Глава 60. Вместе навечно

Он остался один. И теперь, смотря на своих некогда подчиненных, от которых осталась лишь горстка, как никогда это чувствовал. Они смотрели на него волком, искоса, показывая свое глубокое разочарование, пренебрежение и лютую ненависть. Это из-за него они оказались здесь, это из-за него едят тюремные помои, это из-за него носят коричневые комбинезоны с синими нашивками, это из-за него они сидят в мучительном ожидании суда и приговора. Но Уджин не собирался раскаиваться, хоть ему и больно было возвращаться в пучину одиночества и никому не нужности, как тогда, когда он сбежал из больницы, едва не застреленный Минхо.

Нельзя сдаваться. Что бы ни было, он молод и всё еще впереди.

Появление в тюрьме Чана разозлило его ни на шутку. Крис, Крис, Крис... Всё могло быть иначе, если бы он не закрыл глаза на боль Уджина и если бы он не притащил кого попало, тех, кого он сейчас называет семьей. Да, они победили, не попавшись ни в одну смертельную ловушку так, как надо, но всегда можно действовать исподтишка и даже в тюрьме есть возможность найти помощников, у которых есть нужные знакомые за пределами металлического забора. Нужно исходить из того, что есть. Уджин сам не знал, как будет жить после того, как завершит свои мстительные планы, но четко понимал, что спать он точно станет спокойнее.

Толком не поужинав, Уджин убрал наполненный едой зеленый пластиковый поднос и, дождавшись, пока надзиратель скомандует всем узникам пройти в свои комнаты, вышел из столовой первым. Это так непривычно — знать, что ты не можешь делать что хочешь. Что ты не можешь набить морду тем, кто смотрит на тебя искоса и собирается тобой заняться, чтобы показать твое место в тюремной иерархии. Чувствовать себя зверем в клетке — это... Чхон Джун наверняка мертв, иначе тоже был бы здесь, но связи найти можно всегда и везде, пусть и не хотелось начинать с нуля. И вот уже несколько дней Уджин присматривался к узникам: кто имеет большее влияние, кто за что сидит, у кого здесь сколотились банды, кто главенствует, а кто, напротив, унижет. Ему нужно было знать абсолютно всё, чтобы выжить в этой тюрьме и чтобы отомстить.

Расстелив постель, Уджин занял очередь в душ и затем, в который раз прокляв это место за то, что ему даже помыться нельзя так, как он хочет, вернулся в кровать, плюхнувшись на нее, прикрыв глаза и практически провалившись в сон. Погруженный в мысли о том, с кем ему лучше сблизиться в тюрьме и как расположить к себе бывших соратников для поддержки, Уджин не услышал скрипа закрывшейся двери, не заметил, когда выключили свет, и даже не успел понять, что стало уж слишком тихо для шумного сборища оголтелых мужиков.

Над ним нависла чья-то тень. Лениво приоткрыв глаза, Уджин увидел очертания ножа и попытался закричать, но не успел издать хотя бы писка — ему зажали рот ладонью, а потом острие вошло в живот по самую рукоятку. Мун Шиву грозно ухмыльнулся, наблюдая за конвульсиями и попытками вырваться своего некогда командира, пока Хван Бао держал его запястья, вдавив те в матрас. Нож вознесся снова, на сей раз войдя в пупок, а потом стал соединяться с плотью в бешеной скорости: низ живота, пах, грудь, ямочки над ключицами. Сопротивление становилось слабее с каждым ударом, пока совсем не затухло. Уджин был практически мертв, но всё еще чувствовал страшную боль и море влаги под своим телом. Вынув нож, Мун Шиву наконец заговорил:

— Ты обещал вести нас! — запачканная в крови рука нарочито медленно провела острием по щеке, оставив на ней красную полосу. — Ты обещал нам деньги! Положение! Славу! А мы из-за тебя здесь, долбанная паскуда!

