Глава 62. Не знаю ответы.

Год спустя

Ясмина

Все случилось так спонтанно и быстро.

Я сидела у окна, глядя на то, как дождь медленно стекает по стеклу, уныло барабанит по крыше и приносит с собой терпкий, дождливый аромат. Глубокий вздох обжег грудь невыносимой болью – стоило лишь подумать, какой сегодня день. Одиночество и тоска сдавили сердце. Меньше всего на свете хотелось ворошить воспоминания об отце: о его лучистой улыбке, легких поцелуях в лоб, нежных прозвищах "доченька", "красавица". Год без него, и сегодня эта потеря ощущается с особой, мучительной остротой. Сколько бы я ни убеждала себя, что времени прошло достаточно, чтобы приглушить эту боль, она вновь оживает, нанося сердцу сокрушительные раны.

Сейчас, сидя у окна, под ласковым прикосновением прохладного ветра и приглушенным шепотом дождя, я отчетливо понимаю, что в тот злополучный день потеряла не только отца, но и свою лучшую подругу, молочную сестру, одноклассницу.

Слезы, как и тогда, хлынули из глаз. Боль нарастала. В груди стало нестерпимо тесно, и, не раздумывая, я потянулась к шкафчику за ингалятором.

Не знаю, что стало причиной – стресс или перемена климата, но вскоре у меня развилась бронхиальная астма, особенно лютовавшая ранним утром и поздним вечером. Всего пару месяцев назад врач поставил этот диагноз и прописал аэрозольный ингалятор, чтобы хоть немного унять этот удушающий кашель.

Сделав пару вдохов, я немного успокоилась и поднялась, намереваясь узнать, как там остальные. На кухне я застала Маркуса, сосредоточенно чистившего морковь. Больше всего меня трогало то, что он не остался во Франции, а последовал за нами, признаваясь, что безмерно благодарен дяде Хасану за тепло и заботу, за то, что тот принял его как родного сына. Он поклялся всегда быть рядом с нашей семьей, помогать в бедах и тревогах. К тому же у него не было семьи, кроме нашей, которая приютила его как родного. Так мы вместе покинули родную провинцию во Франции и переехали в Нидерланды. А точнее, в самый край Амстердама, где тишина и спокойствие почти не нарушаются суетой большого города.

— Что делаешь? — спросила я, заставив погруженного в свои мысли Маркуса вздрогнуть.

— Морковку чищу, — ответил он с улыбкой.

— Зачем? — усмехнулась я, опираясь на дверной косяк и терпеливо ожидая объяснений. — На часах пять утра, зачем тебе морковь?

Маркус отложил овощечистку и повернулся ко мне всем корпусом:

— Если честно, перспектива чистить морковь в пять утра меня не сильно радует, но у меня нет выбора.

Я тихонько усмехнулась, забавляясь этой ситуацией и его невозмутимым видом с едва заметной ноткой возмущения.

— Закир сказал, что собирается сварить любимый чечевичный суп дяди Хасана.

Улыбка тут же сползла с моего лица, сменившись грустной тоской, пропитавшей все вокруг, словно этот дождливый день.

— Ты не обязан потакать капризам Закира. Пусть сам чистит морковь.

— У нас с ним уговор, и я не могу его нарушить, — виновато улыбнулся Маркус. Когда я уже хотела спросить, о чем уговор, позади меня послышались голоса. Это были Абдулла и Микаил.

— О чем болтаете? — тут же встрял в разговор Микаил, строго посмотрев на меня, и молча отчитывая.

Мне захотелось закатить глаза, но я сдержалась, понимая, что он прав.

— Я спрашивала, почему Маркус уже несколько месяцев прислуживает Закиру.

— А на прошлой неделе он купил своему любимому шурину два шоколадных мороженых, — сонно добавил Абдулла, усаживаясь за стол.

— Мы просто сдружились, — непринужденно пожал плечами Маркус.

Я подозрительно прищурилась, ощущая неладное. Маркус что-то скрывал, это точно. Но меня вырвали из раздумий: Микаил заторопился, напомнив, что они опаздывают на работу. В мгновение ока троица исчезла за дверью. Маркус бросил мимолетный, полный какой-то странной тревоги взгляд, словно хотел что-то сказать, но не решался. Хотелось крикнуть, остановить, вытрясти из него правду, но я лишь обреченно вздохнула, отложив допрос до лучших времен.

