Глава 55: Подожги

Она стояла в тусклом свете сцены, освещённая единственным софитом, как актриса на финальном поклоне. Только на этот раз — пьесу писала она. И он был единственным зрителем.

Ева подошла, взгляд прямой, дыхание горячее, напряжённое.

— Значит ты любишь игры? — прошептала, с лёгкой усмешкой.

Она отступила, будто раскрывая перед ним сцену. Пальцы потянулись к молнии на комбинезоне. Движения — медленные, преднамеренные. В тишине театра звук расстёгивающейся молнии стал почти неприличным.

Он не двигался. Лёгкое напряжение в челюсти. Вены на шее. Но в его глазах — голод. Обнажённый. Живой.

Пуговица. Ещё одна. Падение ткани. Она стояла босиком на сцене, обнажённая, как правда. Кожа — в бледном свечении. Волосы спадали на плечи.

— Возьми, — сказала тихо. — Сколько сможешь. Ты же хочешь.

Он знал: она играет. Дала власть — чтобы отобрать. И всё же шагнул вперёд.

Подошёл близко. Но не коснулся. Только смотрел.

— Не трогаешь? — голос Евы стал ниже. — Или боишься, что не сможешь остановиться?

Она взяла его ладонь. Прижала к себе. Медленно провела по своему телу. Его пальцы дрожали. Её — нет.

— Ты ведь сам учил меня, — прошептала у его уха. — Я умею играть как ты.

Он сдерживался. До последней черты. Ее пальцы скользнули по его запястью, по предплечью. Пока она не потянулась к его ремню.

— Ты не понимаешь, — выдохнул он. — Ты играешь со спичками, стоя по колено в бензине.

Она усмехнулась. Её губы почти коснулись его уха:

— Тогда подожги.

И он сорвался.

Схватил её за запястье. Резко. Жёстко. Уверенно.

— Нет, — сказал он. — Хватит. Хочешь власти? Контроля? Я покажу, как это выглядит.

Он уложил её на софу, прижал руки к подлокотникам. Она пыталась сопротивляться — взглядом, телом. Он не дал.

Когда он вошёл, её голос сорвался: — Ник...

Он касался её так, будто читал по коже. Вёл к краю. Удерживал. Она выгибалась, просила — а он останавливал.

Он провёл пальцем по её губам. — Ты же играла. Что случилось?

Он двигался жёстко, уверенно. Ровно настолько, чтобы каждый её вдох превращался в мольбу. Он отступал за секунду до того, как её тело готово было сорваться в пике.

— Всё, что ты умеешь, — прошептал он, — ты умеешь от меня. Никогда не пытайся взять надо мной верх.

Только когда её дыхание стало хриплым, а губы раскрылись от напряжения, он поцеловал её. Глубоко. До боли. Она сдалась. Уже не играла.

Её ногти впились в его плечи. Её всхлип прорезал тишину. Он смотрел, как она сгорает под ним.

И понял — проиграл. Потому что нуждался.

Когда она выгнулась, выгрызая воздух, он прижался к ней и прошептал: — Теперь ты моя. Совсем.

Она положила голову ему на грудь. Дрожала. Он чувствовал, как её талия сжимается под его пальцами.

И его накрыло. Не просто удовольствие. Что-то звериное.

Глубоко внутри застонал не мужчина — хищник. Присвоивший. Победивший. И сломленный её принятием.

Он сжал её крепче, вдохнул её запах, зажмурился, едва не сорвавшись на рычание.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? — хрипло.

— За то, что тебе не всё равно. За то, что держишь.

Он усмехнулся устало. Но тепло. — Ты мне нравишься такой.

Она положила ладонь на его грудь.

Сегодня Ева получила то, что хотела и ей стало все равно, кто он.

За ним она пойдет до конца. Он смотрел на неё долго. И она его пугала.

Пугала тем, как легко могла принять его тьму. Всего — вместе с демонами.

Он никогда не встречал такой готовности упасть. Утонуть. Сгореть. В ней пульсировала страсть.

Она не боялась. Шла в его тьму, как в танец. Смеясь. Обнажённая.

И он понимал: если не остановит это, она сожжёт себя. И сожжёт его.

Он наклонился, сказал глухо: — Не прощай меня за это.

Она встретила его взгляд. Без страха. — Никогда.