Даже если бы Уджин и захотел что-то ответить, то не смог бы, взвыв от боли, когда кончик лезвия вошел в приоткрытый плачущий глаз и начал возиться там, ковыряясь в глазном яблоке. Хван Бао же накинул на шею своего бывшего лидера удавку и оттянул шею к решетчатому изголовью кровати, сдавливая шею, а нож всё еще вычищал остатки глаза. Хотелось прокричать, начать просить, чтобы всё это закончилось, чтобы они перестали его мучить. Вознеся молитвы о том, чтобы поскорее умереть, Уджин выл сквозь воткнутый в рот кляп и крутил головой, но уже поздно — Мун Шиву принялся за второй глаз. Силы постепенно покидали Уджина, кровь смочила всю постель, окрасив ее из белого в красный, так отчаянно хотелось заплакать, вот только уже нечем...

— Можешь подыхать прямо тут, ублюдок, — выплюнул Мун Шиву, встав с постели, и ушел восвояси, как мстительный призрак.

Уджин хотел что-то увидеть, открыть глаза, но их теперь не было. Даже лунный свет теперь не доходил до его взора. Всё тело, истыканное ножом, пропускало через себя кровь, как дуршлаг — воду, но почему-то не умирало или не хотело этого делать. Бессмысленно боролось за жизнь. Уджин пытался позвать на помощь, но голос не слушался его, рвался лишь кашель, и только несколько минут спустя мысли практически улетучились и боль исчезла.

Последним, о чем подумал Уджин, была мольба о смерти.

*****

Чан получил сообщение о смерти Уджина, когда припарковал машину у дома семьи Мун, и, сморщившись, убрал телефон в карман. Ожидалось ли что-то подобное? Возможно, но... Не верилось, будто бы известие пришло из другой вселенной и не могло быть правдой. Когда они с Сынмином вошли в огонь, чтобы спасти Уджина, то не думали, что с ним так скоро будет кончено, и не желали ему настолько жестокой участи, но что сделано, то сделано, и его кровь не на их руках. Они этого не хотели. Он сам подписал себе смертный разговор, ровно как и Чхон Джун, со своим синдромом бога.

— Что-то не так? — спросила Джин, не спеша выходить из машины. — На тебе лица нет.

— И Уджина тоже больше нет, — только и ответил Чан, решив не посвящать ее в детали его убийства. — Он был моим другом когда-то, и я не думал, что всё может так закончиться, но давай больше об этом не говорить: ни об Уджине, ни об его прихвостнях, ни о Чхон Джуне. Пускай покоятся с миром, у нас с тобой есть дела поважнее. Ты точно готова и хочешь этого?

— Я не общалась с родителями очень давно, но они должны знать некоторые новости... Вряд ли они что-то переосмыслят, но моя совесть будет чиста, — уверенно сказала Джин, однако как только покинула салон «Тойоты», ощутила, что ее ноги подгибаются. Год назад это место было ее домом, а сейчас всё словно незнакомое и чужое. — Это я, Джин, — тихо проговорила она в прикрепленный к калитке домофон, как только прекратились гудки. — Нам нужно поговорить.

Ответа не последовало, вместо него раздался писк, оповещающий о том, что калитка открыта. Ощутив, что Чан сплетает их пальцы, Джин сделала глубокий вдох и выдох, а потом перешагнула металлическую рамку и увидела их машину, затем переведя взгляд на входную дверь. Возле нее уже стояла мать и глядела во все глаза, кажется, не веря, что спустя столько месяцев Джин здесь — еще и вся избитая, с оставшимися на лице следами крови и синяками. Госпожа Мун сделала несколько несмелых шагов навстречу к дочери и, оказавшись вплотную к ней, посмотрела на Чана, прося того отпустить руку Джин, а потом прижала ее к себе.

— Мы думали, что ты уже больше никогда к нам не заглянешь, как и Виён... — дрожащим голосом проговорила госпожа Мун. В ее голове были тысячи вопросов, но ни один из них она не задала, просто обнимая задеревеневшую дочь как можно крепче. — Пройдемте в дом... Нам действительно многое надо обсудить.

