советники

Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в шторах, тонкими полосками ложась на постель и на лицо Софы. Она поморщилась, зажмурилась, повернулась на другой бок — и уткнулась в тёплое, живое плечо. Соня.

Софа замерла на секунду. Её рука была зажата в объятии, волосы Сони щекотали щёку. Она осторожно выскользнула, стараясь не разбудить, села на край кровати и потянулась за телефоном. 4:45.

— Ахрененно, — проворчала она вполголоса, закатывая глаза.

Утро было тихим. Слишком тихим. Даже птицы ещё не начали свои утренние концерты. Всё застыло — кроме внутренней бури в Софе.

Она обернулась. Соня спала. Растрепанная, с лёгкой морщинкой между бровей, будто и во сне думала о чём-то важном. Подушка взъерошена, одеяло наполовину сползло. Софа смотрела на неё долго, словно пыталась вырезать эту картину из реальности и спрятать куда-то в себя — навсегда. В этот момент не существовало ни времени, ни обязанностей, ни оставшихся дней.

Она боялась этого конца. Боялась его так, как боятся гибели чего-то по-настоящему родного.

Она не хотела делать ей больно. И в то же время... разве не делает уже, умалчивая? Пряча глаза, пряча письма, пряча страх?

Софа наклонилась, задержалась на секунду, а потом вытянула руку за телефоном. Она включила камеру. Экран отразил сонное лицо Сони — такое беззащитное, такое тихое. Софа сделала снимок.

Только один.

Потом ещё раз посмотрела на экран и выключила телефон.

Села обратно на край кровати и накрыла ладонью колено Сони, будто проверяя: здесь. Рядом.

— Господи, как же ты красивая... — шепнула она одними губами.

И сжалась, чтобы не разрыдаться.

Софа сидела на краю кровати, глядя на экран погасшего телефона, но мысли были совсем не о нём. В груди стояла глухая тяжесть, словно кто-то сжёг там бумагу и пепел никак не рассеется. Фото Сони — спящей, не ведающей, какой мрак ползёт по краям их лета — теперь жило в памяти телефона. И Софа уже знала, что будет возвращаться к нему потом. Может, в ноябре. Может, в ночь, когда снег пойдёт и станет особенно холодно.

Она убрала телефон на тумбочку и провела рукой по лицу — стирая не слёзы даже, а тени от них. Потом тихо встала, стараясь не скрипнуть половицами. Подошла к окну, раздвинула шторы.

Свет хлынул в комнату — нежный, липкий, как мед. Луг за окном был окутан дымкой, деревья стояли в лёгкой росе, небо едва начало окрашиваться в персиково-розовые оттенки. Мир просыпался — но так, будто сам не хотел этого делать, будто знал, что этот день один из последних.

Софа повернулась к кровати.

Соня спала на боку, уткнувшись носом в подушку. Её ладонь была раскинута на простыне, губы чуть приоткрыты. Так спят только дети. Или те, кому по-настоящему хорошо.

Софа прошла ближе, опустилась рядом на пол, подперев подбородок руками

— Ты бы знала, как мне жаль, — выдохнула Софа, почти шёпотом, глядя на всё ещё спящую Соню. — Что всё заканчивается вот так...

Слова сгорели в воздухе, не успев дойти до адресата. Она постояла ещё пару секунд, как будто ждала чего-то — может, чуда, может, просветления. Но ничего не произошло.

Она медленно поднялась с пола, тихо вышла из комнаты, стараясь не скрипнуть дверью, и пошла на улицу. Солнце уже полностью вылезло из-за горизонта и жарко припекало. Воздух был свежим, пах росой, дымом от далёких печек и клубникой, которую бабушка собиралась варить на варенье.

Она прошла через двор и остановилась у грядок. Земля была тёплой, мягкой после недавнего полива. Софа огляделась, поискала в сарае перчатки, но в итоге плюнула и встала на колени прямо в шортах.

Монотонность работы вытягивала тревогу, как иголка вытягивает занозу. Она корячилась почти час, вся перепачкалась, спина заныла — и в этом было что-то живое, настоящее.

Закончив с прополкой, Софа прошлась вдоль грядок, собирая оставшуюся клубнику. Ягоды были тёплыми от солнца, мягкими, кое-где уже начинали портиться. Она выбирала только самые красные, сочные. Мелочь, но хотелось сделать это хорошо.

