Айдахо

Чтоб идти дальше выверни душу.Город разрушен. Город бездушен. Я молюсь Богу, чтобы стать лучше.

В машине стояла тишина. По радио вещали об очередном движении за экологию. «Чикаго против пластмассовых трубочек».

Подобные лозунги появлялись по несколько раз на дню, а с ними и новые компании, ответственные за социальные движения. Американцы как по щелчку становились посредниками общественных манипуляций.  Не говоря уже о том, что большинство из них созданы властью, чтобы сместить того или иного политика. Есть ли у них результат? Хотя правильнее задать вопрос: будет ли у них когда-то результат? Сегодня мы не сосем из пластиковых трубочек — это пагубно влияет на экологию, но завтра, на улице, мы используем дымовые шашки, оружие — так мы сможем донести нашу правду до государства. Станет ли жизнь темнокожих хотя бы чуточку лучше от митингов? Только на словах. Исчезнет ли дискриминация женщин? Нет. Изменится ли отношение к беженцам? Нет. Научит ли общество мальчиков следить за глазами и не прикрываться инстинктами? В ближайшее время — нет. Люди будут отстаивать правду, но не будут услышаны, пока всё не достигнет размера катастрофы. Революции.

Диктор продолжал убеждать слушателей. «Мы — эволюционирующее поколение. Мы должны, обязаны заботиться о природе». Они остановились у светофора. До дома Памелы оставалось несколько минут. Она хотела поговорить с ним, но язык не поворачивался, слова застряли у пищевода и не могли протолкнуться выше. Памела сглотнула, но отвратительное чувство никуда не делось. Нервы дребезжали, как камни на проезжей части от машин — мелким, еле заметным тремором. Это же элементарно — сказать. Она прижалась к спинке затылком, упираясь руками в сиденье. Знакомые дома показались в лобовом стекле. Следующий поворот, и приехали. У Мел часто билось сердце. Надо было просто пошевелить языком, открыть рот и спросить. Ничего сложного. Ничего же сложного, да? Но барьер в голове связывал по рукам и ногам прутом с гвоздями: «Я уверена, он бы сказал, если бы мог. Ты не должна спрашивать, тревожить его». Препятствие, мимо которого невозможно было пройти, затягивало в зыбучие пески тревожности. Стояло ощущение, что если бы она задала вопрос, то непременно бы произошло что-то ужасное. Будто бы всё изменилось: Маккензи бы посмотрел на неё по-другому — пренебрежительно, отец не ответил бы на звонок, Леми скривился бы, увидев её на пороге, машина вывернулась бы наизнанку и мир стерся бы в мелкую крошку. Вбитое в голову «должна» порождало страх оступиться.

Да-да всё было элементарно — просто сказать... Мел хотела впечататься головой в  бардачок, чтобы выбить сковывающие мысли прутья. Должна, не должна! Обязана! Не обязана! Она выгнулась в пояснице и прочистила горло.

— Всё нормально? — Маккензи облизал губы и покосился на неё.

Она кивнула и судорожно выдохнула. Ничего не нормально.

Мазератти остановилась у входа в дом. Памела засуетилась, желая поскорее выйти. Её душило присутствие Нэйта или душила собственная слабость и беспомощность — скорее, последнее, но она не хотела этого признавать.

Мел резко дернула ручку, но дверь оказалась заперта. Натаниэль задержал взгляд на её тонких пальцах, рвение выбраться наружу и стиснул зубы. Наверное, он принял это на свой счёт. Памела была слишком усталой, чтобы объяснять, что чувствовала. Она не могла ни набраться смелости, чтобы сказать, ни нужных слов, чтобы сформулировать.