Джин ничего не ответила, не зная, что чувствует от этих объятий, и прошла внутрь, почувствовав до боли знакомый запах материной выпечки и самого этого дома, но запретила себе предаваться ностальгии или приятным воспоминаниям. Меньше всего ей хотелось повторять эту ошибку снова. Хорошо, что Чан рядом и что стоит за спинкой стула, сложив ладони на плечи Джин, чтобы она чувствовала его поддержку. Госпожа Мун дома была, видимо, одна, без мужа. Поставив чайник, она присела за стол напротив дочери и сложила руки вместе, опустив взгляд.

— Виён не связывалась с тобой? — спросила Джин, хотя на это не было никакой надежды. Госпожа Мун только отрицательно покачала головой. — Думаю, у нее всё хорошо... Она встречалась с господином Чхон, отцом Йоны, и забеременела от него, полиция нашла УЗИ при обыске. Правда, Виён собираются преследовать по закону за кражу, но она уже наверняка давно заграницей, так что...

— Не думала я, что у нее всё так обернется... Нашла же она себе: бывший жених наркоторговец, любовник тоже, и тот без вести пропал, — вздохнула госпожа Мун, не заметив легкой усмешки Чана. — Только ты одна у меня и осталась, получается. Твой отец зол и на всех нас, и на Дэвида, и вообще в последнее время он какой-то невыносимый. Лучше расскажи, как ты живешь. Откуда все эти ссадины?..

— Это неважно, мам, — улыбнулась Джин, сложив руку на ладонь Чана, — просто небольшие неприятности с Чхон Джуном, но сейчас мы все в порядке и Йона тоже счастлива, — заметив, что мать удивилась последним словам, Джин поспешила добавить: — Ты просто не знаешь, что с ней делал отец, но теперь она чувствует себя хорошо. А я... Мам, я выхожу замуж, — с нежностью с голосе сказала она.

— Мы летим в Австралию к моим родителям, чтобы Джин могла познакомиться с ними и чтобы мы могли объявить им о свадьбе, — вклинился в разговор Чан, поцеловав ту руку Джин, на которую было надето помолвочное кольцо. — А по приезде мы хотим перевести все вещи Джин ко мне, сейчас она снимает квартиру у Хёнджина, вернее, тот просто сказал ей жить там и не волноваться о деньгах... Но мы будем играть свадьбу в узком кругу друзей, без родственников. Простите, госпожа Мун.

Та, хоть и разочарованно, но всё же просто покивала, ничего не сказав.

— Ну надеюсь, хоть на ужин к нам придете, чтобы отметить свадьбу, — спустя несколько минут молчания проговорила она и встала, чтобы налить чаю. — Это Виён мечтала о пышной дорогой свадьбе, а Джин всегда такой была... Но я рада за вас, — госпожа Мун взглянула на Чана, — и рада, что моя дочь нашла такого достойного человека, как вы, господин Бан. Именно такого мужа я всегда желала своим дочерям.

Джин хотела ответить что-нибудь колкое и напомнить, что за ахинею они вместе с Виён несли, когда только познакомились с Чаном, но решила промолчать. Нечего обострять улаженный конфликт, всё равно ведь им ничего не докажешь, родители будут твердить, что всё было из большой любви или что вообще не было такого. Потом настал черед матери рассказывать о том, что у них случилось, но разговор скорее просто превратился в обсуждение сплетен и того, кто из знакомых родил, кто спился, кто уехал жить в Тэджон, а кто еще что-то сделал или чего не сделал. Но так лучше, чем разъяснять то, какой насыщенной жизнью жила Джин всё это время.

— Радость моя, нам нужно собираться, — прошептал он ей на ухо Чан, но так, чтобы госпожа Мун тоже услышала. — Понадобится довольно много вещей, мы аж на две недели... Не волнуйтесь, госпожа Мун, мы обязательно заедем к вам сразу по возвращении, обещаю.

