дорогой дневник

5 августа, вторник

Наверное, я схожу с ума. Возможно, уже давно сошла. Осталось пару дней — и мне так не хочется об этом думать, но уже некуда деться. Я до сих пор ничего ей не сказала. Не думаю, что скажу.

Не могу. Кажется, если я произнесу это вслух, даже наедине с собой — всё развалится. Она улыбается — и я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Так тихо, без звука, будто сердце устало бороться. Я смотрю, как она пьёт чай, как волосы липнут к её щеке после дождя, как она смеётся, шлёпая по лужам, как будто не замечая, как сильно я её люблю. Или замечая — но молча.

Я не знаю, что страшнее: остаться без неё или дать надежду, которую не смогу оправдать. Я просто хочу, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы мы были здесь, в этой деревне, в этом лете — вечно. Глупо, да?

Когда она вообще начала вести дневник? Софа закатила глаза, уставившись в неровные строчки, уже начинающие терять свежесть чернил. Это было в новинку. Да и сам вот этот «деревенский роман», как она это называла, — тоже не обыденность.

Она бросила ручку, откинулась на спинку стула, выдохнула. Дневник в моменте стал для неё своего рода психологом. Раньше она не верила во весь этот бред — про выговориться на бумаге, отпустить, понять себя через слова. Считала это развлечением для подростков, переживающих первую несчастную любовь, или для девочек из старых фильмов. Но, чёрт возьми, это работало, и это её бесило.

Потому что стоило записать хоть одну строчку — как будто в груди что-то отпиралось. А значит, придётся чувствовать, придётся переживать.

А она не хотела, хотела просто заморозить всё. Остановить. Сохранить.

Софа провела пальцами по полям страницы, закрыла дневник и прижала его к груди. На секунду, только чтобы удержать себя. И снова выдохнула.

За окном смеялась Соня. Где-то в огороде. Голос её был лёгким, звонким, таким живым — как будто не существовало никаких "после", никаких "уезжаю", никаких "прощай".

Софа вышла на улицу, по привычке щурясь от яркого августовского солнца. Воздух был густым, тёплым и пах чем-то знакомым: травой, горелым деревом, бабушкиной выпечкой, застрявшей в воздухе с самого утра.

Она зевнула, будто отгоняя остатки утренней вялости, и потянулась. На улице было тихо, лениво, почти безмятежно — и как будто слишком спокойно для того, сколько внутри неё крутилось несказанных слов.

На лавочке у соседского двора сидели Соня и Иванна. У Сони в руках была пластиковая бутылка с водой, а рядом валялась начатая пачка семечек. Иванна, как всегда, что-то рассказывала, размахивая руками, и Соня слушала, улыбаясь, иногда фыркая от смеха.

Где-то сбоку, по тропинке, шёл Илья, привычной своей походкой — немного расхлябанной, как будто он никуда не спешил, но всё равно оказывался в нужное время в нужном месте. Он увидел Софу первым и сразу махнул рукой, расплывшись в улыбке:

— Софи-и-и!!

Софа невольно усмехнулась, подняла брови, сделала вид, будто раздражена, но всё равно пошла навстречу.

Когда она подошла ближе, Соня оторвалась от разговора, подняла взгляд и расплылась в улыбке — той самой, от которой у Софы подкашивались колени.

— О, мы как раз собирались к тебе идти, — сказала Соня, улыбаясь.

— Там деда арбузов притащил, — протянул Илья, потирая руки с наигранной важностью, — го похаваем.

Софа закатила глаза, но не удержалась от улыбки.

— С чего это вдруг такая щедрость? — спросила она, уже зная, что Илья сейчас заведёт свою театральную речь.

— С чего? — вскинул брови он. — Так ведь лето скоро кончится, девчонки! Надо есть арбузы, пока они есть, — он выразительно ткнул пальцем в небо. — Это же как... как ритуал! Прощание с летом! Сладкое, сочное, липкое от сока прощание!

— Господи, — пробормотала Иванна, — ты звучишь как ведущий из ток-шоу 2007 года.

Соня засмеялась и хлопнула себя по коленке:

— А у меня, между прочим, от слова "арбуз" уже слюна потекла. Пошли.