— Если что-то понадобится — звони. В любое время. — Памела прикрыла глаза. Ей не надо было оборачиваться, чтобы увидеть его лицо. Она и так знала — расслабленное, без эмоций. Маккензи не показывал чувства, когда ему было больно. Он привык к кокону из «это моя жизнь», и «я так вырос», и «это норма». Мел стиснула зубы. Ему привили, что мужчина должен быть сильным, что рациональность и правильность мышления гораздо выше собственных чувств. Они оба варились в котле ожиданий от других.  И ей так, Господи, хотелось освободить их обоих. Чтобы кандалы, натирающие запястье столько, сколько она себя помнит, наконец упали. Чтобы она посмотрела на Нэйта и увидела открытый взгляд, доверие, спектр эмоций, а не холодную стену, на которой окровавленными пальцами выскреблено: «Не волнуйся. Я рядом», — фальшивое, нарочито уверенное и ледяное.

Памела дернулась от неожиданного щелчка. Её указательный и средний пальцы потянули ручку на себя, но остановились у конечной точки. Ветер проскользнул в машину через тонкую щель. Мел укусила нижнюю губу и содрала корку.

Нэйт не будет в порядке — осознание этого неприятно ворочалось под рёбрами. Он уже был не в порядке. Она ощущала тонкую, словно проволока, ложь, которая пробуравливало нервные окончания под кожей. Больше всего её пугало, что она не узнаёт об этом. Он ни разу за время их общения не попросил помощи, взвалив на себя происходящее и огородив Мел от «грязи». Даже поездка в Монако было обычной помощью. Скрытым волнением. В стиле Маккензи. Мел втянула воздух. Она чувствовала, как взгляд Маккензи скользил по телу плавными разводами. Он выжидал её действий. И она могла бы открыть дурацкую дверь, выпорхнуть из машины словно птичка, которую выпустили на волю, и сбежать домой, оставив Маккензи наедине с собой, наедине с его «долгом».

Нэйт был для неё опорой и защитой. Его имя первым всплывало в голове, когда она испытывала сомнения. Их общение не было симбиозом — она не была для него таким человеком. Это ранило. Потому что она не могла заставить его увидеть в ней поддержку и защиту. И самое, самое, Господи, обидное, что она и не могла ничего сделать, чтобы изменить это. Она держала пистолет трясущимися руками, когда Натаниэль закрытыми глазами мог перезарядить его. Их миры, образы жизни, взгляды отличались, но у Памелы теплилась надежда, что со временем, возможно, через многие годы, она встанет с ним плечо к плечу. Потому что у неё было самое главное — желание. Желание отдавать столько же, сколько получает.

Потребуются годы, чтобы объяснить Натаниэлю, что делиться болью и разделять ношу — это нормально. Что можно по-другому и что он достоин «по-другому». Что «привычная дерьмовая жизнь» не равно ненужность и одиночество. И что кромсать руки в кровь и бить зеркала, крушить мебель, бояться собственной злости, трястись от переизбытка отвращения к себе не равно участь и судьба. За долю секунды Памела увидела реальную картину. То, с чем Нэйт, дорогой ей Нэйт, живет, справляется, борется. От роя мыслей у Мел звенело в ушах.

Оказалось, всё лежало на поверхности. Принятие. Он может измениться, как человек, но он по-прежнему останется Натаниэлем Маккензи. Его слова будут грубыми, поступки аморальными, а строгость к себе титановой. И она должна принять это, если хочет быть с ним рядом. Не пытаться вылепить из него красивую фигурку мужчины с чистыми мыслями, добрым сердцем, потому что он вылепил себя сам. Таким, какой он есть. Почему она раньше не думала об этом? Почему не пыталась понять его по-настоящему? Она вникала в слова, но не видела, что крылось за ними.

Что-то в ней щёлкнуло вместе с замком в Мазератти. Мел поджала губы; пальцы дрожали и немели. Её словно насквозь пробило разрядом тока.

