Глава 5

Я сидела на веранде кафе, глядя на свои картины, развешанные вдоль стены. Утренний светмягко скользил по мазкам, придавая работам живость. Некоторые из них мне до сих порнравились. Некоторые — казались невыносимо наивными. Я скользнула взглядом на экрантелефона, где открывалась банковская выписка. Сумма, оставшаяся на счету, моглаобеспечить мне безбедное существование ровно до конца лета. А дальше — либо на шеюотцу, либо хлеб и вода. Если повезёт — с маслом.Я глубоко вздохнула и уставилась на своё последнее полотно — его я писала после яхты. Тотсамый силуэт в полупрофиле, почти в тени. Почему-то он внушал мне спокойствие. Какякорь. Или броня.И тут я снова увлеклась мечтами. Видела, как мои картины висят в галереях Милана. Как ихфотографируют. Как где-то в большом, глянцевом зале аукциона кто-то произносит моё имя.Как мужчины и женщины в дорогих костюмах поднимают карточки. Начальная цена — сшестью нулями.— Ты уже претендуешь на самого популярного художника всех времён? — вывела меня измечтаний спокойная официантка Анна, ставя на стол кофе.— Что? — я моргнула.— Ты смотрела на картины с таким лицом, будто уже планируешь, где поставить своюзолотую статуэтку.Я усмехнулась, но внутри что-то щёлкнуло.Популярность.А значит — охват, узнаваемость, социальные сети.— Эврика! — выдохнула я и резко вскочила.— Куда ты?! — окликнула меня Клара, но я уже спешно собирала сумку, хватая планшет,блокнот, все нужные мне вещи — и побежала домой, как будто идея могла испариться, если япотеряю хотя бы секунду.Я вылетала из кафе, как вихрь, с блокнотом подмышкой и головой, полной идей. Ещё секунда— и я доберусь до своей комнаты, до ноутбука, до скетчей . Но тут распахивается дверь — исо всего маха бьёт меня по лбу.— Ай! — всхлипываю я, отшатнувшись назад и хватаясь за голову.— У вас талант попадать под удар, — раздался знакомый, спокойный голос. — Завидноепостоянство.Я подняла глаза. В дверях стоял Рауль. Всё такой же — строгий, с хищным взглядом, какбудто каждый вход в помещение он просчитывал заранее, а не просто заходил. На этот раз —без сарказма, просто с лёгкой ухмылкой, но такой, от которой хотелось одновременно изаорать, и убежать.— Может, это вы талантливо открываете двери? — буркнула я, пытаясь сохранить остаткидостоинства. — Плюс ко всему, ещё и внезапно.Он кивнул, едва заметно, и прошёл внутрь, но замедлил шаг:— Я, кстати, за своим заказом. Если вы, конечно, сегодня не сменили профессию.— Я не работаю тут официанткой. Это было временно. Разве трудно заметить, если хоть разоглянуться по сторонам, что это не просто кафе, а ещё и выставка? С моими картинами. Сподписью. Моей.Он остановился, повернулся ко мне и на мгновение замер. Затем, с той же невозмутимойнаглой уверенностью, что всегда:—Я то думал тут вешают то что не жалко испортит после вечеринок.— Вы шутите?— Я редко шучу , — саркастично отрезал он сопровождая легкой улыбкой. — Но раз уж вынастаиваете, что вы — художница, покажите мне, с чем имею дело. Только без пафоса. Иобойдемся без ударов дверьми сегодня вечером в шесть.- подмигнул он.Он оставил на стойке платёж забрал заказ и, даже не попрощавшись или напримеродобрения, вышел.Я осталась стоять, моргая. Секунду назад я мечтала о славе, а теперь... собиралась проводить«экскурсию» мужчине, которого успела дважды обозвать. И вообще я не соглашалась ! Онмне ведь даже не дал и слово сказать!— Ты что сейчас сделала? — донесся до меня шёпот Клары.Я вздрогнула. Она стояла рядом, с подносом в руках и глазами размером с кофейные блюдца.— Что?— Ты. Разговаривала. С ним. — Она почти прокричала это, но всё же удержалась на граниприличий. — Больше чем пять минут. Добровольно. Он даже не сбежал!Я всё ещё стояла застывшая с блокнотом, не до конца веря, что всё это действительнопроизошло.— Ты о чём?