Глава 55: Возвращение Маленького Огонька

Золотой вихрь выплюнул Алёнку обратно на мягкую, прохладную траву у самого края того места, где еще недавно зиял Разлом. Теперь здесь была лишь затянутая тонкой дымкой, слегка вогнутая поляна, напоминавшая заживающий шрам на теле земли. Воздух пах дождем и гарью, но главное – он пах реальностью.

Первое, что она увидела, придя в себя и откашлявшись от остатков золотой пыли, была спина Снежки. Подруга сидела на корточках, её снежные крылья безвольно лежали на траве, а плечи мелко подрагивали. Рядом, обняв Снежку за талию и уткнувшись лицом ей в спину, тихо всхлипывала Варя. Маша стояла чуть поодаль, отвернувшись, но по тому, как она сжимала кулаки и как дрожали её плечи, было ясно – она плачет так, что захлебывается. Даже земля под её ногами слегка вздрагивала в такт рыданиям.

Тишину разорвал только шелест травы под ногами Ядвиги и Василисы. Старшие ведьмы сидели чуть в стороне на склоне холмика. Василиса перевязывала свою обожженную руку – та была замотана в лоскуты плаща, почерневшие и лоснящиеся от мази, но боль всё равно читалась в каждом её движении. Ядвига сидела рядом, положив голову ей на плечо, её лицо было бледным и усталым, но взгляд – спокойным, наблюдающим.

Именно эта картина – её подруги, сломленные горем, – заставила Алёнку подняться. Всё тело ныло, одежда была в дырах и покрыта золотистой сажей, но внутри... внутри горел тот же огонь. Только теперь он был тише, увереннее, как будто нашел свое место. Она отряхнула ладони о бока, сделала шаг вперед и произнесла тем самым своим, чуть хрипловатым, вечно дерзким тоном, который они знали лучше всего:

— Ну что, ревёте тут всем скопом? Места хватит? Или мне очередь занимать?

Эффект был мгновенным. Снежка взвизгнула и вскочила так резко, что чуть не сбила Варю с ног. Её глаза, полные слез, превратившихся в крошечные ледяные градинки, расширились до предела.

— Алёнька?! – её крик был полон неверия и дикой радости.

Варя отшатнулась, вскрикнула: «Не может быть!» – и тут же бросилась к подруге, обхватывая её так крепко, что у Алёнки захватило дух. Снежка не отставала, вцепившись с другой стороны, смеясь и плача одновременно, приговаривая сквозь слезы: «Ты... ты дура! Дура полосатая! Как ты могла?!»

Маша развернулась. Её лицо было мокрым от слез, но глаза горели. Она не бросилась в объятия. Она подошла медленно, шаг за шагом, смотрела на Алёнку так пристально, будто проверяла, не мираж ли. Потом её рука резко взлетела и... щипнула Алёнку за предплечье.

— Ай! – вскрикнула Алёнка, от неожиданности больше, чем от боли.

— Настоящая, – констатировала Маша голосом, в котором смешались облегчение, злость и что-то очень нежное. И только потом она прижалась лбом к плечу Алёнки, втиснувшись в общую кучу объятий. – Больше никогда так не делай. Слышишь? Никогда.

— Ой, да ладно вам! – отбивалась Алёнка, но её голос дрожал, а по щекам текли горячие (и на удивление не жгучие) слезы. Она обнимала их в ответ, чувствуя их тепло, их запахи – морозный ветер Снежки, свежую землю Маши, легкую прохладу Вариного воздуха. Это был её *настоящий* дом. – Выжгли мне всю совесть вашим ревом! Я же вернулась!

— Вернулась?! – Снежка оторвалась, ткнув пальцем ей в грудь. – Ты взяла и прыгнула! Сама! В эту... эту дыру! Мы думали... мы думали...! Слова потерялись в новом потоке слез и смеха.

— А  Василиса Васильевна ! – вспомнила Варя, с ужасом глядя на перевязанную руку ведьмы. – Ты её обожгла!