— Ты тоже... — она запнулась, перевела дыхание и продолжила: — Если что-то случится, пожалуйста... пожалуйста, позвони мне... — это была не просьба. Мольба. Она не была готова сказать всё, что чувствовала к Натаниэлю. Её трясло. Памела неуверенно протянула к нему руку и положила дрожащую, тёплую ладонь на шершавые пальцы, еле касаясь. Его губы были поджаты, скулы — напряжены. Мел слегка улыбнулась, большим пальцем поглаживая кожу. Он словно заставлял себя сидеть неподвижно. — Или... если я смогу чем-то помочь, будь то посмотреть за Тринити или перевязать тебе раны, тоже позвони. Я-я знаю, что ты можешь сам... Но ты не обязан делать всё сам.

Она подняла на него взгляд с опаской, что он неправильно воспринял её слова, расценив как жалость. Но её беспокойства не оправдались.

Натаниэль притянул её к себе, обнимая. От него пахло сигаретами, больницей и осенью. Памела прижалась носом к его плечу и вдохнула. Руки сами обвились вокруг его тела и  сжали ткань толстовки в кулак, натянув её между лопаток.

— Я не обещаю... Я не обещаю, что позвоню.

Она и рассчитывать не могла, что он пойдёт ей навстречу. Попытается пойти ей навстречу. У неё ныли мышцы спины от неудобного положения и усталости, но она не двигалась — давала Натаниэлю насытиться, успокоиться, почувствовать, что она готова дать поддержку. Несмотря ни на что, она рядом. Что бы не случилось, она на его стороне. Константа.

— Я понимаю. — Это было не привычное, защитное «понимаю» — «я буду молчать, даже если внутри меня рвёт и мечет», а настоящее — «я не буду давить, я дам тебе время. Спасибо». Мел ощутила, как на мгновение накрыло волной облегчения.

Она поднималась домой с ощущением тёплой карамели в груди. Да, это не рывок вперёд в отношениях — это маленький прогресс. Постепенный, медленный. Сверху доносились голоса, на которые она не обращала внимание, пока не распознала один из них — брата. Громкость голосов усилилась. Памела прибавила темп, перепрыгивая через две ступеньки. Что бы она сделает, если там разборки? Чем поможет? Она резко остановилась, замерла, словно суслик, и перевела дыхание. Это глупый героизм. Она достала телефон из сумки и остановила палец над кнопкой быстрого набора Нэйта. Он бы не успел далеко уехать.

— Сука! Мать твою!

Памела вздрогнула и напрягалась. Голос принадлежал не Леми, что радовало и настораживало одновременно, потому что хруст, предшествовавший его, Мел совсем не понравился. Она мотнула головой, отогнав глупые мысли... Чтобы Леми дрался? Возможно, когда-то по молодости, ради дурачества... Нет, он не был на такое способен. Леми, её неуклюжий, мягкий Леми. Ей надо было перестроиться с канала «Маккензи» на брата, потому что в голове всё сводилось к опасности, преступности.

Лестница над ней задребезжала. Мимо один за другим промчались семеро мужчин в капюшонах. И только один — с окровавленным лицом — мазанул по Памеле быстрым взглядом и отвернулся. Радар «Маккензи» аварийно пищал.

«Это странно».

Она не стала задерживаться и продолжила подниматься. На кремовых стенах — видимо, недавно перекрасили, — были брызги крови. Прямо на её этаже. Прямо у её двери. Комок подступил к горлу. Карты идеально разложились. Стена. Кровь. И лицо паренька. Памела была хороша в математике. Она оглядела площадку, сжимая телефон в руке. Несмотря на хорошую логику и идеальную «картину» — простую задачку, она всё ещё сомневалась. Хотела сомневаться.

От вида крови в животе образовался вакуум. Тошнило, но было терпимо. У неё получалось себя контролировать. Видимо, Нэйт удачно постарался, рассказывая ей «безобидные» истории с «работы» время от времени. Мел аж передернуло от воспоминаний.

— Тринити говорила, что ты интересовалась по поводу моей работы. — Маккензи достал из верхнего ящика банку с кофе и пластиковой ложкой засыпал в кофемашину. Его темно-синяя футболка реагировала на движения, образуя складки. Спортивные штаны сидели чуть ниже, чем обычно.