— Хорошо, хорошо... Я пока придумаю что-нибудь с подарком, — покивала она в ответ, посмотрев на Джин, которая собрала со стола чашки. — Присылайте мне фотографии из Австралии, не пропадайте больше... Я уже не знала, что и думать, если честно. И передавайте от меня привет и благодарность своим родителям, господин Бан, за то, что вы у нас такой появились.

— Обязательно передам, — улыбнулся Чан. Его рассмешило то, как едва слышно вздохнула Джин. — Идем, радость моя!

— Опять господин Бан, такое золото, на нашу замухрышку Джин посмотрел, всё как всегда, — бробурчала она, оказавшись у машины и цокнув. — Я тоже поблагодарю твоих родителей, что вырастили тебя не таким же психически неуравновешенным, какой меня вырастили мои, — она замолчала, заметив соседку, госпожу Чон, которую некогда боялась из-за ее длинного языка без костей. — Здравствуйте, госпожа Чон! А я замуж выхожу! — похвастала Джин, продемонстрировав кольцо.

— Счастья и детишек побольше! Зовите на свадьбу!

— Ага, сразу с десяток, — прошептал Чан, плюхнувшись на водительское сидение. — Отправлю тебя в декрет при первой же возможности, еще заведем три кота и три собаки, чтобы тебе было чем себя занять, — рассмеялся он и ощутил, как Джин хлопнула ему по макушке. — Люблю тебя, радость моя. Уже сегодня мы будем далеко отсюда, мои родители всякой ерунды не наговорят.

— Даже не привычно, — улыбнулась Джин. — Но я правда волнуюсь. Боюсь им не понравиться.

— Моя мама уже от тебя без ума, да и как ты можешь не понравиться? Девушка — мечта, от такой никто не откажется.

Чан чмокнул ее в щеку и завел двигатель, стараясь скрыть собственное волнение. Он не боялся того, что Джин может кому-то не понравиться, в конце концов, он знал собственных родителей и предвкушал их радость от того, что сын нашел свое счастье. Вот только Ханна... Мама сказала, что она пришла в себя и постепенно начинает хорошо есть, спать, внятно говорить, не неся всякий бред, и что вспомнила о собственной семье. Первым, что она спросила, когда родители пришли к ней в палату в последний раз, — «где оппа?» Чан пока не представлял, как придет к сестре и как будет смотреть ей в глаза, но он соскучился и был до слез счастлив.

Неужели жизнь действительно начинает налаживаться?

*****

— Простите, господин Хван, мы там, кажется, сломали изголовье кровати при переноске! — воскликнул грузчик, вбежав в дом. — Что теперь делать?

— Налпевать на это, — пожал плечами Хёнджин, даже не взглянув на грузчика, занятый тем, чтобы еще раз пройтись по дому и собрать все вещи отца и матери. — Можете вынести ее к ближайшему мусорному баку, только разберите. Там кто-нибудь подберет или вообще вывезут на свалку. Мне всё это не нужно.

Едва разобравшись со всеми делами, касающимися зачистки, Хёнджин всего себя отдал переустройству дома, и теперь здесь шел капитальный ремонт. Сегодня они с Чонином занимались с тем, что снимали некрасивые шторы, собирали вещи господина и госпожи Хван и командовали грузчиками, выносящими мебель, чтобы потом часть отвезти в детдом Хана, а остальную часть — на помойку. Хёнджин даже продавать всё это не собирался, настолько ему было мерзко. Завтра вообще должны доставить новый кухонный гарнитур, а потом приехать ремонтники, чтобы сломать стену между гостиной и столовой. Родительскую спальню Хёнджин решил объединить с двумя запасными комнатами, чтобы устроить там свою творческую студию. Договор с одним брендом и модным домом они уже подписали.

