Птицы

Джеральдина Джемма Мэй вышла на крыльцо и замахнулась метлой, прогоняя птиц. Бессмысленно — вороны облюбовали старый дом, точно крону обветшавшего дуба. Если задуматься как следует, дом в самом деле имел с дубом больше общего, чем с поместьем — но именно поместьем и являлся. Родовым поместьем семейства Гарденс-Мэй, и Джеральдина Джемма оставалась единственной наследницей. Джеральдина Джемма Мэй убила своих престарелых дядюшку и тетушку, провернула нехитрую сделку вместе со своим юристом Лютером Терном, и поселилась в доставшемся ей доме, получив некоторое количество акций, золотых слитков и цифр на банковском счете. Не о таком наследстве она мечтала! Терн, конечно, тут же испарился со своей долей за океан, оставив Джеральдину Джемму самой собирать разбросанные ей камни.Она-то думала, что поместье, о котором без конца твердили дядя Эдвард и тетушка Мирра, это в самом деле большой, красивый особняк, построенный при королеве Елизавете, полный загадок и тайн. Но покосившийся дом посреди леса с разбитыми окнами и щербатым полом разочаровал ее.Стоило стараться. А еще — вороны.

На улице стоял оглушающе холодный октябрь. Джеральдина Джемма Мэй была девушкой холодного трезвого рассудка, и не верила ни в призраков, ни в фей, ни в родовые проклятия, но чем дольше она жила в дубовой роще, тем страшнее ей становилось. Птицы прилетали каждый день, облепляя крыльцо и крышу. Она прогоняла их, но они возвращались снова, снова и снова. Джеральдина Джемма любила птиц — думала, что любила, пока не столкнулась лицом к лицу с черными немигающими бусинами вороньих глаз, неотрывно следящими за ней. Эти глаза настолько потрясли ее, что она спорола черный бисер с повседневного платья — лишь бы ничто не напоминало о них. Хотя бы пока она находится дома.

Дом постепенно оживал. Джеральдина Джемма привезла из города светлые занавески, салфетки, чехлы для стульев и кружевные скатерти. Весь дом освещали свечи — газовое освещение провести было невозможно. Заодно во время визитов в Лондон Джеральдина Джемма убедилась, что ее никто не разыскивает, и все проглотили наживку — двух стариков сгубила старость, ничего нового и интересного, а сама Джеральдина Джемма так старательно рыдала на похоронах, что ее приводили в чувство нашатырем. Все было бы хорошо — если бы не вороны.

Джеральдина Джемма Мэй не могла совсем не выходить из дома. Все-таки она жила в приятной дубовой роще, рдяной от облетевших листьев, и не отказалась бы гулять подольше каждый день, проводя время за чтением или упражняясь в живописи. Она даже рада была уединению и постепенно начинала видеть приятное в доставшемся ей доме. Вороны не давали этому чувству перерасти в наслаждение.

Чем ближе становился Самайн, тем тревожнее жила Джеральдина Джемма. Хотя казалось бы — нет причины для тревоги. Лютер Терн, единственный свидетель истины, покоряет Америку и наверняка уже женится на какой-нибудь красотке, а больше не было никого, кто мог бы явиться под порог Джеральдины Джеммы и в чем-то ее обвинить. Но тревога росла, а в доме с каждым днем прибавлялось вещей, владельцами которых являлась отнюдь не новоявленная хозяйка.

В один из дней Джеральдина Джемма проснулась от боя тяжелых напольных часов — семейной реликвии дядюшки Эдварда. Конечно, она избавилась от них в первый же день — и теперь с удивлением наблюдала посреди гостиной. И как она раньше не замечала, как резные узоры складываются в силуэт раскинутых птичьих крыл? На следующий день за обеденным столом оказалась Джульетта — фарфоровая кукла, жемчужина почившей в бозе коллекции сумасшедшей тетушки Мирры. Глаза у куклы были похожи на черные бусинки, и неотрывно смотрели прямо в душу. Часы Джеральдина Джемма остановила силой, найдя ключ прямо в замке, а куклу запихнула в платяной шкаф, не особенно заботясь о сохранности платья.

На следующий день Джеральдина Джемма проснулась, задыхаясь от вороньих перьев, прорвавших подушку изнутри.