— Да... — Памела подливала цветы на балконе. Тринити пообещала, что подтолкнёт Нэйта к этому диалогу. Мел не хотелось выпытывать у его сестры. — Чем вы занимаетесь?

— Фармакологией. Логистикой. Коммуникациями. Если кратко.

Мел протерла зелено-белые листья влажной рукой и зашла в гостиную.

— Это абстрактно. И не даёт никакого представления.

Нэйт хмыкнул и налил себе кофе.

— Смотря, что ты хочешь именно узнать. — Он упёрся бедром о столешницу.

Нэйт смотрел на неё с мягкой насмешкой. Мел знала, что ему доставляло удовольствие наблюдать, как она ходила вокруг да около. Тринити дала ей совет «не окучивать его», потому что «так Нэйт не работает. Его это раздражает».

— Меня заботит... — она обошла столешницу и достала себе чашку, — нелегальная часть вопроса.

— Тебе не о чем волноваться, — заверил её Натаниэль и сделал глоток.

— Я понимаю. Верю. — Их глаза встретились. Натаниэль продержался пару секунд и перевёл взгляд на воду, бурлящую в электрчайнике. — Но... лучше знать, к чему готовиться.

Мел не хотела, чтобы это звучало, как неуверенность в нем, в своей безопасности. Она налила чай и развернулась, случайно отзеркалив его позу.

— Тебе понадобится что-то покрепче, чем зелёный чай, — Нэйт усмехнулся, а затем поджал губы, не представляя, с чего начать. — В принципе, по большей части наш бизнес легален. Нелегальная часть вопроса скрыта за посредниками, доходы от которых ты подсчитываешь. — Мел напряглась, но кивнула, стараясь не подавать виду. Редкость, когда можно было поймать Маккензи в настроении поговорить, — И, пожалуй, за встречами, соучастниками которых мы являемся или являлись. Вот там действительно бывает похлеще Ада, — Памела сморщилась от неприятного сравнения, вызвав смех Нэйта. —  Прости, — быстро бросил Маккензи. — Ты ни там, ни там не присутствуешь, поэтому тебе не о чем беспокоиться. Как я уже сказал.

Вроде бы, и без покрепче обошлось.

— Хорошо. Насчёт встреч... мне интересно... Почему они являются нелегальной частью? То, что я слышала от Айвана, показалось мне безобидным?..

— Во-первых, Айван не самый достоверный источник, особенно, когда он выспался. Поэтому в следующий раз спрашивай ещё у кого-то, если хочешь что-то узнать: у меня, Тринити, кого угодно. Во-вторых, в нашем понимании встречи далеки от мирных переговоров. Это обычное рубилово, на которое повесили временный ярлык «живём дружно». Кому-то выламывают пальцы, руки, смещают суставы, рвут связки, «прочищают уши», отрезают языки, — это безобидно. Можно восстановиться. Кости срастаются, вправляются, глухие и немые приспосабливаются. Вот кома или могила — это уже неприятно. — Мел ошарашенно смотрела на Маккензи, больше не сделав ни глотка. — Я не запугиваю, а предостерегаю. Ты... очень наивна и доверчива, — он говорил с непривычной для него лёгкостью.

— Что значит «прочистить ушки»?

— Я расскажу как-нибудь, сначала это перевари, — он забрал кружку из её рук, поставил её в раковину, сполоснув,  и завалился на диван.

Мел вздрогнула от воспоминаний. Из-за прочитанных книг — развитой фантазии — визуализировать слова Нэйта было очень легко. Он заменял имена, время событий, части происходящего. Для Мел это было лишь историей. И непонятно, что больше вызывало мурашки — суть или то, что Маккензи видел это собственными глазами.

Если с Маккензи она смирилась, то к Леми появились вопросы.

