Возвращение (Сцена 2)

***

Помните фотосессию Райана на площади Трокадеро? Ах, а та деталь казалась едва значительной, верно? Как наши внимание с памятью хрупки, как уязвимы!

А теперь к делу: журнал со снимками и напечатанным интервью в придачу продавался в одном из киосков точно по пути в новый лицей, так что вскоре свежий, пахнущий глянец оказался в моих руках. Я же, обуреваемая трепетом и вожделением, осторожно, словно страшась исказить божественные черты Райана, проводила пальцем по лицу на обложке сквозь упаковочную пленку, подмечая бледность кожи, тонкие губы, прямой аристократический нос и все те же печальные серые глаза; они — его визитная карточка, без которой распался бы весь тщательно выстроенный образ для медиа.

Слева, рядом с его именем, значилась и некая Шарлотта Бонне, а сама она в красном платье до земли позировала подле лошади; и как мне не удалось заметить ее непосредственно во время съемки?! А, вспомнила — некое алое пятно сидело поодаль и безучастно наблюдало, как Райана мучили фотографы, заставляя менять стократно позы, пока он справлялся с лошадью. Слушайте, и сколько thunes* они отвалили за то, чтоб оттеснить бесконечных туристов? Не хватало коллабов на роликах, так взялись за фотосессии, хм-м... Понадобился инфоповод.

(прим. автора: аналог в русском "бабло")

Моя ревность вкупе с обжигающей ребра завистью достигала апогея — хотелось содрать пленку, оторвать Шарлотту и бросить ошметок бумаги гнить на асфальт, а кусок с Райаном носить с собой, как талисман, чтоб в конце дня прикрепить на доску желаний. Может, я бы и переросла, выкинула из головы ту безрассудную и идиотскую подростковую влюбленность, одержимость и озабоченность, если бы не одно обстоятельство — тот самый от уехавшего отца «сюрприз», что вполне способен был перевернуть всю жизнь с ног на голову, или, точнее сказать, помочь свихнуться. Но до встречи с ним произошло еще кое-что значимое.

— Кто-нибудь... S'il vous plaît, — послышался явно старческий, с хрипотцой голос откуда-то сбоку, из затененного переулка, в метрах пяти от злополучного киоска.

— А-а-ай!.. С-с!.. О-ой!.. — последовал жалобный не то вопль, не то отчаянное стенание, скулеж, то вообще все сразу и вместе.

— Человек умирает, — констатировал все тот же первый голос, обращаясь к незримому собеседнику, вернее, пытаясь до него все-таки достучаться, ибо все зеваки и прохожие моментально рассосались с тротуаров и аллей; типичная реакция каждого парижанина — тщательно игнорировать ситуацию, чтобы вдруг не стать ее частью и не разделить трагедию.

Пока подростки на всех парах убегали в лицеи, взрослые спешили на сраную работу, будто бы им за это доплатят, детей торопливо отводили за ручку родители, а мигранты в целом игнорировали местных, мои ноги по пути к воплям вела то ли совесть, то ли любопытство. Мгновение, и передо мной раскинулась картина маслом: узкие стены, грязь, темень, плесень, прохлада и две скрюченные фигуры — одна лежала в позе зародыша, вся в синяках и ушибах, а другая склонилась над ней, прижавшись левым ухом к груди. Ну, концерт филармонии там явно не услышишь, за это могу ручаться, а вот мертвую тишину — еще как.

— Вызови скорую. — Старик пытался нащупать пульс, зажав бледное, безвольно повисшее запястье тощего, ущербного парня, который выглядел всего лет на двадцать. — Он почти не дышит.

Я тоже склонилась, оперевшись ладонями о колени, и, словно не расслышав его слова, зачем-то медлила; мы будто оказались в вакууме, где больше никого и ничего не существовало.

— Быстрее!

Меня как ударили током, и вот тогда, не помня себя, набрала цифры, те самые, один-один-два, ошарашенно передала старику трубку, и он сказал то, что впиталось мною на всю жизнь:

— Передозировка. Да, да. Дыхания почти нет. Пульс очень слабый. Холодный пот, его вырвало. — Он четко и точно описывал медикам все, что здесь происходило.

Как? Как можно было докатиться до такого днища? Каким образом? Я просто... приблизилась к нему ближе и сморщилась от запаха пота, мочи и блевоты: у него изо рта текла пена.

— Тряси его, — снова твердый, напористый голос вывел меня из транса, — иначе он отбросит коньки до приезда скорой. Нельзя дать ему уснуть.

Парень пребывал в полубессознательном состоянии: тело оставалось здесь, в то время как душа будто полностью покинула его, оставив после себя лишь пустую оболочку. Может, душа-то и стремилась вернуться, но торчок плевать на нее хотел. Казалось, он не существовал среди нас, обитая на тот момент в мире, чуждом и непостижимо далеком от моего собственного.