— О «мистере-инкогнито». Он же заходит сюда неделями, молча, будто вражеский шпион,забирает еду и исчезает. Никто не знает, кто он такой, никто не смеет заговорить первым. Атут — ты. Ты! Он разговаривал. Шутил! Он подмигнул?Я фыркнула и облокотилась на стойку:— Да, шутил. Противно шутил. Сравнил мои картины с полотнами для вечеринок. Потомвыдал, что я должна провести ему экскурсию. Сегодня. В шесть.— Что?! — Клара чуть не выронила поднос. — Он вернётся?! Сюда?! На экскурсию ?!Я кивнула, а она прикрыла рот рукой, будто это уже было событие вселенского масштаба.— Ты понимаешь, что только что сделала? Это почти миф. Никто не мог с ним говорить. Онсмотрел так, будто видит тебя насквозь и заранее разочарован. А ты, ты устроила емуэкскурсию?!— Он сам всё решил. Мне вообще не дали слова вставить, — пробормотала я, чувствуя, какгорячее покраснение подкатывает к щекам. — Я просто хотела домой и заняться делом, а тутэтот... Рауль.— Рауль, — повторила Клара и задумчиво посмотрела в пустоту . — Звучит как герой изитальянского романа. Только с акцентом опасности.Я закатила глаза, но усмехнулась.— Не герой. А волк с хорошими манерами.Клара рассмеялась, потом стала серьёзной:— Ну, тогда, госпожа экскурсовод, у тебя есть пара часов, чтобы подготовить репертуар и...может, хоть волосы расчеши.Я кинула в неё полотенцем, но в душе что-то всё же щелкнуло. От раздражение и волнения.— А теперь марш на обед, гений живописи, — сказала Клара, вручая мне плотный бумажныйпакет. — Горячее, вкусное и приготовлено с любовью. Ну или с раздражением, но всё равноот души.— Ты кулинарный бог , — пробормотала я, уже чувствуя, как внутри скручивается от голода.Через минуту я уже держала в руках плотный бумажный пакет, от которого исходил такойзапах, что живот предательски заурчал. Тёплый пар от домашней пасты пробивался сквозьтонкую обёртку. Клара положила туда равиоли с рикоттой и шпинатом, политые маслом сшалфеем — аромат свежих трав, чеснока и растопленного пармезана врезался в нос, какудар. К этому — пластиковый стаканчик со свежевыжатым апельсиновым соком, на крышкеаккуратно подписано от руки: «не забудь выдохнуть».Я улыбнулась — Клара умела заботиться даже без слов.С пакетом в одной руке и блокнотом в другой я направилась к своей машине. Небольшаячёрная Audi с тёплым коричневым кожаным салоном стояла на солнце, слегка поблёскиваябоками. Папин подарок на Новый год. «Ты художница, но хотя бы езди безопасно» — сказалон тогда. Машина пахла кожей, кофе и чем-то ещё — возможно, остатками моих старыхработ, которые я возила на выставки.Продавец поздоровался, пошёл вглубь и вынес коробку. Я уже по запаху почувствовала: да,там мои краски. Открыла, пробежалась глазами — бумага, новые кисти, знакомые цветатюбиков.Поверх коробки лежал чек.Я его взяла, посмотрела — и слегка приподняла бровь.— Это что, цены подскочили? — спросила, оборачиваясь.— Или вы стали рисовать чаще, — с ухмылкой отозвался он.— Не исключаю оба варианта.Сумма оказалась больше, чем я рассчитывала.Может, до конца сезона этих денег и не хватит.Нужно либо срочно продать пару работ, либо искать подработку. Как бы ни звучало убого —я уже всерьёз обдумывала доставку еды или вечерние курсы рисования для туристов. Хотьчто-то.Лоранс, дизайнер из Парижа, давно ничего не заказывала. А ведь раньше раз в сезонстабильно брала по две-три картины. Может, сменила профессию. Или вкус изменился.Я мотнула головой — нет, это просто затишье. Перед бурей. Сейчас начало сезона, вселенятся и отдыхают. А скоро — разгар сезона, приедут коллекционеры, снова начнутсявыставки. Всё будет. Просто не сразу.Я положила коробку в багажник, села в машину и свернула с главной дороги, выбрав ту, чтотянулась вдоль моря. Любила этот маршрут — даже если опаздывала.Открыла окно.