Вернувшись в дом с миской ягод, Софа вдруг поняла — ей хочется приготовить завтрак. Именно ей. Сама не знала, откуда взялось это желание: ни в городе, ни здесь она никогда не стояла у плиты по собственному желанию. Её учили — да. Она помогала — бывало. Но чтобы вот так, от сердца?.. Впервые.

На удивление, блины начали получаться. Первый был комом, но не в мусорку — она просто смахнула его в рот, рассмеявшись. Второй — уже с румяными краями. Потом третий. Потом запах заполнил кухню. Бабушка проснулась и тихо заглянула в кухню, посмотрела с улыбкой, но ничего не сказала — просто кивнула и ушла обратно.

И в этот момент что-то потеплело внутри. Как будто на секунду стало понятно — в этом и есть любовь. В простых делах. В утренней клубнике. В горячем блине. В том, как ты не знаешь, как всё сказать — и говоришь руками.

Она вдруг подумала, что вот эта миска с ягодами — это и есть их лето. Красное, сладкое, полное тепла, но уже почти заканчивающееся. И Софа вдруг почувствовала: у неё есть какое-то отчаянное желание удержать его, как удерживают воду в ладонях, как воздух в лёгких перед прыжком в реку. Бессмысленно, конечно. Но это не значит, что не стоит пробовать.

Когда миска была полной, она вымыла руки и на секунду замерла у раковины. Вода журчала, стекала, оставляя за собой мимолётную прохладу. Софа посмотрела в окно — солнце уже поднялось высоко, облизало роса с травы, и на деревьях дрожали тени от листвы.

Соня, наверное, всё ещё спит.

Софа вытерла руки полотенцем и вышла в прихожую, посмотрела в зеркало. Немного лохматая, с пятнами клубничного сока на майке, с уставшими, но живыми глазами. Она даже не стала переодеваться.

Она услышала шорохи, позади, в дверном проеме стояла Соня. Сонная, растрепанная, красивая.

— Доброе... — пробормотала она, сдавленно, сипло, словно голос остался во сне. И вдруг моргнула, уставившись на завтрак. — Ты чё, мать?

Софа засмеялась, немного застенчиво, но счастливо.

— Не знаю. Захотелось.

Соня уселась на стул, потянулась, разглядывая стол: блины, клубника, ромашки, варенье. И Софу — растрёпанную, с красными руками от сока, с этой странной, почти ранимой нежностью в глазах.

— Ну ты ваще, — сказала она и потянулась, чтобы взять клубнику, — романтик.

Софа просто пожала плечами и села рядом за стол, глядя, как Соня жуёт ягоду, кривится — кислая попалась — и смеётся. И в этот момент ей хотелось только одного: чтобы этот завтрак никогда не кончался. Чтобы это утро продолжалось вечно. Чтобы у них был не день, не неделя, не лето.

А жизнь.

***

День давно уже перевалил за полдень. Воздух за окном был густым, неподвижным, словно сама жара решила лечь на крышу и вздремнуть. Дом гудел тишиной — бабушка ушла в деревню по делам, Соня ушла к себе ещё утром, оставив после себя аромат лета и слабый след на подушке. А Софа просто осталась.

Полдня она провалялась в кровати, как будто её склеило с простынями. В голове — пустота. Ни желания думать, ни решать, ни даже вставать. Смотрела в потолок, иногда закрывала глаза. Мысли то приходили, то ускользали. Что-то грызло изнутри, но даже грызть как-то лениво. Сердце молчало. Впервые за долгое время.

В дверь тихо постучали, но Софа не ответила. Она знала, что это не Соня — от неё бы стук был легче, почти неслышный. А этот — чуть твёрже.

— Соф? — в комнату заглянул Александр. — Ты чего такая кислая?

Софа повернула голову, чуть нахмурившись. Она была растрёпанная, в старой майке, с подушкой, прилипшей к щеке.

— Я... — начала она, выдохнула. — Не знаю.

Александр вошёл, сел на край кровати. Под ним чуть скрипнули пружины.

— Хочешь развеяться немного? — усмехнулся он, с каким-то своим обычным полубратским юмором.

Софа приподнялась на локтях, выгнула бровь.

— Чего?

— Обои, — с ухмылкой сказал он. — У меня в гостиной. Поклеить надо. Как раз гостья из города оценит уровень провинциальной роскоши.

Софа фыркнула, откинулась обратно на подушку, прикрыла лицо ладонью.

— Господи, только не это...