Она нажала на звонок. За дверью послышалось шуршание и ворчание Леми:

— Я же вас предупреждал, — прорычал Лемюель, а затем, увидев Мел на пороге, растерялся и замолчал.

— Привет. Я не вовремя? — Памела кивнула в сторону стены, намекая на объяснения. Она повела плечами, стряхивая возникшую дрожь. Наверное, она никогда не сможет воспринимать подобное спокойно.

Леми почесал затылок, бегая туда-сюда глазами. Его нижняя губа дрогнула и вернулась обратно — он подбирал слова.

— Это из бара, где я работаю. Не понравилось обслуживание.

— Так не понравилось, что пришли семеро?

— Мел...

Она выжидающе на него смотрела.

— Я... не могу объяснить.

Памела расправила плечи, поджала губы и зашла в квартиру:

— Если не можешь объяснить, то хотя бы не ври.

— Мел'и...

Памела сняла кардиган. Чувствуя, как непривычное ощущение злости, царапается под диафрагмой. Она видела в взгляде Леми извинения и не понимала, откуда они взялись, к чему относятся. Усталость, словно тесто в тёплом месте, поднималась, разрасталась, прилипая к каждой нервной клетке.

— Ты обедал? — просипела Памела.

— Да.

— Это хорошо. Это хорошо...

Она зашла в комнату, опустилась на кровать и уснула, испытывая недостаток запаха осени.                                               ***

Лилби склонила голову над документами, руками удерживая виски. Пучок перекинулся ближе ко лбу, ореол из пушка торчал во все стороны. Джеки мазанула взглядом по фотографии в старой коричневой рамке и поправила ее пальцами.

— Пора бы убрать хлам со стола, — мужчина, не церемонясь, вошёл в кабинет и подошёл к Лилби впритык. Она пропустила замечание мимо ушей — оно было не таким едким и болезненным, чтобы на него реагировать. С Рафаэлем она могла держать оборону.

— Стучись, — Джеки сверкнула глазами с расширенными зрачками. Она относилась к Рафаэлю, как и он к ней: не упуская возможности смешать с дерьмом. Он, будучи помощником Мэнсона, брал на себя чересчур многое, как считала Лилби. Вряд ли в его обязанности входило доставать, выводить и заявляться к ней, когда вздумается.

Он усмехнулся и вздёрнул подбородок, его кудряшки, доходившие до плеч в виде каре, качнулись, оголив жилистую шею. От Рафаэля веяло тяжёлым древесным парфюмом, но Джеки никак не могла отбиться от запаха гнили.

— Заняться нечем? Я могу попросить ребят подкинуть работенку. Днём раньше, днём позже, — Лилби пожала плечами и перевернула страницу договора. Она скрывала усталость, раздражение и злость под обкуренными глазами.

— Попроси ребят закончить для начала твою работу. Когда ты прекратишь играться с этими... — он обрисовал пальцем воздух, — Маккензи. Слишком долго.

Лилби игнорировала. Рафаэль задрал рукава клетчатой рубашки, оголив мускулистые предплечья. Его вены взбухли и торчали так явно, словно под кожу загнали голые ветви деревьев. Джеки внутренне сморщила лицо. Рафаэль оглядывался, пытался прикопаться к чему-то. Он подошёл к столу, оперся о него бедром и вытащил первый попавшийся листок. Лишь бы позлить ее, лишь бы напомнить ей о том, какое оно ничтожество.

— И это всё, что ты можешь предложить для нашего развития? Парочку галимых контрактов с нищими компаниями? Кто вообще эти люди? Если бы ты меньше употребляла, может быть, из тебя бы вышло что-нибудь дельное... — Он смотрел на неё так, как смотрят на травмированную лошадь, ни разу не побывавшую на скачках, — с разочарованием о потерянных деньгах, силах.