Сразу в лицо ударил тёплый, солёный воздух. Лёгкие сразу наполнились им — плотным,почти липким, как будто съедобным. Солнце обжигало кожу, как перец на кончике языка.Влажность моментально обволакивала — рубашка немного прилипала к спине, волосыподхватывал ветер, закручивая в слабые пряди. С тех пор как я переехала в Лиричи, ониначали виться — особенно ближе к вискам. А кожа стала чуть темнее, с оттенком, как узапечённой булочки. Мне шло. Я чуть сбавила скорость, чтобы подольше быть в этоммоменте.Дома было тихо, только сквозь приоткрытое окно доносился звук моря — далёкий,убаюкивающий. Я поставила пакеты на пол, сняла обувь и прошла в комнату, на ходуразвязывая волосы. Солнце всё ещё держалось за горизонт, золотя стены. Было начало вечера— самое мягкое, красивое время суток.Я подошла к шкафу и открыла створки. Сначала просто стояла, глядя вглубь — там виселивсе мои летние вещи: лёгкие платья, рубашки, льняные брюки, майки с краской на подоле.Потом начала перебирать — одно за другим.Вытащила белую рубашку, потом отложила. Затем чёрную — слишком мрачно. Наткнуласьна алое платье — почти в пол, с открытой спиной. К нему в комплекте лежал ободок в видепышного пиона. Я держала всё это в руках, глядя на ткань, и вдруг поняла, что выбираюслишком тщательно. Как будто... как будто это не просто экскурсия. Как будто свидание. Какбудто я хочу понравиться.Я фыркнула. Рауль? Серьёзно?Он холодный, язвительный, самоуверенный. Ходит, будто мир у него в кармане. Шутит, будтовсе кругом — дураки. Но.Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда вернул белое вино. В том взгляде не былопошлости. Было... внимание. Спокойное, плотное, немного тяжёлое. Он не смотрел, чтобысоблазнить. Он просто видел.Я бросила платье обратно на вешалку, сделала шаг назад и уставилась в зеркало. Может личеловек, который отталкивает, одновременно притягивать?— Прекрати, — вслух сказала я себе. — Это не свидание. Это просто странный клиент,который захотел, чтобы ты провела ему экскурсию. И ты сама согласилась. Почти.Я уставилась на отражение в зеркале и закатила глаза. Ну и что? Пусть даже похоже насвидание. Пусть даже это странно. В конце концов, я имею право выглядеть так, как мнехочется. И если человек вечно ходит, будто ему всё вокруг должно — пусть увидит, что я неофициантка, наливающая вино за стойкой.Я снова открыла шкаф. Рука сама потянулась кшелковому белому платью. Оно было нежным, но сильным. Верх — корсет, аккуратноподчёркивающий талию, низ — струящийся, облегающий, с разрезом, открывающим ногировно настолько, чтобы ощущать свободу. На поясе — тонкая лента из того же шелка,элегантный акцент, никаких лишних деталей.Я распустила волосы, быстро завила их влёгкие волны, нанесла лёгкий макияж — тон, немного хайлайтера, тёплый персиковыйрумянец, прозрачный блеск на губы. Ни грамма драматизма — только свежесть. Живость.Уверенность.Из нижней полки достала туфли — светло-бежевые, на тонком каблуке,идеально сидящие на ноге. Они были дорогие, сдержанные, но из тех, на которые всегдаобращают внимание. Пусть он смотрит. Пусть знает. посмотрела на себя в зеркало и насекунду задержала взгляд. Никакой официантки. Ни в каком мире. Только женщина, котораязнает, кто она. Даже если временно забывает.Я приехала в кафе немного раньше. Машина плавно замерла у тротуара, и я на секундузадержалась, глядя в зеркало. Лёгкие волны волос ложились точно так, как я хотела. Макияжбыл почти незаметным, но подчёркивал черты. Шелковое белое платье с элегантной повязкойна талии мягко облегало фигуру, подол струился вдоль ног. Всё было именно так, как язадумала. Никаких случайностей.Клара уже ждала у входа. Увидев меня, она аж выпрямилась, как по команде. Её глазавспыхнули.— Вивьен... ну ты, конечно, богиня. Если он не купит хотя бы две картины, то я их у негосилой впихну.