— Я, если что, заплачу за твою учебу на следующий год, — проговорил Хёнджин, пока Чонин спускался по лестнице с тяжелой коробкой в руках. — И за будущие заплачу, если надо. Вчера намотался с родительскими легальными бизнесами, вроде как наладил там более-менее дела, так что денег будет хватать на всё.

— Ты решил меня поработить, что ли? Когда выставишь мне чек? — полушутя спросил Чонин, поставив коробку у распахнутой настежь входной двери и затем подойдя к другу поближе. — Всё равно я потом экономистом работать не собираюсь, так что либо брошу учебу, либо сам как-нибудь выкручусь.

— Я же обещал помочь, я и помогу. Должны эти средства пойти на благо, вот и учись теперь спокойно, об оплате я позабочусь. Но если хочешь, можешь помогать мне с переустройством дома, тогда буду считать твой долг уплаченным, — ответил Хёнджин, отойдя подальше и рассмотрев стену. Нужно заменить обои. — В меня вселился дух благотворительности, я собираюсь оформить дарственную. Джин же всё равно к Чану переезжает, а Хани и Йона ищут себе квартиру. Так пусть мою и забирают.

— Ваша королевская милость не знает никаких границ! — удивленно воскликнул Чонин и упал на колени, затем сделав глубокий поклон. Хёнджин только цокнул и закатил глаза. — Ну а если ты серьезно, то тебе не нужен бухгалтер на полставки в компании? Буду учиться и подрабатывать, а то раз фрилансерская деятельность накрылась. А потом с экономикой будет покончено, хочу петь!

— Будешь, значит, петь. Интересно, как твои родители к этому отнесутся. Ты уже сказал, что завтра приедешь? Я-то там вообще буду как не пойми кто, надо привезти гостинцы... Что твои родители и братья любят?

— Корзину цветов и конфет привезешь — достаточно будет. Я сказал пока что только отцу, он в курсе, так что придержит всех дома, — Чонин подошел к лежащим фотографиями вниз рамкам и взял одну из них в руки. На снимке были изображены еще маленький Хёнджин, лет десяти, не больше, а вокруг — множество его богато одетых родственников. — О, а можно, я тебя маленького отсюда вырежу?

— Это еще зачем?

— Да просто так, чтобы было, — улыбнулся Чонин и хотел было достать фото, но Хёнджин вырвал из рук друга рамку и бросил ее в пустую коробку. Туда же полетели и остальные семейные снимки.

— Собери всю эту пара... все эти рамки, будь так добр, не хочу, чтобы оно тут стояло. Заменю обои распечатаю все наши общие фотографии и... Нет, у меня другая идея! — щелкнул пальцами и всплеснул руками. — Я закажу специальные обои с нашей общей фотографией! Выберу что-нибудь такое, где есть Джин, Йона и Лиён, и приклеим это сюда. Вот этим я действительно буду любоваться.

— А ты не против, если я Бинни усы дорисую, а Минни — собачью морду?

— Против! Хватит ребячиться, у меня всплеск любви тут, а ты!..

Чонин только рассмеялся, принявшись собирать рамки и скидывать их в коробку. Тем временем грузчики успели вынести диван, журнальный стол, скрутить ковер и начать разбирать здоровенный шифоньер. Дом, по крайней мере, первый этаж, стал казаться пустым, однако Хёнджина это не смущало. Он воспринимал голые стены как знак обновления и вход в новую жизнь, без тревог и ненависти. Пак Инхе — единственное, что будет напоминать здесь о прошлом, но только о светлой его части.

Закончив на сегодня с делами, Хёнджин отвез Чонина домой, но только для того, чтобы собрать в дорогу рюкзак, а потом вернулись назад, прежде заехав за парой бутылок дорогого вина. Всё, так сказать, включено. Остальные были заняты кто чем, поэтому их не позвали. Сынмин и Лиён махнули на Чеджу сразу после выписки из больницы, Чан, Джин и Феликс сегодня вечером улетели в Австралию, Хан и Йона отлипнуть друг от друга не могли, Минхо болтался в основном где-то рядом с ними, Чанбин готовится к свадьбе Ёнми с ее женихом. Вот и остались они вдвоем, Хёнджин и Чонин, пьющие вино и болтающие обо всем подряд. Давненько они не проводили время именно вдвоем.