— Рафаэль, я не припоминаю, чтобы Мэнсон отдал тебе свою должность. Ты — гробовщик. Иди работай лопатой и не мешайся, — она кивнула в сторону выхода. Джеки гипнотизировала первый ящик стола — там лежал пистолет. Сколько раз ей хотелось пристрелить Рафаэля! Как он осточертел ей!

— У меня хотя бы есть место здесь. Прочное. Мое.

Лилби прекрасно поняла намёк. Она слышала это постоянно. О том, что не достойна командовать людьми, принимать решения, быть наследницей или просто быть Джеки. Только каждый, кто так думал, кто позволял себе открыть поганый рот и высказать претензии, потом оказывался на коленях и молил сохранить жизнь. Жестоко? Абсолютно нет. Рафаэль, к сожалению, был близким другом Мэнсона. Для Лилби это означало неприкосновенность.

Рафаэль давил психологически, нависал, словно молодой, сильный ящер, наткнувшийся на обед.

— Поскорее разберись с Маккензи. Мэнсон не доволен.

— А когда он был доволен? — фыркнула в ответ Лилби.

Она открыла ящик стола и посмотрела на пистолет, прокручивая желание в мельчайших подробностях. У Рафаэля была бы быстрая смерть — пуля в голову. Лилби уверена, что пристрелила бы его в вихре эмоций — молниеносно, не успев подумать.

Рафаэль уставился в телефон и бесшумно — профессионально — оставил Джеки. Работа нашла его и без вмешательства Флименно.

Лилби помассировала виски и абстрагировалась, представив деревянный дом на берегу озёра. Его вид, запах, окружение. Она ступала на скрипящие половицы, оглядывалась, рассматривала старые фотографии, покрытые пылью, которые висели на стене в виде восходящей диагонали. Шум стоял на кухне, смех доносился со второго этажа, но ни туда, ни туда Джеки не хотела заглядывать. Это было слишком больно: вспоминать, как было раньше, проводить параллели с настоящим и глушить желание застрелиться. Она ходила по дому, игнорируя его обитателей: себя, Кьянею, Лео, няню. Они были полупрозрачными, тихими, счастливыми. Джеки особо не рассматривала. Она настолько хорошо научилась не замечать, что почти не чувствовала, как эмоции сжирают её душу.

Она ступала и ступала, пока легкие не переставало обжигать.

Старый ковёр с красно-бежевыми узорами, потухший камин, выложенный кирпичами, бордовый торшер на люстре с кисточками и окна с детскими поделками на подоконниках. Это то, что Рафаэль назвал хламом, — детство. Фотографию с её детства. Она же считала это яркой звездой, целью, которая подпитывает изнутри и не даёт опускать руки. Там много любви, семьи, солнечного света.

— Мисс Флименно, на юге опять беспорядки.

Джеки сфокусировала взгляд на помощнике и кивнула. Она их не запоминала — помощники постоянно менялись, потому что дохли как собаки. У Лилби были подозрения на отца, что он специально окружал её чувством одиночества и недоверия. Такое воспитание было в духе Мэнсона.

— Дуглас?

Беспорядки на юге — ежедневная рутина.

— Окленд.

— Межнациональные?

Помощник помотал головой. Джеки бесилась, когда тянули время.

— Живее.

— Из-за вас.

Бровь девушки изогнулась — давно никто страх не терял. Она думала, что ясно объяснила свою позицию три года назад, устроив резню в районе Дуглас. Как минимум, с того времени кроме слухов ничего не было.

— Заба-авно, — протянула Джеки и выдвинула ящик.

— Мне созвать людей? — уточнил мужчина и протянул Флименно бронежилет.

— Да. Выезжаем через полтора часа.

— Это много, Мисс.

Лилби выкинула руку, всадила пулю помощнику в голову, застегнула жилет и, затянув шнурки армейских ботинок, перешагнула через труп.

— Не надо мне перечить, — вдобавок отчеканила Джеки.