Я улыбнулась, качнувшись на каблуках:— Не уверена, что стоит его сразу пугать.— Ты не пугать, ты вдохновлять будешь, — Клара рассмеялась и сделала круг вокруг меня.— Это платье — десять из десяти. Волосы, туфли, даже румянец. Ты выглядишь какженщина, у которой нельзя не купить. Хоть что-нибудь.— Ну, если и не купит, по крайней мере, запомнит, — сдержанно сказала я. — Или хотя быперестанет думать, что я приношу кофе.Клара кивнула с одобрением:— Вот именно.Я вошла в кафе вместе с Кларой, поправляя ремешок на талии. Внутри царила приятнаяпрохлада, и знакомый запах кофе, трав и цитруса мгновенно укутал, как тонкий шарф.Клара что-то говорила про новое вино, но я не слушала — шла прямо к стенду с картинами,расставляя всё, что было нужно, слегка нервничая и проверяя, чтобы всё выгляделобезупречно. Спиной к входной двери, я машинально поправляла подол одной из работ, когдазаговорила вслух, больше для себя, чем для Клары:— Наверное он придёт, как всегда, с этим ледяным взглядом... будет молчать всю экскурсию,и, возможно, в конце скажет "мило" — и уйдёт.Клара вдруг странно замолчала. Я не обратила внимания — продолжила:— Я вообще не понимаю, зачем он приходит. Всё в нём кричит "отстаньте от меня, люди".Ему бы в фильме играть молчаливого убийцу. Только без эмоций. С каменным лицом.Говорит пять слов в день, и все — с сарказмом. С таким выражением, будто он лично оплатилтвою терапию и теперь разочарован результатом.— Вивьен... — Клара прошептала, но голос у неё предательски дрогнул.Я развернулась. И замерла.Рауль уже стоял за моей спиной.На нём был светлый льняной костюм — свободный, с белой сорочкой без галстука,расстёгнутой на одну пуговицу. Всё выглядело непринуждённо, как будто он вышел изрекламной съёмки для чего-то бесконечно дорогого и недоступного. Его руки — в карманах.Лицо спокойное, чуть ироничное. Только в глазах, тёмных, как шоколад с каплей коньяка,мелькнула усмешка. Не ехидная. Просто — он всё слышал.— Надеюсь, у вашей экскурсии будет драматургия не хуже, чем у этого монолога, —произнёс он с невозмутимой вежливостью. — Звучит многообещающе.Я чуть не провалилась сквозь пол.Я почувствовала, как уши вспыхнули. Говорить глупости за спиной — одно. Делать это, когдачеловек стоит в двух шагах — совсем другое. Но удержаться от оправданий — не в моёмстиле.— Ну, я... — я неловко откинула прядь волос за ухо, пытаясь изобразить лёгкость. — Этобыло... не всерьёз. Скорее... художественное преувеличение. Жаргон творческой среды.Понимаете, мы, художники, говорим образами. Порой резкими.Рауль чуть склонил голову, будто оценивая мою жалкую попытку.— То есть я должен воспринимать это как комплимент?— Или как приглашение на экскурсию, — выдохнула я и быстро добавила: — Простите.Он усмехнулся — быстро, почти мимолётно. Но улыбка была настоящей.— Прощено, — сказал он. — Но только если вино здесь подают достойное.— В этом у нас нет сомнений, — раздался голос Клары, появившейся сбоку с двумябокалами красного. — Вам для расслабления. Профессиональный ход — снять напряжениеперед искусством.Мы поднялись на второй этаж. Лестница мягко скрипела, как будто подчеркивая камерностьмомента. Здесь царила тишина. Картины на стенах словно дышали глубже, в отсутствиешума и людей. Клара, как и обещала, заранее проследила, чтобы сегодня никто не мешал —только мы и искусство.Я чувствовала, как каблуки тихо стучат по полу, и с каждой ступенькой напряжение спадало.Вино приятно согревало, а свет, проникающий из широких окон, окрашивал зал в тёплоезолото.Рауль шёл медленно, сдержанно, осматривая картины. Я наблюдала за ним — его взгляд былвнимательным, но не выказывающим восхищения. Он будто вслушивался в них, а несмотрел.— Обычно тут много людей, — сказала я, чтобы хоть как-то прервать молчание. — Но Кларарешила, что вы заслуживаете эксклюзив.