Глава 29

— "Все наши действия имеют свои последствия, но ничего с этим не поделать."

•Elena Gilbert

~~~\

Жить с Чон Чонгуком  под одной крышей — это словно сидеть на пороховой бочке, фитиль которой вспыхивает от одного неудачно брошенного слова. Это битье посуды по вечерам, бесконечные споры из-за незначительных мелочей, громкие крики и скандалы на ровном месте. Делить с ним квартиру — это значит ждать его по ночам, вздрагивая от малейшего шороха, мучаясь в страхе за него, бороться с ним за одеяло, слушать его недовольное бурчание, терпеть нравоучения, давиться сигаретным дымом, насквозь пропитавшим стены.

Его, не привыкшего к чужому присутствию, раздражало буквально все: разбросанные вещи Лалисы, которые он пару раз выбрасывал в окно, не отыскав свои ключи или кофту, косметика, которой она заставила все свободные полки, её волосы в сливе душевой кабины, привычка оставлять дверцы и ящики открытыми.

Манобан не умела и не любила убираться, за неё это всегда делала горничная — Чонгук ненавидел бардак. Она предпочитала сопливые драмы — он кровавые боевики и ужастики, при просмотре которых бросало в дрожь. Она привыкла просыпаться рано — он с трудом открывал глаза после третьего будильника. Она всегда болтала перед сном, утомляя его ещё больше — он многозначительно молчал. И так во всем. Казалось, в этой вселенной не существовало точек соприкосновения, и их маленький мир, обрамлённый стенами этой квартиры, постоянно полыхал пожаром взаимных претензий.

Лиса сбилась со счета, сколько раз за прошедшие две недели порывалась сбежать. Она громко хлопала входной дверью, предварительно облачившись в самое короткое платье, только чтобы окончательного его взбесить, и уезжала в город, полная уверенности, что больше не вернётся в этот ад, с дьяволом на кожаном троне. Но, побродив по ночному городу среди сверкающих роскошью магазинов, стерев в кровь ноги, она возвращалась обратно. Чонгук старательно делал вид, что его мало волнует её отсутствие, но, каждый раз скидывая туфли в коридоре, она видела в его тёмных глазах облегчение. Только после её возвращения он снимал куртку и ложился в кровать, сохраняя напряженное молчание, а Лиса устраивалась рядом, обиженно от него отвернувшись. Порой молчание затягивалось, и Манобан не могла уснуть, пока он не сдавался и не обнимал её со спины. Небрежно закинутую на талию руку сложно было назвать объятием, а тем более извинением, но для Лисы это многое значило — он остыл и временно объявил перемирие, которое, по традиции, заканчивалось новой войной по утру.

Иногда их охватывала животная страсть, подогретая бурным скандалом, и тогда Чонгук сполна вымещал свою злость, оставляя на её теле пунцовые метки– на полу, на столе, на кровати или в душе. И она не умела сопротивляться. Злость сгорала мимолётной вспышкой, как только его губы находили её в требовательном поцелуе, безвозвратно вовлекая в это безумие, без которого жизнь больше не казалась полноценной.

В очередной раз следуя устоявшемуся правилу и выслушав гневную триаду по поводу долгих сборов, Лалиса закрылась в ванной, как делала это обычно, когда терпение обоих сводилось к опасному минимуму. Она стояла у зеркала, уперев руки в бортик раковины, рассматривая своё отстранённое отражение и прислушиваясь к грузным шагам за дверью. Она пряталась здесь уже больше двадцати минут, отвлекаясь нанесением макияжа, мысленно осыпая Чона всеми возможными оскорблениями. В последний раз он грозился вынести дверь, обрушиваясь на неё с кулаками, но сегодня только мерил шагами комнату, дожидаясь, пока она решится выйти. Манобан намеренно не торопилась, желая окончательно прийти в себя и успокоиться.

Только когда дыхание пришло в норму, а сердце перестало колотиться о грудную клетку в бешеном ритме, она аккуратно приоткрыла дверь, чувствуя тяжёлый запах его сигарет.

— Успокоилась? — буркнул он, неотрывно следя за тем, как Лиса переодевает домашний шёлковый халат на белую блузку и строгую юбку карандаш. — Ты куда собралась?

Манобан закрыла шкаф, выдавая свою нервозность хлопком двери, присела на край кровати и задрала юбку, чтобы натянуть плотные колготки.