Они втроем занимаются рынком акций. Абдулла быстро влился в это направление, а Маркус до сих пор пытается разобраться во всем. Да ему и волноваться-то особо не о чем, ведь он сдает в аренду тот самый дом, который восстановил отец во Франции... Благодаря этому мы накопили достаточно средств и скоро... совсем скоро сыграем свадьбу. Через год, не больше. Я не хотела праздновать и устраивать свадьбу без отца, но, как бы я упрямой ни была, я знала, что папа хотел бы этого больше всего. Именно по этой причине я согласилась сыграть свадьбу так скоро. Просто потому что это было последнее желание папы...

Размышляя об этом, я добралась до комнаты мамы, где она проводила первые дни после приезда сюда. Сейчас она больше не смотрит в пустоту, будто не мама сидит, а ее тень. Медленно, но верно она привыкает ко всему новому.

К слову, от депрессии маму исцелил Микаил. Он откровенно рассказал о своей жене и разводе, пообещав выплатить все долги. Тогда Абдулла и Маркус, не сговариваясь, включились в работу, понимая, что нужна огромная сумма, не говоря уже о расходах на проживание.

— Мам, схожу за пирожными, — сказала я.

Теперь я начала, как Лина... вернее Аделина, печь пирожные и угощать ими своих соседей и детей в день смерти отца. Раньше я не понимала, что она чувствовала, будучи осиротевшей, теперь мне и представлять не нужно... Как бы грустно ни звучало...

— Иди, а я сегодня куплю конфет и отнесу детям в больницу, — отозвалась она, наматывая шарф на голову.

Она устроилась детским врачом неподалеку от дома, так что могла добираться пешком. Но первое время всегда брала с собой Закира, словно боялась всего вокруг. Я понимала, что так ей спокойнее.

— Тогда Закир пойдет со мной, — сказала я, подходя, чтобы обнять ее.

Она притянула меня к себе, нежно поглаживая по спине, словно почувствовала, что я нуждаюсь в утешении именно сегодня.

— Все будет хорошо, — прошептала она дрожащим голосом, словно вспоминая о чем-то очень личном.

— Говоришь это чуть ли не плача, — усмехнулась я.

— Потому что я скучаю по нему, — серьезно ответила мама, не оценив моей шутки. — Мне его так не хватает. Словно оторвали часть меня.

— Я тоже по нему скучаю, — проговорила я, нежно поглаживая ее спину, стараясь сдержать ее слезы.

Она отстранилась, вытирая навернувшиеся слезы с напускным энтузиазмом, но я видела, что ей больно, так же, как и всем нам. Мы потеряли не только отца, но и семью Лины. Я потеряла лучшую подругу, с которой росла бок о бок. Я потеряла двоюродную сестру, с которой делилась всеми секретами.

Почему мир так... жесток?

Я не стала долго предаваться этим мыслям, потому что воспоминания об Аделине и ее матери вместо грусти рождали во мне вулкан ярости, сметая все прежние сопливые эмоции. Мне было досадно, что в тот день я не выгнала их из дома собственноручно. Не взяла и не вышвырнула вон, позволив им спокойно, без малейшего сожаления, покинуть стены отцовского дома после того, как они очернили его память в присутствии стольких людей.

Глубоко вздохнув, чтобы не допустить нового приступа, я начала собираться в магазин. Так и не найдя Закира, я одиноко вышла на улицу после летнего ливня, и зашагала по знакомым тротуарам и улицам в направлении любимой кондитерской, где собиралась купить сладости, чтобы раздать их соседям и детям. Просто так, чтобы сделать мир чуточку лучше в этот день. Не как дань традиции или что-то в этом роде. Мне нравится думать, что, творя добро, я могу раскрасить этот мрачный день в более светлые оттенки.

Стряхнув последние капли дождя с бордового платка, я зашла внутрь кондитерской, почувствовав приятный аромат выпечки. Торты, пироги, булочки, те самые с корицей, которые мы с Линой отламывали и ели в школьном дворе, глядя на суетливый мир.

Улыбка тронула мои губы, но тут же угасла, опаленная воспоминаниями. Главная причина нашего переезда, причина, по которой я так настойчиво убеждала всех, была проста: я не хотела видеть Лину. Я боялась, что прощу их прежде, чем она и ее мать заслужат этого.