— Да уж, огонёк ты наш, – донесся сухой голос Василисы со склона. Она не встала, но смотрела на них, и в уголках её глаз, обычно таких строгих, светилась неподдельная нежность и усталое облегчение. На её губах играла слабая улыбка. – Маленький, да удаленький. И невоспитанный. Обжигать старших нехорошо.

— Простите, Василиса Васильевна  – искренне выдохнула Алёнка, глядя на перевязку. Ей стало стыдно за ту вспышку отчаяния. – Я... я не хотела причинять боль.

— Знаю, огонёк. Знаю, – кивнула Василиса. – Главное – жива. И, похоже, цела. Хотя... Она прищурилась, разглядывая Алёнку. – Что-то в тебе изменилось. Огонь... он стал другим. Спокойнее? Глубже.

На склоне Ядвига тихо спросила, не отрывая головы от плеча подруги, её голос был еле слышен:

— Васильевна... Ты ведь устроишь ей встречу? С теми... кого она ищет? С родителями? Она слегка кивнула в сторону ликующей кучки девочек.

Василиса взглянула на Алёнку, которая сейчас отбивалась от щекотки Снежки и Вари, смеясь так же громко и заразительно, как всегда. Только золотистый отсвет на её коже и глубина в глазах, не по годам взрослая, напоминали о пережитом.

— Устрою, – твердо сказала Василиса. Голос её звучал как приговор и как обещание одновременно. – Она это заслужила. Мир спасла. От этого... "бедствия". Она чуть презрительно сморщила нос, явно вспоминая слова Огнивы. – Конечно, она их увидит. Узнает правду. Какую бы она ни была. Она положила свою здоровую руку поверх руки Ядвиги, лежащей у неё на колене. – Это её право. И её следующий шаг.

Ядвига вздохнула, глубоко и устало, но это был вздох облегчения. Она закрыла глаза, прижимаясь щекой к плечу Василисы.

— Как хорошо... – прошептала она, и в её голосе звучала вся накопленная усталость битвы, страх потери и огромное, безмерное облегчение. – Как хорошо, что всё... всё так хорошо закончилось.

Василиса не ответила. Она лишь крепче сжала руку подруги и смотрела на девочек. На Алёнку, которая вырвалась из объятий и теперь, задорно сверкая глазами, что-то с жаром рассказывала подругам, размахивая руками. "Хорошо закончилось"? Василиса знала – это был лишь конец одной битвы. Впереди были поиски, тайны, встреча с прошлым... и неумолимый зов Огнивы, который рано или поздно должен был прозвучать снова. Но пока... пока пусть будет вот так. Пусть смеются. Пусть плачут от счастья. Пусть маленький огонёк греет их своим теплом.

Платье. Непривычное, из тонкой голубой шерсти, чуть скривившееся на плече. Алёнка нервно поправила пояс. Василиса Васильевна лично настояла: «Встреча не каждодневная, огонёк. Приведи себя в порядок». Снежка заплела ей слишком тугую косу, Варя подобрала скромные, но новые туфли, а Маша молча вложила в её дрожащую руку гладкий камешек – «для уверенности». Воздух был тяжелым, пасмурным, небо затянуто серым полотном, будто сама природа затаила дыхание.

«они ждут в садовой беседке». Слова Ядвиги звенели в ушах. Родители. Те, кто оставил. Те, кого она искала.

Каждый шаг по мшистой дорожке к беседке давался с трудом. Сердце колотилось, как пойманная птица. А вдруг это сон? – пронеслось в голове. Вдруг я проснусь в своей кровати, а Василиса скажет, что всё привиделось? Она сжала камешек Маши так сильно, что края впились в ладонь. Боль была реальной. Значит, и это – реальность.

Беседка. Кружевная, увитая увядающим плющом. И внутри – двое. Они сидели за маленьким столиком из светлого дерева. На столе – серебряный чайник, источающий тонкий пар, и три фарфоровые чашки. Три. Не две.