— Ну ты же не собиралась тут киснуть весь день, — пожал плечами Александр. — А так хоть клей понюхаешь. Жизнь заиграет новыми красками.

— Обоже, — простонала она, но уже улыбалась. — Ладно. Сейчас оденусь.

— Давай. Я жду вас,Софья Валерьевна, — сказал он, вставая и направляясь к двери. — Только не наряжайся, мы не на бал.

— Иди отсюда, — засмеялась Софа, бросив в него подушкой, но промахнулась.

Когда он вышел, дверь за ним захлопнулась, и в комнате снова стало тихо. Софа ещё несколько секунд лежала, глядя в потолок, а потом медленно поднялась, натягивая на себя футболку и старые шорты. Впереди её ждали клей, лестница, старая деревенская гостиная и, вероятно, полчища комаров. Но, чёрт побери, это было лучше, чем снова утонуть в себе.

И может, заодно получится склеить не только обои, но и мысли. Хоть как-нибудь.

Старый семейный дом Александра был странно уютным. Штукатурка на стенах местами отваливалась, пол поскрипывал, а в углу стоял вентилятор, который просто гудел, не давая никакой реальной прохлады. Но здесь пахло мятой, деревом и почему-то — домом. Настоящим.

Софа стояла на старой табуретке, держа в руках намазанную клеем полосу обоев, а Александр поддерживал её снизу, чтобы она не навернулась. Пот капал со лба, руки липли, но в этом было что-то странно приятное — как будто они строили что-то своё. Вместе. Без тревог, без мыслей.

— Ты сказала ей? — вдруг спросил Александр, словно между прочим, как будто всё это время подбирал момент.

Софа резко повернулась, едва не уронив обойный валик, и посмотрела на него снизу вверх. Лоб у неё был в клеевых разводах, щёки розовые от жары.

— А?.. Кому и о чём?

Александр поднял взгляд и чуть усмехнулся, не отрываясь от обоев:

— Соне.

Софа замерла. Сначала сжала губы, потом хотела что-то сказать, но слова застряли. Он опередил её.

— Софа, ну я же не дурак, — мягко сказал он, поправляя неровно приклеенный угол.

Софа сжала губы. В груди что-то больно дёрнулось. Она опустила руки, медленно сползла с табуретки, подошла к стене и, не глядя на него, провела тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот и клей.

— Я...

— Так ладно, — перебил Александр спокойно, опуская валик и клей рядом на пол. — Хватит клеить. Иди сюда.

Он шлёпнулся на пол, прислонившись к стене. Софа немного постояла на месте, потом подошла и опустилась рядом, медленно, осторожно, как будто боялась, что сядет — и всё из неё вытечет.

Теперь они сидели рядом, в этой душной комнате, среди рулонов, куска старого линолеума и недосказанностей.

— Итак, — начал Александр, после короткой тишины, глядя вперёд, будто на что-то далёкое, как будто чтобы не давить взглядом.

Софа чуть повернулась к нему, уставившись на свои ладони, испачканные в засохших каплях клея.

— Ну... — выдохнула она.

Александр развернул голову, посмотрел прямо ей в глаза — серьёзно, спокойно, без раздражения, но так, что невозможно было отвернуться.

— Не смей мне лгать, — сказал он негромко, но твёрдо. — Я знаю тебя всю твою жизнь, и вижу тебя насквозь, Соф. Даже если ты сама себе всё врёшь — мне не надо.

Софа слабо усмехнулась. И всё же в глазах её что-то дрогнуло. Она отвернулась. Поджала губы.

— Почему ты ей не сказала? — спросил он ещё тише, почти шёпотом.

Софа долго молчала. Смотрела в пол. На белые следы клея, на неровно отрезанную полосу обоев, лежащую неподалёку. Как будто эти мелочи могли ответить за неё.

— Мне страшно, — наконец сказала она.

Просто, честно. Почти беззвучно. Голос чуть дрогнул на последнем слове.

Александр не ответил сразу. Только кивнул, будто ждал именно этого. Потом он легко коснулся её плеча ладонью — коротко, по-братски. Не чтобы утешить, не чтобы подбодрить. Просто чтобы она знала: он рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты всё равно сильная. Даже если боишься.

— Я боюсь сделать ей больно, — выдохнула Софа, не глядя на него. Голос её звучал глухо, будто с другого конца комнаты, хотя она сидела рядом. — Я боюсь, что если скажу, ей станет хуже. Что если она начнёт ждать. Или надеяться. А потом всё равно будет больно.