Она отправила два сообщения: одно Рафаэлю, с приказом найти ей нового помощника — пояснять не требовалось, и второе Хантеру. У неё хватало, и подкрепления бы не потребовалось. Но ей нужно было проверить Хантера на верность. Она надеялась, что после стрельбы в Вудлоне, он сработает оперативно. Если же нет, придётся завтра наведаться туда снова.

Джеки поставила турку на плиту и достала из холодильника завтрак. Она не успела поесть, поэтому полтора часа — как раз.

Запах травы — мочи и сена — стоял на кухне, пока Лилби забивала косяк. В принципе, это не мешало ей работать. Наркотики, напротив, позволяли контролировать эмоции и не уменьшать численность работников. Они притупляли злость, затуманивали сознание и будто давали ей полчаса перерыва. Мол, подумай о том, какой смешной потолок, а не о том, кто тебя не хочет убить. Трава — редкое развлечение, потому что запах тошнотворный и отвратительный, Джеки не переносила. Марки были чаще. Но сегодня галлюцинации бы её отвлекали.

Она подожгла кончик и с косяком в зубах спустилась в гараж, наполненный автомобилями от ретро до новой Теслы, села в машину — Сузуки с встроенным электрическим движком —  и поехала на юг. Джеки не доверяла водителям, поэтому сама была за рулём. Всегда. К осторожности, недоверию её приучил Мэнсон. Он не предсказуем. Его настроение менялось ежесекундно, и просчитать Флименно старшего было невозможно. Лилби привыкла сидеть на таймере и не знать, сколько осталось до взрыва.

Она не могла ни на кого положиться, потому что в первую очередь настоящим лидером был Мэнсон. Любое его слово — закон, и для Джеки тоже. Поэтому речь о формировании команды, не зависимой от Мэнсона, была утопична. Дерьмо расклад.

Внедорожник вырулил на трассу. Джеки окружили ещё пятнадцать машин и минивэн Хантера. Она довольно улыбнулась и убавила звук на шипящей рации. По ней Лилби узнала, что на юге бушует около ста человек. Утихомирить их не составит труда. Легавые не совались на юг из-за большой концентрации темнокожих, латинистов, оружия и наркотиков в одном месте.

Фургон Хантера поравнялся с Лилби, и та поздоровалась кивком. Хоть один пёс не подвёл. Уже что-то. Они всё приближались к эпицентру. Как бы не хотелось обойтись по-простому, убив заговорщиков, придётся объяснять снова. На юге жили ценные люди: безжалостные, обученные и одинокие. Для них умереть за Мэнсона — подарок судьбы, повод распрощаться с никчемной жизнью.

Лилби вылезла из машины, ступила на мягкую землю с вытоптанной травой. Семеро тут же окружили её, создав живой щит. Они направили оружие в сторону длинного барака, из окон которого, как мурены из скал, торчали дула пистолетов. 

— Трÿсы, — тихо уронила Лилби. Злость смешивалась с раздражением и волнами плескалась под языком. Джеки не тянула время. Она достала из-за пояса ручную гранату, сорвала кольцо и спокойно сказала: — Сейчас рванет.

Лилби закрыла уши. Граната пролетела через невысокий железный забор и приземлилась рядом с домом, устроив фонтан из грязи на заднем дворе. Когда снова стало тихо, Джеки крикнула:

— Появилось желание поговорить? У меня ещё, — она глянула на пояс, — четыре таких.

Ответа не последовало. Джеки пожала плечами и закинула ещё одну гранату, но уже ближе. Огонь коснулся конца барака, языки пламени начали жадно заглатывать ветхи доски.

— Старший! — Один из мужчин вышел вперёд. — Приведите мне Дутого. Живым или полуживым — неважно. Людей поставьте у выходов. Если попытаются сбежать, а они попытаются, то стрелять по ногам.

— Но... Так мы ослабим оборону здесь.

