Возвращение (Сцена 1)

***

Видеть во всем плохое и хорошее — это одновременно и дар, и проклятие. © Марианна

***

А началось все с моего беспрецедентного и бескомпромиссного разложения. Морального, естественно. О физическом на тот момент не шло и речи.

— А-а-ах! Mon Dieu*! — едва приглушенный хлипкой преградой в виде тонких стен, но все же явно слышимый стон донесся из родительской спальни, и сорвался он с уст досаждающей мне матери. — Еще...

(прим. автора: "Боже" на французском, акцент на то, что мать ставит любовника на уровень Бога)

Почему "досаждающей", спросите вы? Так ее дикие вскрики, охи и ахи, пока ее неистово трахал мой отчим, Андре, который месяц мешали мне адекватно выспаться! Секс опосля взаимной оральной стимуляции — это, конечно, восхитительно, но только при условии, что соитие не мешает никому вокруг; в ином случае подобная демонстрация столь высоких чувств лишь раздражает: нам, обычным слушателям, не передается вся палитра ощущений и блаженства, чтобы разделять их, уж поверьте.

— Почти... Андре!

Вздох, а затем последующие за ним второй и третий.

— Ох...

Два тела тяжело рухнули на матрас.

Именно так началось то далекое сентябрьское утро две тысячи шестнадцатого: я молча прошла на кухню завтракать хлопьями и горячим шоколадом, усмехаясь тому, что их стоны вовремя разбудили меня перед первым учебным днем в новом лицее — смотрите-ка, даже будильник не понадобился, как по заказу, ха. А что способно поднять с постели вас?

Мы втроем бы, может, и стали образцовой семьей, если бы только Андре не пререкался со мной лишний раз, не давал пинок под зад или жгучую затрещину — у всех методы воспитания разнятся, это факт; но отец, с которым мама успешно развелась и, как заметно, вопреки ему умудрилась наладить половую жизнь, никогда не позволял себе подобного: никогда не обесценивал мои интересы, никогда не срывался на мне из-за собственных неудач, никогда не вмешивался с непрошенными нравоучениями, и, наконец, не соперничал за внимание важнейшей для нас фигуры — моей матери.

— Черт. Черт, черт, дерьмо! Прости, я не хотел... Он соскользнул! — Андре внезапно начал оправдываться, а мой слух заострился пуще сабли Легионера*.

(прим. автора: Сабля Легионера (Légion étrangère) – это особый тип сабли, используемый Французским Иностранным легионом. Она отличается прочной конструкцией и может использоваться в различных условиях.)

— Вот тебе вроде тридцать лет, так? А им до сих пор не научился пользоваться, — надменно уколола maman, а я удовлетворенно кивнула — его агрегат, должно быть, настолько мал и тонок, что легко потерялся в глубоких и влажных дебрях вагины, что всосала в себя презерватив, и не отдала обратно. Ах, этот легко соскользнувший чулок! Великий предатель бравых тружеников во славу Оргазма. А так лучше бы отчима вовсе безжалостно кастрировали. Не гуманно? Это вы еще не знаете, как он влиял на мою мать.

— Ты сама виновата, между прочим.

— В каком месте?

— Не ты ли простонала мое имя? — в том же тоне ответил самовлюбленный, на деле отчаянно уязвимый психологически отчим, а мне не верилось, как ему удалось все-таки выбить из ее головы имя Лоренцо, моего отца. Тот факт, что мне придется уживаться с этим узколобым, мерзким ухажером матери вкупе с игнорированием папы раз за разом буравили целую погребальную яму в моем сердце, незаживающую и сочившуюся тухлой кровью. Так что если мать воспаряла на небеса от оргазма, то я постепенно умирала, гния при этом заживо.

При их последующем споре мне даже не хотелось присутствовать, так что я отправилась в свою комнату за вещами для лицея, помня, что на столе, дожидаясь меня, остывала кружка с шоколадом. Вроде невозмутимая внешне и давно смирившаяся, я, однако, без конца бессознательно и безжалостно драла заусенцы до крови, чувствуя, как не только изуродованные раны снаружи, но и внутри зияли, разрушая и углубляясь с каждым мигом.

В моей комнате, то есть единственной безопасной зоне, красовалась на стене доска желаний, вся покрытая вырезками из журналов и распечатками портретов одного блогера, моего сверстника, француза по матери и американца по отцу, белокурого, с серыми печальными глазами Райана Тайпса — мечты всех озабоченных и одержимых девчонок (а может, и парней). К их армии принадлежала и я, но по веской причине: это единственно-прекрасное, что осталось в недавние дни, и он вдохновлял меня заниматься своим делом, то есть рисовать больше его портретов, оттачивая скромный навык, и продвигаться в сети — заявлять о своем умении, о персоне, а не только бездумно фанатеть. Искра энергии, заложенная в его в скетчи, вайны и танцы, ролики, обозревающие путешествия, обратилась настоящим пожаром страсти. Пожаром, требующим самоконтроля, осознанности и даже пуританства, в некотором роде. Согласитесь, если кумир способен на подобное, легко подчиниться его обаянию и харизме? Тому, кто продает, по сути, воздух, но из опьяняющего дурмана не слишком хочется возвращаться в реальность?..