Она провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть не клеевые разводы, а саму себя — все чувства, тревогу, всю эту вязкую нежность, которая разъедала изнутри.

Александр чуть покачал головой. Он молчал несколько секунд, будто позволял этим словам утонуть в воздухе.

— Разве тем, что молчишь, ты не делаешь ей ещё хуже? — спросил он спокойно, но твёрдо.

Софа не ответила сразу. Сначала сглотнула, потом провела пальцем по полу, оставляя тонкую, несуразную линию в слое пыли и клея.

— Наверное, да, — наконец сказала она. — Просто я... Я не умею по-другому.

Она наконец подняла взгляд. Глаза у неё были чуть покрасневшие, усталые. Очень взрослые.

— Если бы это было просто, я бы уже сказала, — продолжила она. — Но как сказать человеку, который тебе дорог, что через пару дней просто... исчезнешь? Что всё, что было — уйдёт. А ты ничего не можешь с этим сделать. Ни остаться, ни взять её с собой. Ни обещать, что что-то будет.

Александр слушал молча. Не перебивал. Он просто смотрел, как она говорит — наконец говорит вслух всё то, что слишком долго носила в себе.

— Если бы только я могла всё бросить... — тихо произнесла Софа. Голос у неё чуть дрогнул, как будто это "всё" висело на краю губ, тяжелое и острое.

Александр выпрямился, провёл рукой по затылку, долго молчал, будто что-то взвешивал внутри себя.

— В любом случае, — начал он наконец, ровно, спокойно, — что бы ты ни решила... я тебя поддержу. Всегда.

Софа не ответила. Только чуть склонила голову и, не думая, опустила её ему на плечо. Легко, тихо. Как будто она не просто устала — как будто это был единственный остров, где она ещё могла удержаться.

— Я бы хотела такого старшего брата, как ты, — прошептала она, глядя в пустоту комнаты.

Александр усмехнулся, он не сразу повернулся к ней — просто смотрел на старую ободранную стену напротив, где когда-то, висел календарь или детский рисунок.

— А я бы хотел такую младшую сестру, — произнёс он негромко, почти с удивлением. И правда — откуда-то из глубины, не продуманно, а как есть.

И вдруг внутри у него что-то кольнуло. Легко, но ощутимо. Он даже чуть нахмурился. Словно эти слова внезапно раскрыли перед ним нечто большее — то, что прежде он не замечал. Как будто пока они клеили обои, ходили в огород, спорили о варенье и смеялись над глупостями — произошло что-то важное. Неофициальное, неформальное, но настоящее.

Работа стала семьёй.

Просто так. Без громких слов, без клятв и условий. Девчонка из города, которая в первый день казалась чужой, непонятной, стала родной настолько, что даже не верилось.

Он чуть склонил голову к её голове и сказал уже почти шёпотом:

— Ты держись, ладно? Всё будет.

Софа кивнула. И впервые за весь день — выдохнула с облегчением.

***

— Ну всё, — выдохнул Александр, шаг назад, критически окидывая взглядом стену. — На сегодня хватит. Хозяин доволен.

— Ага, — вымученно улыбнулась Софа, утирая лоб тыльной стороной ладони. Клей засох на коже, волосы прилипли к вискам, спина ныли от напряжения, но ей было странно хорошо. Усталость была тихой, не тянущей за собой мысли.

— Пошли домой, — сказал он, потянувшись. — Нужно ещё огород полить, пока солнце не село.

Он направился к выходу, шаги гулко отдавались по дощатому полу.

Софа молча пошла за ним, но, дойдя до двери, вдруг остановилась. Что-то внутри словно толкнуло её остаться.

— Слушай, — сказала она, останавливаясь на пороге. — Ты иди... А я прогуляюсь немного. Проветриться нужно.

Александр повернулся, вопросительно посмотрел, но не стал спрашивать лишнего.

— Ну ладно, — кивнул он. — Будь осторожна.

***

Софа медленно брела по пыльным улочкам, втянув голову в плечи. Лето всё ещё держалось, но вечер уже нёс с собой прохладу. Ветер гулял по заборчикам, качал траву у обочин, шуршал в листве. Ей нужно было побыть одной. Всё, что накопилось за последние дни, гудело в голове и сердце — слишком много мыслей, слишком много тишины в ней самой.

Она шла без цели, пока не вышла к знакомому повороту, где, чуть поодаль, среди старых берёз, притулилась церквушка. Маленькая, побелённая, с облупленным крестом. Софа уже собиралась пройти мимо, но взгляд зацепился за чью-то фигуру.