— Я, блять, с кем разговариваю? — процедил Чон, чиркая ножками стула по полу и медленно поднимаясь на ноги. Он толкнул стул, едва не переворачивая его, и угрожающе двинулся к девушке, свирепым взглядом требуя объяснений, но Лалиса не сдавалась — делала вид, что не замечает его присутствия. — Лучше бы тебе начать говорить.

— Или что? — не выдержала Лиса, рывком натягивая юбку обратно на колени, смотря на него холодно и равнодушно. — Снова выкинешь мои вещи в окно?

— Куда ты так вырядилась?

— А в чем проблема? Я думала, мы не обсуждаем личные дела.

— Прекрати вести себя, как конченная дура, — повысил голос Чон, раздражаясь все больше с каждой её наглой, издевательской ухмылкой, адресованной ему.

Лиса закатила глаза, поправила рукава полупрозрачной блузки и направилась в коридор, обходя парня, словно неодушевлённый предмет мебели.

— Началось, — обречённо протянула она, успев сделать лишь пару шагов до того, как Чонгук схватил её за руку, плотным кольцом смыкая пальцы на тонком запястье, разворачивая к себе лицом.

— Не отворачивайся от меня, когда я с тобой разговариваю, — грозно прогремел Чон, сверкнув  глазами. Неизменный образ жестокого короля больше не пугал Манобан  — за две недели она научилась различать грани его злости, и знала или просто чувствовала, что для неё он не опасен.

— Чего ты хочешь? — устало вздохнув, спросила Лиса.

— Ты второй день не ходишь в школу, где ты…

— А где ты пропадаешь ночами? — нашлась Манобан, вырывая свою руку из его ослабевшей хватки.

Чонгук нахмурился, как всегда не собираясь посвящать девушку в свои дела. Она сверлила его требовательным взглядом, но его лицо оставалось непроницаемым, а в глазах плескалось смятение, словно он обдумывал её слова. Промолчал.

— Я так и думала. Хочешь знать, куда я иду? — фальшиво весёлым тоном спросила Лиса, допивая свой остывший кофе, а затем набрасывая тёплое шерстяное пальто на плечи. — Я ищу работу, ясно? Мне не на что жить. Я не могу себе позволить даже сраный автобус до центра.

— Почему не сказала?

— Зачем? — взорвалась Манобан. Нервы по тонкой струнке лопались одна за другой, не выдерживая постоянных ссор, терзаний по поводу своего положения и таких резкий изменений, что обрушились на неё цунами, снося с ног, лишая равновесия. — Чтобы ты дал мне денег? Чтобы окончательно меня привязал? Господи, я и так задыхаюсь. Ты меня разрушаешь и наслаждаешься этим, чертов садист! — грубые слова вырывались из груди, и Лису более не хватало сил подавить этот поток горечи. — Я больше так не могу, — она быстро надела высокие сапоги на плоской подошве, зная, что не выдержит долгой ходьбы на каблуках. — Это должно закончиться.

— Хочешь уйти от меня? — возмутился Чонгук.

— Да, хочу, — выкрикнула Лалиса, выпрямляясь и смотря ему прямо в глаза, чувствуя, что лёгким не хватает кислорода от мучительной обиды. — Каждый день хочу. Тебе не нужно все это. Тебе лучше одному.

— Ты не можешь знать, как мне лучше, — возразил Чон, словно выдавливая из себя каждое слово. Он понизил тон, не двигаясь с места, предвидя, что сделай хоть шаг ей навстречу, она тут же сбежит.

— Знаю. И знаю, что больше не выдержу подобного отношения. Ты постоянно исчезаешь, и я даже боюсь представить сколько баб у тебя было за все те ночи, что тебя не было дома. — Лиса поморщилась, вновь вспоминая лицо брюнетки, которую застала в его постели.

— Ни одной, — уверенно ответил Чон.

— Я не верю.

— А я не собираюсь тебе нихуя доказывать, — услышав до тошноты знакомый протест, Лиса поджала губы, силясь не расплакаться, схватила свою сумочку и открыла входную дверь.

— Вот и поговорили, — бросила напоследок Манобан.

— Отлично!

Она громко захлопнула дверь, облегченно выдыхая, часто моргая, чтобы от скопившихся слез не потекла тушь.