— Ты там, ну если тебе будет тяжело финансово, мне говори, окей? — спросил уже пьяный Хёнджин, пытаясь сосредоточить взгляд на болтающемся в бокале вине. — Я, как бы тебе это сказать, вообще жадным не был никогда, так что если что вдруг — ты знаешь, где найти деньги. Бухгалтером будешь у меня работать, я тебе кабинет оборудую.

— Ну ты только это, Бинни не предлагай такое... А то он уж точно стесняться не будет, — ответил заплетающимся языком Чонин. — Или ты его к себе уже телохранителем устроил?

— А неплохая ведь идея! Он с этой ролью справлялся уже! — сам не пойми чему рассмеявшись, проговорил Хёнджин и хлопнул друга по спине, да так, что тот закашлялся. — Только он не согласится, но я подумаю, что можно сделать... Короче, завтра поедем к твоей родне, надо как-то п-пре-зиб... пребинтабельно себя подать, — так и не сумев выговорить слово, добавил Хёнджин, — и сказать, что ты у меня работаешь, чтобы не бузили там. Твоя мать как моя прямо?

— Если долю в наркотических делах не считать, то типа того...

Они сидели до глубокой ночи, составляя приветственную речь, но забыли о ней уже на утро, когда прозвенел будильник и пришла пора подниматься. Правда, это оказалось выше их сил, и потому Чонин и Хёнджин едва не опоздали на поезд, а как только зашли в вагон, тут же упали досыпать. Их разбудил проводник, когда до прибытия осталось пятнадцать минут, и пришлось экстренно приводить себя в порядок, еще желательно переодеться, но это они сделали уже в ближайшем торговом центре, и благо, что Хёнджин догадался взять с собой косметику, чтобы скрыть мешки под глазами и следы недавней попойки.

— Ты, главное, сильно не волнуйся, ладно?

— Да уж, не волноваться тут... Но если я полезу драться с братьями, останови меня, — попросил Чонин уже у входной двери, прежде чем нажать на дверной звонок. Вряд ли дойдет до насилия, но готовым нужно быть ко всему.

— Кто там, Инсу?! — послышался властный голос матери, и Чонин сглотнул. В последний раз он разговаривал с ней еще осенью, после первого матча по гандболу.

— Сын пришел! Встречай иди!

— Какой еще сын?! Здесь все сыновья!

— Наш сын, чей еще?! — грозно ответил Ян Инсу и распахнул дверь. Он даже не посмотрел в лицо Чонина, просто бросился к нему в объятья и поднял на радостях над землей. — Ыню, ты иди посмотри на него. Вырос! — послышался удар в грудь, а испуганный и оглушенный громкостью Хёнджин сделал несколько шагов назад. — Возмужал! Уже не тот малец, который от нас уехал! Мышцы, что ли, себе накачал? — Ян Инсу потрогал бицепсы сына. — У-у-ух!

— Хватит его мять, дай хоть самой посмотреть, — так, будто ничего и не случалось никогда, рявкнула Ян Ыню и, оттолкнув мужа, подошла к сыну. Взгляд ее не выражал ровным счетом ничего. — И давно ты решился нас навестить?

Чонин промолчал, а Хёнджин и вовсе почувствовал себя не в своей тарелке.

— С концами приперся или так, просто мимо проезжал?

— Билеты купил в интернете и приехал... — замявшись, ответил Чонин. Он ожидал две реакции: что дверь закроют прям у него перед носом, или что мать хотя бы прощения попросит. Но точно не это. — Мне можно войти?..