— Илья? — нахмурилась она и свернула в его сторону.

Он стоял, чуть сгорбившись, у забора, и, прищурившись, выискивал кого-то или что-то на территории церкви. Вид у него был как у недовольного кота, настороженного и раздражённого. Софа подошла ближе.

— Ты чего? — спросила она и дотронулась до его плеча.

Илья вздрогнул, резко обернулся.

— Софи! Напугала меня, — фыркнул он, и тут же ткнул пальцем куда-то за ограду. — Нет, ну ты глянь на него!

Софа последовала за его взглядом. На лавке у входа в церковь сидел тот молодой семинарист — в рясе, с аккуратно уложенными волосами, ухоженный, слишком симпатичный для сельской местности. Рядом стояла Иванна, что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Он улыбался, слушал, изредка что-то вставлял.

— Опять свои рясы к Иве катит, — пробормотал Илья, недовольно хмурясь.

Софа закатила глаза, криво усмехнулась.

— Господи...

— Вот именно, — подхватил Илья, — Господи! Он жб извращенец, а? Иначе чё ему от неё надо?

Софа чуть рассмеялась, но быстро взяла себя в руки.

— Илья, если ты не забыл, — начала она сдержанно, — Ивася прихожанка. Она постоянно помогает храму. Естественно, они будут общаться. Это не повод для паранойи.

Илья скрестил руки на груди, мотнул головой в сторону церкви.

— Ты за меня вообще или как?

Софа посмотрела на него внимательно. Лицо Ильи — всегда немного дурашливое — сейчас было по-настоящему напряжённым. Он не злился по-настоящему — он боялся. Ревность в нём была не агрессивной, а уязвлённой, детской.

Софа вздохнула. Положила ладонь ему на плечо.

— За тебя. Но ты же сам знаешь — если Ива что-то чувствует, никто, даже симпатичный длинноволосый блондинчик ей не помешает.

Илья криво усмехнулся.

— Да знаю я... Просто, блин.

— Просто страшно, — закончила за него Софа. — Понимаю.

Они стояли, прижавшись плечом к плечу у старого, покосившегося забора, и разглядывали "подозрительную" парочку у церкви. Иванна что-то рассказывала, активно жестикулируя — видимо, как всегда, эмоционально. Леонид слушал с какой-то почти юношеской увлечённостью, чуть подаваясь вперёд, будто ловил каждое слово. Софа видела, как на лице Ильи мелькает то раздражение, то обида, то тревожное ожидание. Будто он ждал, что сейчас произойдёт что-то, чего он не готов принять.

— Ты вообще глянь, как он на неё смотрит, — пробормотал он. — Как будто не в рясе, а в пиджаке, на свиданку пришёл.

Софа уже собиралась что-то сказать, но вдруг заметила, как Илья слегка поморщился и... принюхался.

— Фу... — выдохнул он, резко обернувшись к ней. — Это что от тебя так? Ты чего, грязная такая?

Софа вскинула бровь, но вместо того чтобы обидеться, фыркнула и ухмыльнулась:

— И ты только сейчас заметил? Бал за внимательность, Лавров. Медаль вручат посмертно.

Илья скривился, отодвигаясь, как будто это могло его спасти.

— Что ты делала вообще? В канаве спала?

— Обои клеила, — невозмутимо ответила Софа, и вытерла руку о майку. — Клей, пыль, пот и страдания. Ну ты в курсе.

— Аааа, — протянул Илья с наигранным пониманием, — теперь всё встало на свои места. А я думаю, чего ты такая уставшая и... ароматная.

Софа закатила глаза, но уже улыбалась. Возвращение к привычной, лёгкой пикировке сбрасывало с неё немного тяжести. С Ильёй было просто — он бурчал, язвил, ревновал и бесился, но при этом был своим. Настоящим. С ним можно было посмеяться, не думая, что всё вдруг станет слишком серьёзным.

— Хочешь совет? — вдруг сказал он, глядя на неё как-то неожиданно серьёзно.

— Какой? — осторожно прищурилась Софа.

— Иди домой, прими душ, и не пугай мир этим ароматом.

— Дашь ещё один совет? — спросила Софа, голос прозвучал тише, почти вкрадчиво.

— Да я мастер в этом, — с важностью произнёс Илья, одёрнул футболку и с видом мудреца скрестил руки на груди.