Лалиса, не знавшая счета деньгам, не слышавшая отказа, и представить не могла, что будет скитаться по дорогим магазинам, где ещё недавно вокруг неё кружили услужливые консультанты, и проситься на место рядом с ними. В особенно люксовых её посылали сразу — никому не нужна школьница без опыта, зато с высокими запросами на условия. А там, где готовы были рассмотреть её кандидатуру, предлагали ничтожно низкую оплату, и она, с гордо поднятой головой, двигалась дальше, с каждым магазином теряя надежду найти что-нибудь достойное.

В парочке клубов, куда она пыталась устроиться администратором, где пренебрегали правилами, ей предложили место на шесте, но одна мысль об этом заставляла Манобан морщиться от отвращения. Совсем иначе она представляла своё будущее, но все мечты посыпались прахом с того момента, как она узнала о романе отца с лучшей подругой.

Иногда, в минуты отчаяния, она думала о том, чтобы просто вернуться домой. Закрыться в своей комнате, вновь ощутить вкус богатства, забыть, закрыть глаза на правду. Такова плата за миллионы на платиновых картах, и люди, родившиеся с короной на голове, научились мириться с полным отсутствием морали в действиях родителей и друзей. И Лиса мирилась. Долгие годы она усердно отворачивалась от правды, но она все-таки настигла её на повороте, стоило только остановиться на одно мгновение, и забыть об этом было слишком тяжело.

Доехав на старом автобусе до центра, она вышла у знакомого кафе, обдумывая возможные варианты, которых осталось немного — официантка или уборщица? Взглянув на большую блестящую вывеску, Лалиса замялась. Ноги словно сами отказывались идти, а глаза наполнялись слезами от осознания, что до падения на самое дно остался лишь шаг. Она неуверенно шагнула к двери, но отпрянула, когда из кафе вышел бородатый мужчина, бросая на хрупкую девушку пустой взгляд. Она пропустила его, отходя к панорамному окну, сквозь которое было видно, как девушки в красно-белой форме снуют между столов, обслуживая клиентов с вымученной улыбкой. Одна из девушек споткнулась на скользком полу и выронила поднос, обливая посетителя кофе из кружки. Мужчина возмущённо развёл руки, беззвучно распаляясь в обвинениях, заставляя несчастную официантку испуганно сжаться и виновато опустить глаза.

Лалиса скривилась, представляя себя на её месте — измученную, затравленную, пропахшую жареной картошкой фри. Она быстро развернулась и пошла прочь, в противоположную сторону, автоматически отметая два последних варианта. Дорогие автомобили, люди в шикарных костюмах, буквально пропитанные роскошью, жутко раздражали, и Манобан казалось, что каждый из этих мужчин и женщин тихо насмехаются над ней. Хотелось поскорее сбежать обратно к Чонгуку, ставшему теперь для неё родным домом, только бы не чувствовать себя такой жалкой. Достаточно этих прогулок среди богачей, этого притворства в магазинах одежды, куда она заходила и делала вид, что все ещё может позволить себе блузку от кутюр.

— Лалиса? — вдруг услышала она за спиной, в потоке своих злостных мыслей не заметив светловолосую женщину в ярком пальто, цвета фуксии.

— Мама? — удивилась Лиса, всматриваясь в бледное лицо матери, чувствуя странное облегчение и мимолетный порыв её обнять, который потух, как только Лили звякнула бутылками в плотном пакете.

Женщина была похожа на стремительно стареющую куклу, которая усиленно пыталась скрыть косметикой возрастные морщины, синяки под глазами и желтеющую кожу. Казалось, что за те полтора месяца, что Лалиса не жила дома, мама постарела лет на пять, и уже никакие дорогие косметические процедуры не помогали спрятать последствия алкоголизма.

Лили прищурилась, меряя дочь оценивающим, но холодным взглядом, усиленно изображая трезвость.

— Ладно, я пойду, — буркнула Лиса, не дождавшись от матери ничего, кроме лихорадочного взгляда.

— Подожди, — возразила женщина, хватая девушку за локоть, поджимая губы и мелко вздрагивая. — Зайдём в кафе? Хоть расскажешь, как у тебя дела.

— Нет, — на выдохе отказалась Манобан, изображая уверенность, которую не чувствовала. — Мне пора.

— Всего на чашку кофе. Прошу, — настаивала Лили, болезненно улыбаясь, пугая девушку своей бледностью. — Здесь отличный кофе, — она кивнула в сторону красной двери, слегка подталкивая дочь вперёд, и Лиса сдалась.

— Хорошо. На одну чашку. И ты не пьёшь, — строго выдвинула условие Лалиса, на что Лили согласно кивнула.

Продолжение следует...