— Щедрый жест, — отозвался он, не отрывая взгляда от одной из картин. — Не уверен, чемего заслужил.— Наверное, тем, что вы наконец произнесли больше трёх слов подряд.На этот раз он действительно усмехнулся — чуть шире. И, кажется, по-настоящему.Где-то сбоку, в тени зала, заиграла музыка. Лёгкий джаз — ненавязчивый, как будто егопоставили по ошибке, а он оказался к месту. Саксофон и фортепиано лениво переплетались,будто разговаривали между собой, не вмешиваясь, а дополняя тишину.Я сделала глоток вина — терпкое, насыщенное, с лёгкой вишнёвой ноткой. Именно то, чтонужно в такой вечер.— Начнём с лёгкого, — сказала я, подводя Рауля к одной из картин.На ней была женщина. Молодая, с тёплой улыбкой и тонкими круглыми очками с розовымистёклами. Вокруг неё — размытый фон, серый, тусклый, почти потёртый, как старый асфальтпосле дождя. А она — будто не из этого мира. Лицо светилось, будто изнутри. В еёвыражении было что-то искреннее, почти детское. Противопоставление миру вокруг.Рауль посмотрел на картину с привычной невозмутимостью, но через пару секунд слегкаприщурился.— Не думаю, что это лучший способ смотреть на реальность, — тихо сказал он. — Черезрозовые стёкла. Это ведь самообман. Иллюзия.Я посмотрела на женщину на холсте. Она и правда улыбалась слишком светло для этогосерого фона. Но именно в этом и была суть.— Это не про иллюзию, — ответила я. — Это про выбор. Мир может быть серым, но если тыне найдёшь хотя бы один тёплый оттенок, то зачем вообще жить? Это не очки и не обман.Это защита. Способ не утонуть.Он молча посмотрел на меня. Долго.— Значит, вы верите в то, что можно увидеть свет там, где его нет?— Я верю в то, что можно его зажечь, — сказала я.Рауль чуть улыбнулся, будто это его действительно задело. Музыка между тем всё играла —чуть громче, чуть свободнее. Воздух стал мягче. Обстановка — проще.Я почувствовала, как между нами впервые исчезла стенка. Не полностью. Но трещинапоявилась.Мы подошли ко второй картине. Она всегда вызывала у зрителей удивление — и, чаще всего,улыбку. На полотне был изображён рыцарь. Принц, если точнее. В старинных, изящныхдоспехах, с отблесками света на металле, с мечом за спиной и суровым взглядом. Но в рукахон держал маленького белого котёнка. Настолько крошечного и пушистого, что казалось —ещё секунда, и он выскользнет из ладоней.Рауль остановился, медленно провёл взглядом по картине — от меча к глазам рыцаря, потомк котёнку. Он не сказал ни слова, но я видела, как его брови чуть приподнялись. Чуть-чуть,почти незаметно.— Эта картина про противоречия, — начала я. — О том, что даже за самой сильной ихолодной бронёй может скрываться что-то абсолютно уязвимое. Иногда даже трогательное.Это не слабость, это... напоминание, что мы не только доспехи.Рауль чуть наклонил голову, глядя на рыцаря.— И вы думаете, этот... рыцарь, в таком облачении, способен быть добрым?— Не просто способный. Я думаю, он уже добрый. Просто не всегда позволяет себе этопоказывать. Ведь мир, — я повернулась к нему , — не слишком добр к тем, кто кажетсямягким.Рауль перевёл взгляд на котёнка в руках рыцаря. На секунду мне показалось, что в его глазахмелькнуло что-то... личное.Рауль на шаг опередил меня, обогнав между рядами. Я остановилась — не сразу, простомашинально замедлила шаг . Он вдруг стал почти невидимым в этом свете — фигура всветлом, вытянутая на фоне окна, будто часть самой экспозиции.Он остановился перед той самой картиной. Моей.Той, которую я написала после той ночи. Силуэт мужчины у моря, в лёгком полупрофиле,спина, плечи, широкие и одинокие. Волны у ног , отблески света, и это странное, тревожноеощущение — он рядом, но его лица ты не знаешь. Он как тень. Или как защита.