Алёнка замерла на последних шагах, спрятавшись за стволом старой липы. Достаточно, чтобы видеть.

Он. Король? Да, он точно был им, даже в простом камзоле цвета дубовой коры. Высокий, с сединой на висках, но державшийся с молчаливой, несгибаемой силой. Его руки, сложенные на столе, были сильными, но сейчас пальцы нервно переплетались. Взгляд, устремленный вдаль, казался задумчивым и... бесконечно усталым. В уголках глаз – морщины, глубже, чем должны быть у человека его, казалось бы, возраста.

Она. Королева. Не в парче и диадеме, а в скромном платье цвета осеннего неба. Волосы, темные с проседью, были убраны в строгую, но не лишенную изящества прическу. Её профиль был тонким, почти хрупким. Она смотрела на чайник, но взгляд её был рассеян, устремлен куда-то внутрь себя. В её позе читалась тихая, сжимающая сердце грусть. И когда она подняла руку, чтобы поправить прядь волос, Алёнка увидела, как та мелко дрожала.

Они ждали. Ждали её. Третья чашка стояла пустой, напротив них.

Воздух сгустился. Даже ветер стих. Птицы не пели. Мир замер, наблюдая. Алёнка чувствовала, как огонь внутри неё бьется не в унисон с бешеным сердцем, а как-то странно, настороженно, будто ощущая родную, но давно забытую вибрацию от этих двоих.

Она сделала шаг из-за дерева. Ещё шаг. Трава мягко шуршала под её новыми туфлями. Шаг. Она вышла на открытое пространство перед беседкой.

Двое у столика вздрогнули, как от удара. Король резко поднял голову. Его взгляд, мгновение назад такой далекий, впился в неё. В этих глазах – шквал: недоверие, надежда, вихрь воспоминаний, немой вопрос и... страх. Страх перед этим моментом, перед её судом.

Королева медленно, очень медленно повернулась. Её глаза, такие же глубокие и печальные, как у Ядвиги, но другого, теплого карего оттенка, встретились с Алёнкиными. В них не было королевского величия. Только бездонная, обжигающая боль, годами копившаяся тоска и такая хрупкая, такая незащищенная надежда, что Алёнке вдруг стало физически больно. Она увидела в этих глазах отражение собственной потерянности, умноженное на годы разлуки.

Алёнка остановилась в нескольких шагах от входа в беседку. Её платье внезапно показалось ей нелепым, чужим. Она сжала камешек до боли. Слова, которые она представляла себе тысячу раз – гневные, вопрошающие, плачущие – застряли в горле комом. Что можно сказать? «Почему?» Они и так знали этот вопрос. «Где вы были?» История, наверное, длинная и страшная. «Я вас ненавижу»? Но ненависти не было. Был только огромный, неподъемный шок и щемящая жалость к этим двоим, выглядевшим вдруг не королями, а просто... людьми. Сломанными людьми.

Она стояла. Они сидели. Между ними висела тишина, густая, звонкая, наполненная невысказанным горем, годами разлуки, морем неоплаканных слез и вопросов, на которые, возможно, не было ответов. Никто не двинулся. Никто не проронил ни слова. Только парок от чайника поднимался тонкой струйкой, единственное движение в этом застывшем мире. Три чашки ждали. Пустые. Полные.

Навсегда изменившиеся.

Конец.

Тишина не была концом. Она была порогом. Порогом новой, невероятно сложной главы в жизни всех троих. За ней последуют слова – неуклюжие, горькие, исцеляющие. Слезы. Объяснения, которые никогда не смогут полностью оправдать, но, возможно, помогут понять. Попытки собрать осколки прошлого в новую, хрупкую мозаику будущего. Но в этот миг, под пасмурным небом, в саду, где время остановилось, было только это: Дочь. Отец. Мать. И безмолвный, оглушительный гул их воссоединившихся, но еще таких раненых сердец. Путь домой, оказалось, был не концом пути, а лишь его новой, самой неожиданной развилкой.