Старик тем временем требовал от джанки*, чтобы он говорил с ним, ну или хотя бы мычал; тряс его за плечо, бил по щекам, а мне поручил щипать за ухо. Когда нарк перекатывался на спину, дед снова толкал его на бок, чтобы тот не поперхнулся.

[*Прим. автора: "джанки" — наркоман, сленг. Дань Берроузу]

Парень казался бездыханным трупом. Старик расстегнул ему пуговицы на изодранной, убогой рубашке, на которой мило красовались прожженные дырки, появившиеся, вероятно, от сигарет, и закатал рукава.

На сгибах локтей мне удалось довольно скоро заметить чёрные кратеры. Не дырки, не точки, а именно кратеры, нет, даже ямы, от внутривенного введения веществ. Что же он употреблял? Старик уверенно сказал по телефону «опиаты» — вот откуда у парня синяки, гематомы и этот общий жуткий вид; можно подумать, что настал апокалипсис, и это первая встреченная на моем пути жертва, превратившаяся в зомби.

— Сердце сдает, — объявил старик, немедленно наклоняясь и делая искусственное дыхание без малейшего отвращения.

Все перемешалось в моей голове — это молодняк должен помогать пожилым при повышенном давлении, инсульте, инфаркте или что ещё беспокоит людей в возрасте, но никак не наоборот.

— Я работал с такими бедолагами, — пояснил свою участливость старик, пока тряс неподвижное тело. — Хочется верить, что он пройдет реабилитацию.

"Хочется верить"? Что-что? У него так сильно болело сердце из-за торчка, точнее, наглой свиньи, севшей на иглу? Торч сам докатился до подобного мерзкого состояния, и ни государство, ни общество в этом не виноваты. А мы продолжали бесконечно ожидать скорую и следили за тем, чтобы наркоша окончательно не откинулся.

— В прошлом я пытался лечить зависимых, но они слишком редко выкарабкиваются, а чаще это попросту бесполезно и бессмысленно. Они не видят ничего, кроме дозы, — старик кивнул на уродца, — и класть жирный болт они хотели на окружающих, на вещи, которые они когда-то любили.

— Тогда почему помогаете сейчас?

— Потому что он должен сам решить, воспользоваться ли последним шансом, или окончательно кануть в забвение, — строго взглянул на меня старик и добавил: — Слишком молодой. Может еще передумать.

— А если нет?

— Главное предоставить возможность. Дальше останется только выбор.

И на такой ноте оборвался наш диалог, пока я стояла в полной прострации и растерянности, совершенно не понимая, почему не удается просто взять и уйти; вся сцена напоминала далекую иллюзию, никоим образом меня не касающуюся.

Наконец приехала скорая: нарк неподвижно валялся и не подавал признаков жизни; один из медиков быстро осмотрел его, пока второй готовил ампулу с раствором.

— А здоровых вен-то больше не осталось, — недовольно заявил один из них, введя из шприца жидкость прямо в пах, явно игнорируя этические соображения, а, вернее, мое присутствие.

На моих глазах человек буквально таял... Парня вскоре перетащили на носилки и вкатили в машину; он уплыл за секунду, а двери тотчас закрылись.

— Жаль, очень жаль, — едва слышно сказал в воздух старик, когда скорая уехала, оставив нас, случайных свидетелей беды, наедине, — огромное несчастье оказаться на его месте.

Он уже поспешил выйти из переулка, но вскользь проронил:

— Надеюсь, ни ты, ни твои близкие никогда не столкнутся с подобным.

Весьма мило, спасибо! Вот только у меня, должно быть, произошел сбой в генетическом коде, ибо я презирала алкоголь, что бутылками пили домашние на каждый ужин, считая бухло неоспоримым дополнением к трапезе; презирала табак, которым травился отчим каждый раз, выкуривая сигару на кухне, и погружал в дым всех нас; презирала кофе, что хлестала мать чашками, за невыносимую горечь и навевание сонливости. Ни одной капли энергетика не попадало в мою глотку, не говоря уж об экстази или других клубных стимуляторах. Эти предостережения, хотя и продиктованные благими намерениями, удивили, но вместо реакции с моей стороны старик получил лишь гробовое молчание.

— Спасибо за помощь.

Это переводилось буквально: "Ты молодец, что не осталась в стороне и увидела, на что точно не стоит тратить свою жизнь". Показательный урок. А знания на практике всегда усваиваются прочнее, чем в теории.

Мне тем временем совсем не хотелось говорить "До свидания", ибо лучше сразу — прощайте, c'est la vie, лучше никогда больше не пересекаться. На асфальте, где недавно лежал торчок в невменозе, валялся купленный журнал, весь испачканный грязью и каплями рвоты. Подобрав его и брезгливо вскрыв прозрачную обертку, я закинула в рюкзак глянец и решительно последовала примеру старика — убралась прочь с места инцидента, сжимая в кулаке упаковочную пленку.