись из пепла, стряхнули прах с плеч, и живут.

Словно ничего и не было. Словно всё это — кровь, грязь, унижение — просто сценарий какой-то истерички, с которым они справились. И снова сияют, играют в свою любовь, как будто у них право на второй дубль.

А я? Я смотрю на это и ненавижу.

До тошноты.

Он ушел — а у меня паничка. Я курю.

Я должен всё сделать сейчас, иначе не смогу. Тушу сигарету, вылетаю из номера, ловлю такси. В дороге понимаю — трезвым я не смогу. Выхожу у ближайшего магазина. Беру водку. Самую дорогую что есть.

Молюсь, чтобы дома этой дуры не оказалось. Но, конечно же, она там. Свет в окне горит, как насмешка.

Звоню в дверь. Открывает не сразу. Стоит в проёме и смотрит на меня, будто я слизняк, которого случайно раздавила тапком.

А сама — хорошенькая, сучка.

Забавная такая — с этой дурацкой прической на макушке, в розовых носках с зайцами. Как будто не человек, а карикатура на свою же нежность.

Я бурчу что-то невнятное, пропуская мимо ушей её колючие фразы.

Не хочет пускать — гордая. Но у меня есть пропуск:

— Я от Яна.

И вуаля — проход на кухню открыт. Почти как по спецпропуску в зону отчуждения.

Она холодна и высокомерна. Белые волосы, отстранённый взгляд. Совсем не та, что раньше. Из-за этой платины они с Яном даже немного похожи.

Когда увидел её тогда на площадке — не узнал сразу. Дерзкая, безразличная. Но потом... тот самый ужас в отражении машины стал до боли знаком. Как бальзам на душу.

Сейчас она садится и, не глядя, бросает:

— У нас самообслуживание.

Тянется за сигаретами, сохраняя осанку. Наблюдает за мной с таким выражением, будто я испортил ей вечер одним своим существованием.

А мне плевать.

Я привычен к подобным взглядам. От Яна это больней. Я прохожусь по её кухне, как по вражеской территории. Всё это вызывает отвращение. Эти хрущёвские стены, облезлая мебель, дешевый линолеум.

Лимон, соль... Всё на месте.

Наливаю водки. Первый глоток — как удар током. Закусываю лимоном.

Всё, я готов. Начинаю рассказывать.

Эта мерзкая история выходит с надрывом. Каждое слово — как плевок в прошлое. Я не хочу это вспоминать, но уже поздно. Она смотрит на меня, скрестив руки, а я — как идиот, ковыряюсь в соли, будто она поможет подобрать правильные слова.

Мысль о том, что где-то в мире может жить брат или сестра Яна, о которых он никогда не узнает, растворяется между строк.

Водка снова обжигает язык, но не душу — там уже давно всё выжжено.

Я рассказываю ей всё. Про ту боль. Про то, как Ян держал её, как звал, как плакал. А этот ублюдок шептал: «Мужчины не плачут».

Пока девчонка переваривает мой рассказ, я укладываю остатки водки и еще раз погружаюсь в свои воспоминания.

Я ведь тогда думал, что это конец. А Ян продолжил жить всем на зло. Но стал другим. Холодным. Мстительным. Всех ненавидел. Кроме меня. Меня он просто не замечал. Или скорее держал возле себя по умолчанию.

Мы как-то поехали с ним в Испанию на каникулы. Напились там. Я его поцеловал. Ян не оттолкнул — просто замер. И какое-то мгновение не дышал. А потом позволил. Не то чтобы ответил, но и не остановил.

Я умолял — губами, руками, телом. Очнись, откройся, будь со мной по-настоящему. Хоть немного. Хоть в эту ночь.

Он молчал. Вроде и отвечал мне — движениями, тяжёлым дыханием, хваткой пальцев. Но только физически. Без чувств. Без отдачи. Как будто тело — здесь, а сердце давно где-то в другом месте.

Я тогда не любил его так сильно. Я просто чувствовал вину что не смог поддержать его в те моменты. Не ходил с ним в больницу к матери сколько требовалось. Он так и оставался отстраненным, холодным. А я со временем заболел им.

А потом появилась она. Эта Эва.

Эта уютная кухня, зайцы на розовых носках, картины на стенах. Меня уже тошнит. Я рассказывал всё и ненавидел её за то, что Ян смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня.

Когда я всё наконец-то вывалил — всё, что гнилостно копилось внутри все эти годы, всё, что разъедало изнутри как кислота, — внутри стало пусто. Не легче, не спокойнее, просто... глухо. Как будто выговорился в пустоту.

Я встаю. Хочу вести себя как мудак — и буду. Как иначе? Всё остальное я уже пробовал: извинения, объяснения, жесты доброй воли, попытки быть нужным. Не сработало. А хамство — хотя бы честно. И по отношению к ней - приятно.

Не помню что ляпнул последнее, но с грохотом разбиваю бутылку о стену её хлипкой кухни. Мелкие осколки разлетаются по полу, как мои остатки достоинства. Она не вздрагивает. Я ухмыляюсь. Крепкая девочка.

Поздравляю с Днем Рождения. Получила свой подарочек? Жри, не обляпайся.

Ухожу.

Накатило. По полной.

Клуб. Захожу без очереди. Чей-то запах, чей-то пот. Свет мигает так, что глаза режет. Идеально.

Бар. Водка. Текила. Потом ещё. И ещё. Таблетка под языком — без названия, без раздумий. Главное — чтобы снесло башню вместе с чувствами.

Туалет. Пошлые стоны. Чьи-то руки на моей шее. Кто-то целует, а я даже не смотрю, кто. Мне всё равно. Я не здесь.

Басы долбят в грудную клетку, будто пытаются заменить сердце. Танцпол плывёт. Я падаю в музыку, как в омут. Внутри только глухое: "Они живут. Они любят. А я — нет."

Выхожу на улицу. Меня рвет. Холодно.

Открываю телефон. Туплю в экран. Пишу: «Ненавижу тебя»

Отправляю.

Потом снова пишу. Длиннее:

«Ненавижу тебя. Всей душой, каждым костным швом, каждой царапиной, которую ты когда-то оставил. Ненавижу, потому что люблю, потому что не могу дышать, потому что ты всё ещё во мне — даже сейчас. Даже после всего. Даже когда рядом кто-то другой».

Не отправляю. Потому что это правда. Потому что слишком правда.

Потому что если он прочитает — поймёт. А мне уже нельзя, чтобы он знал. И я просто удаляю всю переписку.

И остаюсь один.