Джеральдина Джемма разозлилась. Не для того так долго она вынашивала план идеального убийства, чтобы какие-то мстительные призраки отравили ей радость победы! Неужели не ясно, что они это заслужили? Дядюшка Эдвард с детства внушал Джеральдине Джемме что она толстая и некрасивая, и не заслуживает ни удачи, ни счастья! А тетушка Мирра пыталась сделать из нее еще одну фарфоровую куклу. И куда это годится? Она ведь все сделала наилучшим образом. Они умерли тихо, во сне, без боли и страданий — а ведь она хотела, чтобы они пострадали! Но сжалилась! Она так милосердно поступила с ними, принесла возмездие в фарфоровых чайных чашках! Неблагодарные, они снова не оценили широту ее души.

На следующее утро две фарфоровые чашки обнаружились на столе. Рядом с ними чинно бродила по столу ворона. Джеральдина Джемма, разъярившись, сорвала с себя чепчик и выгнала наглую птицу за дверь. Чашки же убрала в посудный шкаф и забыла о них, погруженная в осенние пейзажи на холсте, до самой ночи. Живопись удавалась ей с каждым днем все лучше. Джеральдина Джемма решила, что, когда страсти улягутся, она обязательно заставит Джонатана устроить ей персональную выставку где-нибудь в Тейт. Денег на счету ей теперь хватало.

На следующее утро чашки обнаружились возле ее кровати, а птицы облепили всю спинку. В конце октября вернулась совсем не осенняя жара, и Джеральдина Джемма спала в открытыми окнами, но решила оставить эту привычку — гадкие птицы не только встревожили ее утренний сон, но и основательно изгадили мебель.

Джеральдина Джемма, бесконечно злясь на дядюшку и тетушку, которые не могут спокойно лежать в земле в недешевых гробах, бросила все силы на живопись. Она рисовала каждый день, как проклятая, стремясь запечатлеть каждый миг увядающей осени, и старательно не замечала, что кукла сидит на крышке рояля, часы бьют в пять утра и одиннадцать вечера, а чашки, наполненные бергамотовым чаем с молоком преследуют ее на крыльце, в ванной и даже в глубине дубовой рощи.

Джонатан приехал в последний день октября. Оставил у двери элегантную трость, повесил пальто и шляпу на вешалку, и проследовал в дом, в ту его часть, которую Джеральдина Джемма отвела под мастерскую.

— Ты слишком навязчива, — безапелляционно заявил он. — Твоих писем слишком много. Я решил, что если приеду и взгляну на твои пейзажи, ты ненадолго оставишь меня в покое. Учти — это условие, которое я ставлю, чтобы ты дальше могла со мной работать!

Джеральдина Джемма кивнула, счастливо пожирая его глазами. Пусть со стороны Джонатан мог казаться холодным и неприступным, такой деловой и погруженный в решения тысячи проблем сразу, в глубине души он был нежным и заботливым, и ни в чем не мог ей отказать. Она всегда это знала, и была рада убедиться вновь.

— Показывай свои пейзажи, — распорядился Джонатан, поправляя перчатки.

Джеральдина Джемма поспешила показать ему результаты своих ежедневных многочасовых трудов, отворачивая картины от стены одна за одной. Выражение лица Джонатана удивило ее — от легкого недоумения до явного ужаса и отвращения. Отчего? От вида листвы?

— Джемма, что это? — дрожащим голосом спросил Джонатан. — Ты должна их сжечь?— Что? Сжечь мои пейзажи? — ошалело спросила Джеральдина Джемма, и тогда Джонатан взял ее за локоть и привлек к себе, заставляя посмотреть на полотна с его стороны.

Джемма смотрела — на холсты, исчерканнные черным и алым, на птичье лицо фарфоровой куклы, на скол на разбитой чашке, на летящую стрелку часов по расплывшемуся циферблату, на сотни старческих лиц, смотрящих с каждого холста, и в голове у нее раздавался бой часов и шелест птичьих крыл.

Она быстро вышла на улицу и увидела, как птичья стая кружит над домом. Огромная птичья стая — и вся она складывалась в портрет пожилого джентльмена в пенсне, а потом — в лицо милой старушки. Птицы спускались все ниже и ниже, окружая дом, садились на оконные рамы, на трубу, на крышу, на перила, на крыльцо...

Джеральдина Джемма вернулась в дом.

— У тебя ворона в волосах, — сказал Джонатан, глядя на нее с растущим ужасом.— Я знаю, — улыбнулась Джеральдина Джемма. — Давай выпьем чаю. Видишь? Чай уже налит, и чашки нас ждут.