Рауль стоял, почти не двигаясь. Свет ложился на его затылок, вырисовывая чёткий силуэт. Ив этот момент он сам будто слился с образом на картине. Такой же спокоен. Такой жедалёкий. Такой же — будто знающий больше, чем говорит.Он чуть повернул голову в мою сторону. Не полностью. Только так, что я снова не видела еголица — как на холсте.— Что вы хотели этим сказать? — его голос прозвучал негромко, почти отстранённо. — Чтозначит этот... мужчина?Я подошла ближе. Застыла рядом. Горло пересохло, как всегда, когда кто-то спрашивал обэтой работе. Я говорила клиентам одно и то же — удобную версию, но теперь... почему-то нехотела лгать.— Для большинства, — сказала я, — это образ того, как женщина видит любовь. Мужчину,который остаётся даже тогда, когда всё рушится. Он может быть в тени, может ничего неговорить — но ты знаешь, что он рядом. Он — опора. Он — защита.Рауль молчал. Его взгляд не отрывался от картины. А потом, неожиданно, повернулся ко мне.Медленно. Полностью.И впервые я увидела, как на его лице исчезла маска. Только на миг . Там была не усмешка, нескепсис. Там был вопрос. Глубокий. Непрямой. И, возможно, немного... личный.— А что значит эта картина для вас?Я посмотрела на него. На линию скул, на усталость, притаившуюся в уголках глаз. И вдруг— увидела. Это был он. Он и есть тот образ. Не буквально. Но внутренне. Та жесдержанность. Та же сила, скрытая в молчании.— После одной... очень плохой ночи, — сказала я, — мне казалось, что всё хорошо и нет из-за чего переживать. Но вдруг в голове будто что-то оборвалось. Резко, чётко — голос. Не мой.Не чей-то. Просто голос, который сказал: «Уходи».Рауль не шевелился. Даже не дышал, казалось. Только слушал.— Я сбежала, оказалась еще чуть-чуть и была бы в лапах работорговца. Тогда утромпроснулась и знала: должна это нарисовать. Того, кто меня остановил. Кто уберёг. Я не знаю,кто он. Может, ангел-хранитель. Может, просто моя интуиция. Но он был. Он есть. И теперьон — на этом холсте.Рауль отвёл взгляд. Вернулся к картине. На его лице — снова спокойствие. Но внутри этогоспокойствия что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но я увидела.— У вас... интересная жизнь, — сказал он спокойно, не глядя на меня, всё ещё смотря накартину. Голос был сдержанный, но в нём скользнуло нечто похожее на уважение. Илиосторожность.Я усмехнулась, хотя внутри что-то защемило.— Это мягко сказано.Он сделал шаг в сторону и подошёл к следующей картине. Той самой. С руками и звездой.Моей первой в этом сезоне. Самой личной. Самой упрямой.Рауль остановился перед ней, чуть наклонив голову. Долго смотрел. Словно видел не простомазки, а дыхание.— Эта работа, — сказал он наконец, — о цели, да?Я кивнула. Медленно.— О мечте, — добавила я. — Которую держишь, даже если она обжигает. Даже если еёневозможно удержать. Но ты всё равно тянешься, потому что если отпустишь — потеряешьсаму себя.Рауль перевёл на меня взгляд. Глаза — пьянящие, крепкие, опасные.— Правильно, что она в центре, — сказал он. — Она и есть центр. Остальное — толькосопровождение.И впервые, пожалуй, за всё время... он будто понял меня больше, чем кто-либо.Рауль всё ещё смотрел на картину со звёздой, но теперь — краем глаза наблюдал и за мной.Словно ждал. Или готовил следующий ход.— Интересно, — сказал он чуть тише. — А вы можете нарисовать не мечту, не чувство... ачеловека. Не по памяти. А здесь и сейчас. По тому, что видите.Он повернулся ко мне, встал чуть ближе. Лицо серьёзное, спокойное. Почти вызов,обёрнутый в вежливую форму.— Например, меня, — добавил он, — прямо сейчас. Только без банального портрета. Безфальши. Только то, что видите.Я чуть прикусила губу. В груди — будто хлопнуло. Эта просьба — она звучала как вызов. Ноещё сильнее — как признание: он даёт себя читать.Я не отвела взгляда. Не рассмеялась. Только мысленно прошептала себе:Уже есть...