Встряхнув головой, я побрела вдоль витрин, разглядывая аппетитные печенья и пирожные. Мой выбор пал на пирожные с малиновой начинкой – местный хит. Наш район, слава Аллаху, не знал исламофобии. Здесь жили и процветали мусульмане. Как и во Франции, все соседи были единоверцами, и за год жизни здесь я ни разу не почувствовала на себе испепеляющий взгляд, о котором можно было бы пожаловаться братьям... или Маркусу.

Купив пирожные, я довольная зашагала домой, надеясь, что улыбки и благодарность людей хотя бы на миг заглушат эту зияющую пустоту. Но я знала: лишь молитва способна залечить эту рану. Осознание того, что я могу помочь отцу своими молитвами, давало мне силы. Ведь сказано в достоверном хадисе: «Когда человек умирает, все его деяния прекращаются, за исключением трёх деяний, награда за которые не перестаёт нисходить к нему даже после смерти: непрерывная милостыня (садака джария); знания, которыми могут пользоваться люди; праведные дети, которые обращаются к Аллаху с мольбами за него».

Раздавая пирожные, я улыбалась детям, уплетающим их за обе щеки, видела благодарность в глазах соседей, принимающих угощения как нечто большее, чем просто сладость. Но был один дом... Сколько бы я ни стучалась, что бы ни предлагала, какими бы теплыми словами ни обращалась, старушка всегда встречала меня грубостью, осыпала оскорблениями и захлопывала дверь перед самым носом, оставляя меня униженной и оскорбленной. К ней я решила не идти, предвидя неизменную реакцию: презрение и злобу. И дело было не в моей вере, а в ее неприязни к людям. Говорили, она целыми днями общается лишь со своими домашними питомцами.

Одарив последних соседей, я повернула домой, пытаясь убедить себя, что не иду к той зловредной старухе лишь потому, что она злая. Да, именно так. Я чувствовала укол вины, что обделяю ее, но разве она сама не виновата? Я бы с радостью отнесла ей целую коробку пирожных, если бы она не смотрела на меня, как на уличную грязь у своего порога.

С этими оправданиями я шла вперед, но уверенность таяла, когда я представляла, что бы сказал отец, будь он жив. Он бы напомнил, что, несмотря ни на что, нужно творить добро справедливо, дабы не держать ответ перед Аллахом.

Эта мысль и остановила меня. Глубокий вдох. Желание спрятаться от противоречивых чувств было велико, но я резко развернулась и с решимостью в сердце зашагала к тому самому дому, моля Аллаха, чтобы лицо старушки не выражало смертельную ненависть.

Достигнув лужайки перед домом, я направилась к крыльцу и поднялась по ступеням. Деревянные половицы жалобно заскрипели. Собравшись с духом и сжимая коробку с пирожными, я постучала. Тишина.

Я постучала снова – снова тишина. Поджав губы и уже собираясь постучать в третий раз, я вдруг услышала, как дверь с грохотом распахнулась, словно кто-то в ярости дернул ее на себя.

Передо мной стояла старушка. Сгорбленная, но крепкая, вопреки возрасту. Если бы не хмурое выражение лица, то ей можно было бы дать лет пятьдесят, но этот взгляд добавлял ей, казалось, еще сорок лет. Глубокие морщины пролегли по иссохшему лицу, седые волосы тускло блестели в полумраке, а кожа хранила на себе печать времени.

Забыв о её колких словах при первой встрече, о её испепеляющем взгляде, я улыбнулась. Изо всех сил постаралась, чтобы эта улыбка была искренней и естественной.

Протянула ей коробку с пирожными и произнесла доброжелательно:

— Пожалуйста, примите это от нашей семьи. Это малиновые пирожные...

— Мне ничего не нужно от тебя, мелкая дрянь.

Я закусила губу, чтобы сдержать гнев, рвавшийся наружу. Это её "мелкая дрянь" выкорчевывало из меня остатки спокойствия и доброжелательности. Не медля ни секунды, я с сарказмом выпалила:

— Спасибо за гостеприимство... старая дрянь.

Я ушла, развернулась под её уничтожающим взглядом и, словно преследуемая кошмаром, быстрыми шагами направилась домой, все еще пылая от гнева и обиды.

Как же мне не хватает отца, чтобы просто спросить его совета в таких ситуациях. Отвечать добром на зло или злом на зло?

Что мне делать? Я совершенно потеряна и опустошена без него...Год спустя.