В мой шестнадцатый день рождения судьба свела нас на площади Трокадеро — у Райана, верхом на белой лошади, проходила фотосессия, и он, должно быть, меня даже не видел; но я-то, я распознала в нем истинного Принца, сошедшего со страниц сказок Шарля Перро. Так избито и слащаво, но иногда легче принять все эмоции такими, какими они предстают, а не бороться, тратя понапрасну силы.

Вечером того дня мы и созванивались с отцом в последний на моей памяти раз; тогда-то он услышал мой бурный на сантименты возбужденный рассказ: усмехнулся и после беседы наказал матери перевести меня в один хорошо известный ему лицей. Мать расторопно приняла предложение, поразмыслив, что с аттестатом этакого элитного заведения легко пройти в Сорбонну, а это лишний повод для хвастовства знакомым.

Прекрасны минувшие дни!

Тем временем шоколад вполне себе остыл, и я вернулась к столу, заняв традиционное место, и машинально высыпала хлопья в плошку, заливая после горячим молоком; а спустя секунду рядом нарисовались мать с отчимом. Моя личная борьба заключалась в том, чтобы вытерпеть их присутствие несмотря на явное нежелание пересекаться даже биополями с этой неразлучной и опьяненной друг другом парочкой.

— Полно тебе таращиться. Не забывай хоть иногда моргать. — Отчим с вызовом и заносчивостью в высшей степени взглянул на меня, начав негласный поединок "чьи глаза первыми накроет тьма век", и проиграл, ожидаемо проиграл, пока мое периферийное зрение отмечало его внешность — она, в отличие от характера, имелась у него вполне достойная — напоминала одного русого канадского актера, с тем же именем, как у моего кумира.

— Мы с тобой, вообще-то, уже знакомы, дорогуша. — la maman с искренней преданностью поддержала издевку любовника, хотя «преданность» — вообще не про эту женщину. Она совершила адюльтер, вследствие чего отец и потребовал развод.

М-да... Это нас и начало отличать от типичной французской семьи: никаких "Доброе утро" или там "Как спалось?", не-е-ет, вы никогда не услышите; мы идиллически садились завтракать, не вынося друг друга. Мой мозг сквозь пелену тихой ярости силился вспомнить, что у нас с этой милой дамой общего? Очко в пользу длинных вечно вьющихся каштановых волос, но в моем случае заплетенных в две аккуратные косы-колоски, очко — за вздернутый маленький нос. Что еще? Веснушки, но это уже с натяжкой, высокие скулы... Манера острить, позволяя словам соскользнуть с такой же пухлой нижней губы. Стройное, даже худощавое телосложение. А ещё? На этом совпадения в наших ДНК успешно заканчивались. Мои голубые глаза, в отличие от ее карих, — отцовское наследство. А познакомились мы с ней двадцать первого июня двухтысячного года, в самую короткую ночь и в самый длинный день; тогда-то мне и пришлось появиться на свет.

— Могла бы и мне кофе приготовить.

В ход от нее пошли и полноценные наглые претензии; ага, достаем блокнотик и тщательно фиксируем: Марианна де Клинн, то есть я, не только всеми обожаемая падчерица, но еще и кухарка, и домохозяйка, и верная слуга.

— Ах, мне показалось, что ты уже сыта. По горло.

По всей видимости, минет являлся отличной белковой диетой, иначе трудно объяснить брезгливую гримасу отчима и раздосадованное лицо матери. А как еще им реагировать, если конфуз высмеивала даже дочь?

— Мы сыты по горло твоими бесконечными издевками и неоправданной грубостью.

Робот, что ли? Отчеканил так, будто с самого пробуждения только об этом и думал. Андре, солнышко ты моё... Лучше бы следил за чулком на своем члене.

— Прости, думала, у тебя в планах найти очередной молоденький спермобак.

По уровню интеллекта он недалеко от меня ушел, хотя нет, я его даже обгоняла, так что у матери появился второй ребенок в семье. Андре пытался испепелить меня взглядом, насадить на молнию, чтоб она прошла насквозь — а вот мать лишь глубоко вздохнула, не в силах пытаться примирить нас вновь. Когда стычка происходит не в пятый, а в пятидесятый раз, логично, что устанешь вмешиваться и, в конце концов, пустишь все на самотек.

— И для такой твари* Лоренцо приготовил сюрприз в лицее... — Андре закатил глаза, а мне неистово захотелось их ему выколоть — только чтоб не смел упоминать имя отца!

[*Прим. автора: être déplorable — жалкое существо, тварь, в значении "недостойный, негодный" человек]

— Он хотя бы умеет удивлять на расстоянии, — я театрально вздохнула, добавив, — когда как ты заставляешь обомлеть, разве что, от внезапных пощечин.

Даже если они были заслуженными, а провоцировала на них я сама.

Ни мать, ни отчим, несомненно, больше не желали терпеть меня рядом (и абсолютно взаимно), так что я без слов встала, оставив не тронутыми хлопья с молоком на столе — мне хотелось тем самым манифестировать свою неприязнь в крайней степени и отвращение, наказывая таким образом обоих; хотя, бесспорно, я наказала, прежде всего, только себя.

Забрала коробку с птифурами, макаронс и парфе, чтобы перекусить на перерыве, оделась и вышла из дома, хлопнув дверью. Эти пирожные — последнее напоминание о прежней матери, что заботливо хлопотала на кухне еще в счастливые времена кондитерской, разделяя разорившийся впоследствии бизнес с отцом.

Больше не будет ни одной подобной коробки.

Больше не будет аппетитных и ароматных пирожных.

Больше не будет семьи.