Картина. Он там — уже. Стоит у моря, полуповернувшись, лицо скрыто, но он весь —защита. Спокойствие. Внутренний крик, который не нуждается в звуке. Он уже есть нахолсте, Рауль. Только ты об этом не знаешь.Но я ничего не сказала.— Возможно, — ответила я, пожав плечами. — Но вам может не понравиться результат.— Я не прошу понравиться, — отрезал он. — Только честность.И снова — взгляд. Прямой. Без тени флирта. Только чёткая проверка: ты умеешь видеть —или только рисуешь красивости?И я вдруг поняла, что именно этот человек — тот самый повод перестать бояться говорить всвоих работах правду.Рауль стоял перед картиной со звёздой, но уголком глаза всё-таки следил за мной. Эточувствовалось — как будто проверка: умею ли я быть честной в словах так же, как вживописи.— И если бы вы сейчас взяли кисть... — произнёс он после паузы. — Что бы вы нарисовали,глядя на меня?Он произнёс это спокойно, почти буднично — но я почувствовала, что это не просто вопрос.Это было нарочно. Он провоцировал. Хотел услышать — что я вижу в нём.Я не ответила сразу. В голове мелькнула навязчивая мысль, резкая и тёплая: Уже есть у меня.Стоишь на берегу, чуть в тени.Но вслух я этого не скажу.Я посмотрела прямо на него и, чуть приподняв бровь, сказала:— Горький и чёрный шоколад. В золотой обёртке. И самый крепкий коньяк. Слишкомкрепкий, чтобы пить одним глотком. Но от которого потом — тепло в груди.Он усмехнулся краем губ. Не сказал ни слова. Только кивнул — как будто это и был самыйточный ответ, который он мог получить.А я добавила, спокойно:— Пока я только это могу сказать. Потому что знаю мало.Он медленно отступил на шаг , переводя взгляд обратно на картины.Рауль на секунду замолчал, потом медленно выдохнул, чуть приподняв бровь:— Это была проверка.Я смотрела на него в упор, а он спокойно продолжил:— Хотел понять, ты защищаешь картины потому что они твоя душа — или потому чтобоишься потерять доход.— Интересный способ выяснять, — бросила я, но уже без той злости, что была минуту назад.— А по-другому с людьми, которые цепляются за искусство, — не всегда получается, —ответил он просто. — Но ты сдала экзамен, Вивьен Россо. И, кстати, довольно эффектно.— Приятно слышать, — пробормотала я, и впервые за вечер между нами повисла неколкость, а что-то... тёплое.Он обвёл взглядом зал.— Пожалуй, это всё. Спасибо за экскурсию.— Пожалуйста. У нас в следующий раз будет сеанс с лазерной указкой, — парировала я, ужечуть мягче.Рауль кивнул.— Не сомневаюсь.Он сделал шаг к выходу, потом обернулся, на этот раз с лёгкой, почти неуловимой улыбкой:—Уже со всем темно, могу ли предложить себя в качестве сопровождающего к вашемудому ? Не известно какие туристы приезжают в это колоритный городок.Я хотела сразу отказаться, но слова будто застряли.Он смотрел спокойно. Без намёков. Просто предложил. Удивительно по-настоящему.— Спасибо, но не стоит, — сказала я наконец. — Моя подруга подбросит. Она ужесобирается.Рауль сдержанно кивнул, не обиженный, не настойчивый.— Тогда спокойной ночи, Вивьен— И вам, Рауль.Он ушёл — ровно, без пафоса, будто это был не конец, а просто пауза.Дорога до дома пролетела быстро — ночь в Леричи уже накрыла улицы бархатным светомфонарей, воздух пах морем и грушами, что переспели в садах. Машина остановилась укалитки, я поблагодарила Клару, помахала и, почти волоча ноги, вошла в дом.Внутри было темно и прохладно. Я не стала включать свет — просто сбросила туфли,расстегнула платье и, не раздеваясь до конца, упала на кровать лицом в подушку.Тело ныло от усталости, но внутри всё ещё пульсировал вечер — разговоры, взгляды,эмоции.Тело ныло от усталости, но в голове всё ещё звучал его голос. Глухо, где-то в глубине. Какэхо того взгляда, который я не успела расшифровать.Я прижалась щекой к подушке, закрыла глаза и позволила себе не думать.