Софа смотрела на эту троицу — как они перебрасываются фразами, как Илья, засучив рукава, идёт вперёд, гордо неся звание "главного по арбузам", как Соня светится в лучах солнца, придерживая волосы рукой от ветра — и вдруг почувствовала: ей страшно, что это заканчивается. Что сейчас, пока они идут к дому, где их ждёт нарезанный арбуз, где пахнет укропом с грядки и солнечными простынями, — происходит то самое «потом», которое она всегда будет вспоминать.

Она шла чуть позади, глядя, как впереди Соня легко закидывает голову назад от смеха, и думала:

Запоминай. Сейчас — самое настоящее. Пока она рядом.

На заднем дворе, на деревянном столе под грушею, уже стояли тарелки с ломтями арбуза, будто действительно ждали именно их. Бабушка Ильи стояла у открытого окна и что-то напевала себе под нос, глядя, как молодёжь рассаживается за столом.

— Ну всё, — объявил Илья, хватая самый большой кусок, — кто обольёт себя первым — тот лох.

— Тогда ты проиграл, — сказала Соня, тыкая пальцем в его подбородок, по которому уже текли первые капли арбузного сока.

Все засмеялись. И смех разлетелся над двором, будто мелкие солнечные блики. Софа молчала, но ей казалось, что сердце в груди звенит — от слишком сильных чувств, от того, что она ничего не говорит, от того, как сильно всё это любит.

***

Солнце уже клонилось к горизонту, заливая деревенский двор золотым светом, который потихоньку начинал блекнуть, уступая место вечерней прохладе. Воздух был насыщен ароматами скошенной травы, глины и лёгким запахом костра откуда-то со стороны реки.

Илья, растянувшись на старой скрипучей скамейке в своём дворе, отбросил голову назад и закрыл глаза.

— Я щас обоссусь, — выдохнул он драматично, не открывая глаз.

— Спасибо за столь изящное предупреждение, — хмыкнула Софа, лёжа неподалёку прямо на пледе, который кто-то давно притащил со двора.

Соня и Иванна, увлечённо обсуждая какую-то глупость из детства, хохотали чуть поодаль. Смех у Сони был звонкий, солнечный, как ветер в листве. Софа украдкой на неё посмотрела — и сердце, как всегда, сжалось.

Илья приподнялся, сел, а потом незаметно пересел ближе к Софе. Он наклонился к ней, будто собирался пошутить, но голос его был тихим и серьёзным:

— Tu ne lui as rien dit, hein? [фр. ты же не сказала ей, да?]

Софа вздрогнула. Илья всегда говорил на французском, когда хотел, чтобы никто не понял. Она сглотнула, отвела взгляд.

— Non... rien [фр. нет.] — её голос был чуть слышен.

Илья вздохнул. Посмотрел на неё пристально, будто пытался разглядеть, сколько ещё она выдержит.

— Si tu ne dis rien, je le ferai [фр. не скажешь ты, скажу я.]

Софа резко повернула голову.

— Илья..

Но он уже откинулся назад, сделал вид, что всё в порядке.

— О чём болтаете? — раздался голос Сони, и она села рядом с ними, мягко плюхнувшись на скамейку. На её щеках ещё играли остатки смеха.

Софа едва не подпрыгнула от неожиданности.

— А, это... — она замялась, — бабушка. Попросила вернуться пораньше. Мне домой надо.

Она резко встала, потирая вспотевшие ладони о шорты. Внутри всё сжалось — от вины, от страха, от взгляда Сони, такого открытого, немного озадаченного.

— Я тебя провожу, — предложила Соня, вставая вслед за ней.

— Нет, не надо. Я... хочу пройтись. Подышать.

— Ну лан — Соня слегка отступила. В голосе мелькнула тень разочарования.

Они обнялись. Быстро, но крепко. Слишком крепко, как будто обе знали — таких объятий осталось мало.

Илья встал, чтобы обнять Софу на прощание. Он наклонился к ней, и на ухо, почти беззвучно, прошептал по-французски:

— J'ai tout dit [фр. я все сказал.]

Она застыла. Потом быстро, едва заметно кивнула, и так же шёпотом ответила:

— Retiens-la. [фр. задержи её]

Он не ответил. Только посмотрел, как Софа уже спешит прочь, будто убегает.

***

Софа тихо открыла скрипучую входную дверь, будто боялась, что любой лишний звук привлечёт к ней внимание. В нос сразу ударил знакомый запах — тёплого хлеба, травяного чая и старого дерева, впитавшего в себя десятки лет жизни.