— Да, Ыню, что мы на пороге стоим? — спросил Ян Инсу, дернув сына на себя. — И товарища с собой зови. Здравствуй, кстати, как дела? Вуншик, а ну накрывай на стол! — не дождавшись ответа, крикнул он младшему сыну. — К тебе брат приехал, носу из своей комнаты не кажешь! Быстро дуй сюда!

Чонин только обернулся на Хёнджина, вылупив глаза, и прошел вместе с ним в дом, указав на небольшую кухню, стол в которой занимал большую часть комнаты. Братья даже не поздоровались, просто бросились доставать их духовки недавно приготовленную курицу с картофелем, вынимать из шкафов тарелки, палочки и кружки, а Чонин тем временем наблюдал за кружащейся семьей. Всё это как-то... странно. И непривычно. Он отвык от их громкости и беспардонности и теперь боялся, что Хёнджин убежит через окно.

— Что учеба? — будничным тоном спросила мать, поставив перед сыном тарелку.

— Думаю... ты оказалась несколько права насчет экономики. Это правда не мое. Но я собираюсь доучиться, получить диплом, а потом уже решать, что делать дальше, — скованно ответил Чонин, пытаясь прочитать на лице матери хоть какую-то эмоцию. — Пока буду работать бухгалтером у Хёнджина, — он указал головой на друга, — а вообще мы с друзьями записывали песни и всё такое... Хотим раскрутить группу хотя бы в интернете, а там посмотрим. Но и стоматологом я не собираюсь становиться, мама... Это тоже не мое.

— Да я уж поняла... Зато твои братья решили, что это их, в принципе не обязательно всем становиться стоматологами, — ответила госпожа Ян, и Чонин почувствовал за этими словами скрытое признание своей неправоты. Извиняться напрямую его мать никогда не умела, но всегда просила прощения какими-то иными путями. — Денег на учебу хватает? Есть чем платить за следующий год? Мы тут скопили немного на поездку в Японию, но если нужно...

— Не беспокойтесь, госпожа Ян, об учебе Чонина я позабочусь, — ответил вместо друга Хёнджин и с удовольствием напал на курицу. Ничего домашнего он давно уже толком не ел. — Он не будет ни в чем нуждаться, тем более что до этого с успехом платил сам, но наша фрилансерская деятельность... приостановилась. Чонин очень скучал по вам, поэтому приехал, а я здесь просто за компанию.

— Каких друзей себе нашел! — присвистнул Ян Инсу. — Неудобно оно как-то... Что думаешь, Ыню?

— Выйди отсюда и не мешай. И вообще — выйдете все, останутся только Чонин и господин Хван, — скомандовала госпожа Ян, и кухня опустела за пару мгновений. Какое-то время было слышно только тиканье часов. — Сынок, я знаю, что ты думаешь, будто я такая жестокая и плохая мать, которая чуть ли не выгнала тебя из-за твоего выбора. Может быть, так оно и есть, но я просто хотела, чтобы ты ни в чем не нуждался, а профессия стоматолога всегда приносила немало денег. Мы даже думаем переехать в квартиру побольше, у нас есть такая возможность. Я отпустила тебя в Сеул и отказалась помогать, чтобы ты научился самостоятельности и нес ответственность за свой выбор. Пожалуй, я даже была не права, поступив так с тобой, но теперь вижу, что ты выдержал испытание и нашел себе хороших верных друзей.

— Я тоже был неправ, но только в том, что решил, будто стать экономистом — мое призвание, — проговорил несколько удивленный ее словами Чонин. — Наверное, мне сложно будет простить тебя за то, как ты со мной поступала, но если ты готова начать всё заново и принять, что я не такой, каким ты видела меня, то может быть, у нас получится снова общаться. Как семья.

Госпожа Ян не обняла сына, ничего не сказала, даже не кивнула, зато Чонин увидел то, чего никогда не видел до сих пор. Она заплакала. Сильная и властная, Ян Ыню никогда не позволяла себе «распускать нюни», но сейчас в ней словно что-то треснуло или сломалось, и она дала слабину. В ее черствой, как всегда казалось Чонину, душе, появилась трещина, и он бросился к матери с объятьями, надеясь ее успокоить, хоть и не понимал как.