Софа усмехнулась, покачала головой.

— Я заметила. — она вдруг перестала улыбаться, опустила глаза и сказала уже серьёзнее: — Я уезжаю. Через четыре дня.

Илья замер.

— Чего?.. — выдохнул он, и в голосе у него прозвучала такая настоящая, неиграющая растерянность, что Софа почувствовала, как в груди защемило.

— И почему ты раньше молчала? Когда ты об этом узнала? А Соня как отреагировала? Иванна, наверное, вообще с ума сойдёт! — слова вылетали из него, как пули. Он даже шагнул ближе, будто стараясь вытащить из неё все ответы прямо сейчас, пока они не осели обратно внутрь.

Софа подняла руку, устало глядя на него:

— Илья. Помолчи на секунду.

Он замолчал, нахмурился, но послушно закрыл рот.

— Никто не знает, — сказала она чуть тише. — И... никто не узнает.

— Не понял, — нахмурился он. — Что значит "не узнает"?

— Я ещё не сказала ей, — просто сказала Софа. Она не смотрела на него — смотрела куда-то поверх его плеча, в ту сторону, где медленно, лениво склонялось солнце.

— Почему? — сдержанно спросил Илья.

Она выдохнула, будто эта часть была самой трудной.

— Потому что... если я скажу — это станет реальным. Не просто мыслью в голове. Не просто календарём. А правдой. Слова делают всё настоящим.

И я... — она сглотнула, — я боюсь смотреть ей в глаза и видеть, как всё рушится. Я боюсь, что она подумает, будто я бросаю её. Что решит — это всё было мимолётно. Что я уезжаю, и всё забудется.

— А ты не хочешь, чтобы она знала, насколько это для тебя серьёзно?

Софа помолчала. Потом кивнула.

— Хочу. Но, наверное, больше я боюсь, что если скажу — она начнёт ждать. А я не могу дать ей ничего, кроме лета. Только эти дни. Всё остальное — слишком далеко, слишком чужое. Там другая жизнь. И она в ней... может не найтись.

Илья слушал молча. Его привычное выражение лица — насмешливое, чуть наглое — исчезло. Он смотрел на Софу и видел перед собой не саркастичную девчонку, не "городскую", а человека, который держался изо всех сил. Тот, кто, несмотря на стальные фразы, был сейчас очень, очень хрупким.

— Ну ты и дура, — тихо сказал он. — Но, кажется, я тебя понимаю.

Софа хмыкнула.

— Первый раз за всё лето.

— Ну так бывает. У гениев — озарениями.

— И что мне делать, Лавров? — спросила Софа. Тихо, без привычной усмешки. Будто действительно хотела, чтобы кто-то сказал ей, как быть.

Он посмотрел на неё, и взгляд у него был совсем не как обычно — ни язвительный, ни весёлый, ни снисходительный. Просто взрослый. Честный.

— Помнишь, я говорил, что не прощу тебе, если ты разобьёшь ей сердце? — сказал он.

Софа опустила глаза и кивнула:

— Помню.

— Так вот, — он сделал паузу, почти театральную, но без насмешки, — ничего не изменилось.

Софа приподняла голову. Илья смотрел прямо в глаза. У него даже голос немного дрогнул, но он выговорил чётко, медленно:

— Софи. Пожалуйста. Скажи ей. Пока не поздно.

Софа долго молчала. В груди что-то сдавило. Словно мир стал тесным, словно не хватало воздуха. Она не знала, что ответить. Хотела разозлиться. Хотела сказать «не лезь». Но вместо этого вдруг почувствовала, как подступает ком к горлу. Как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Я боюсь, Илья... — прошептала она. — Боюсь, что скажу — и всё станет невыносимым. Что, если признаюсь — будет только хуже. Будет труднее расставаться.

— А не сказать — будет легче? — мягко перебил он.

Софа не ответила. Потому что знала, что нет. Не будет.

— Понимаешь, — продолжил Илья, — неважно, как вы расстанетесь. Важно, что она будет знать: ты любила. Что это не было игрой, не было просто летней сказкой. Это был выбор. Чувство. И это останется с ней.

Софа слабо улыбнулась, утирая ладонью глаза, где уже начали собираться слёзы.

— Ты говоришь как дед. Или как герой в фильме каком-то.

— Так потому что я стар душой. И очень, очень красив, — ухмыльнулся он, подмигнув.

Софа хмыкнула.

— Дурак ты, Илья.