В гостиной, на продавленном диване, бабушка дремала, уронив голову на бок. Её седые волосы были чуть растрёпаны, руки сложены на коленях, а рядом лежали очки и раскрытая книга, страницы которой чуть дрожали от лёгкого сквозняка. Софа задержала взгляд — в груди что-то болезненно кольнуло, но она быстро отвернулась.

На кухне за столом сидел Александр, раскрыв газету пополам. Он, как всегда, нахмурив брови, медленно водил пальцем по строчкам, иногда слегка постукивал ногтем по столешнице. Услышав её шаги, он поднял глаза, но ничего не сказал — только коротко кивнул и снова вернулся к чтению.

Софа, не замедлив шага, прошла мимо, стараясь не встречаться взглядом ни с кем. Всё внутри было так натянуто, что малейшее слово могло сорвать её с места.

В своей комнате она сразу прикрыла дверь, опустилась на край кровати и, словно потеряв силы, сгорбилась, сжав виски ладонями.

— Господи... — выдохнула она почти шёпотом, — почему всё так?..

Пальцы вцепились в волосы, ногти царапнули кожу головы. Казалось, если сжать сильнее, можно будет выдавить из себя эту давящую, тошнотворную тревогу. Комната вокруг была полна привычных мелочей — неровно сложенные книги на полке, чашка с недопитым чаем на подоконнике, тонкий слой пыли на старом зеркале. Всё это казалось до абсурда обычным, и именно это больше всего пугало: её мир оставался на месте, а сама она — уже нет.

Софа какое-то время сидела, уткнувшись лбом в колени, пытаясь привести в порядок дыхание. Казалось, в голове стоял гул — от мыслей, от слов Ильи, от собственного страха. Но внутри уже зрело решение. Она медленно выпрямилась, глубоко вдохнула и поднялась с кровати.

Подойдя к столу, она выдвинула нижний ящик — тот, который почти никогда не открывала. Там, под стопкой случайных тетрадей и старых открыток, лежал тонкий конверт с аккуратным почерком. Письмо. То самое, которое она писала несколько ночей назад, когда бессонница и тревога не давали покоя. Пальцы медленно провели по шероховатой бумаге, задержались на линии сгиба. Она невольно улыбнулась — в этой улыбке было и тепло, и горечь.

Сжимая письмо в руке, Софа вышла из комнаты, тихо прошла мимо всё так же дремавшей бабушки и сосредоточенно читающего Александра, не сказав ни слова. На улице воздух был густой и тёплый, пахнущий землёй и свежескошенной травой.

Перелезть через соседский забор оказалось проще, чем она ожидала. Трава за ним была чуть выше колена, и каждый шаг сопровождался шорохом. Софа обошла дом, стараясь ступать тихо. Взгляд упал на распахнутое окно. Ну конечно — Соня никогда не запирала его на ночь или днём.

Софа осторожно подтянулась, опираясь на подоконник, и скользнула внутрь. В спальне было до смешного уютно: на кровати небрежно брошено лёгкое одеяло, на стуле висела джинсовка, из приоткрытой тумбочки выглядывали кончики цветных закладок. Воздух был наполнен чем-то тёплым, почти домашним — ароматом шампуня Сони и лёгких духов.

Софа медленно прошла по комнате, взгляд скользил по деталям, впитывая каждую мелочь, как будто она пыталась запомнить всё до последней пылинки. У книжной полки взгляд зацепился за знакомый корешок — «Джейн Эйр». Её губы тронула невольная улыбка.

— Ну, конечно, — тихо сказала она самой себе.

Она осторожно взяла книгу, раскрыла её примерно на середине и вложила туда конверт, чуть глубже, чтобы он не выпал. Закрыла, провела ладонью по обложке. В голове мелькнула мысль: найдёт ли Соня это письмо когда-нибудь? Прочитает ли? Или оно останется скрытым, как и всё, что Софа так и не смогла сказать?

Но внутри неожиданно стало легче.

Она ещё раз оглядела комнату, задержавшись взглядом на кровати, на маленьком кактусе на подоконнике, на солнечных лучах, расплескавшихся по полу. Потом, так же тихо, как пришла, выбралась через окно, спрыгнула на траву и быстрым шагом вернулась к себе.

В тот вечер она впервые за долгое время уснула без тяжёлых мыслей и без чувства вины, позволив себе раствориться в мягкой, тёплой тишине.