Лилби удивлённо посмотрела на Старшего. Они сговорились сегодня? Решили потрепать ей нервы? Ну, ничего... Джеки было совсем не жалко патронов. Она перевела дыхание, выстрелила и снова перевела дыхание. Ни один мускул не дрогнул на лице. Лилби смотрела на шестерок холодным, острым, словно только что заточенный нож, взглядом. Пальцы ненадолго онемели из-за отдачи пистолета, а плечевой сустав неприятно хрустнул. Тело Старшего почти бесшумно упало на мягкую землю. Люди по ту сторону забора оживились, видимо, подумав, что Джеки начала обстрел, и открыли огонь, попадая в бронированные машины, которые выполняли роль баррикад.

— Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, — подытожила Лилби.

Она чувствовала, как напряжение среди подчинёнными и азарт в ней самой нарастали. Джеки не боялась смерти, как и пуль, со свистом пролетавших совсем рядом. Она велела открыть огонь и палить по фасаду.

— Старший! — крикнула Джеки. Из толпы, не колеблясь, вышел мужчина с темными соболиными бровями и знакомой лысиной. На его лице от носа до уха тянулся рубец от шрама, оставленный Мэнсоном ещё до того, как он стал главным в картеле. — О, Чёрный. — Она искренне уважала его за работу и одновременно больше всех ему не доверяла. Он был псом отца. Верным. Цепным. Домашним. Черный примкнул к картелю ещё в девяностых, когда был уличен в воровстве пяти килограмм кокаина с торгового корабля. Мэнсон убедил отца, что Чёрный будет хорошим соколом или боевиком, раз он умудрился обвести Флименно и их людей вокруг носа. Соколом он так и не стал, но боевиком, а затем лейтенантом с большим успехом. Чёрный выручал Мэнсона, получая его пули и обманывая смерть, которая никак не могла добраться до чертового папаши. Джеки дико злилась из-за этого, почему Мэнсон, а не Лео, который куда больше заслуживал жить. Джеки приподняла подбородок и одернула себя, отогнав лишние мысли. Как укокошить отца — вопрос не тридцати секунд и короткого мыслительного процесса. Иронично, что все хотят закопать её, а она — отца. Неравный бой получается, неравный... — Ты слышал, что нужно сделать?

Черный ответил кивком и посмотрел на Джеки взглядом, каким смотрел всегда: презрительным и странным. Было что-то такое в его бездне глаз, отчего Либби ёжилась и желала отвернуться, спрятаться. Она перебирала эмоции: злость, ненависть, равнодушие, — но ничего из этого не подходило под «странное». Она прикусила внутреннюю сторону щеки, вновь испытав дискомфорт, и отвернулась, будто град пуль был интереснее Чёрного.

Черный двумя пальцами попарно показал на людей, которые ему нужны, и выдвинулся к зданию. Лилби облегченно выдохнула — хоть один не дурак. Она не просила многое — чертово признание её, как босса. Почему она должна была постоянно угрожать расправой? Она была достойна звания босса, она пахала так же, как и остальные. Или даже больше. Вкалывала, как проклятая, запоминая, кто каких шлюх любит и какой коньяк пьёт, налаживала отношения, запугивала, фильтровала дерьмо. Да, именно. Она была словно губка на коралловом рифе: всасывала грязь и ошмётки падали. И её всё равно не признавали. А Маккензи? Сосунка Маккензи почти благотворили в компании, слушались, почитали. Чем она хуже.

Пуля пролетела совсем рядом, черканув ухо и порвав хрящ. Джеки молча достала бинт и прижала к ране.

Не прошло и получаса, как Дутый сидел перед ней на земле, что-то бормоча и сплевывая коричневатую слюну с жевательным табаком. Стрельба прекратилась. Лилби хмыкнула и скомандовала:

— В машину его. Хантер, — вместо благодарности она смерила мужчину долгим взглядом и кивнула.

                                 ➰➰➰

Я решила выложить, что имею. Глава планировалась больше, но так мне она больше нравиться. В следующей главе Мел и Маккензи... Пацаны... это... любовь... АХАЗАХ