Глядя на эту душещипательную сцену, Хёнджин приулыбнулся. Ему самому никогда не примириться с матерью, не успокоить ее, да и он этого давно уже не хочет, но пусть хотя бы у Чонина всё отныне будет хорошо. Скорее всего, это случится нескоро и Чонин долго будет помнить обиды, осторожничать, не доверять, но Хёнджину очень хотелось верить, что рано или поздно всё действительно наладится и больше свою семью никто не потеряет.

*****

Сняв с себя шлем и повесив его на ручку мотоцикла, Минхо вытащил ключ зажигания и неспешным шагом направился в сторону больницы, отчего-то пребывая в приподнятом настроении и любуясь красотами поздней весны. Жаль лишь только, что психиатру обо всем не расскажешь и не пояснишь, какие изменения претерпела жизнь, слишком всё это сложно и незаконно... Войдя в здание, Минхо ненадолго заскочил к Ча Канху, который до сих пор корпел над наркотиками и составами, поздоровался и отправился наверх — к своему врачу. Его встретили яркой улыбкой и вместо приветствия сказали только:

— Вы прямо сияете. Что хотите рассказать сперва?

Минхо вскинул уголок губ и присел на свое любимое кожаное кресло, начав с фразы «просто вернулся один дорогой мне человек». В подробности вдаваться никто, естественно, не стал, но слова о том, что в последнее время стало куда меньше раздражителей, что ушли неприятные люди и что нашелся способ справляться с гневом более безопасно, так и лились. В последнее время Минхо часто ходил в зал, занимался боксом, сосредоточился на себе и своем выздоровлении, стал более ответственно подходить к приему таблеток. Психиатр не перебивал, только слушал, время от времени задавал наводящие вопросы и записывал особо интересные моменты себе в тетрадь.

— Еще в последнее время стал больше заниматься творчеством, — сказал Минхо, вспомнив о том, что Йона и Хан ждут его, чтобы разобраться с кое-какими вопросами в плане оформления их канала. — Тоже очень помогает, как и тренировки. Короче, таким счастливым я себя никогда не чувствовал.

— А что по поводу ваших слов о том, что мир несправедлив? Вы часто говорили об этом и приводили в пример свою маму, — врач пролистал несколько станиц назад и, поводив ручкой по строчкам, нашел нужное. — Несколько сессий назад вы сравнивали вашу маму и маму вашей подруги, Йоны, и спрашивали, почему так происходит, что одни живут, а другие умирают, вне зависимости от личностных качеств. Хотите что-то об этом сказать? Может быть, появились какие-то новые мысли? Такое восприятие мира действительно очень давит, господин Ли, и нам нужно делать шаги по направлению к тому, чтобы избавляться от подобных установок.

Минхо светло улыбнулся, опустив взгляд в пол.

— Я всё еще так считаю — мир несправедлив, но в последнее время думаю о том, что... — он ненадолго замялся, пытаясь сформулировать мысль, лежащую на подкорках сознания, и облечь ее в слова. — Если хочется что-то изменить, надо начинать с себя и по мере возможностей бороться за эту справедливость, но не ждать того же от других... Что-то такое я думаю.

Врач записал себе и это.

— Вы еще часто говорили, что боитесь не оправдать надежды матери и что вам часто бывает стыдно перед ней. Как вы чувствуете — сейчас она гордилась бы вами? После такой большой работы над собой? Что бы она, как думаете, сказала бы, будь она перед вами?

— Наверное... Сказала то же, что и всегда говорила раньше — «я люблю тебя таким, какой ты есть». Но она тогда не гордилась мной, при жизни, а сейчас, возможно, сказала бы и это — что горда мной, и пожелала бы мне работать и добиваться успехов дальше, — сказав это, Минхо по-быстрому стер навернувшуюся слезу и отвлеченно посмотрел в окно — на колыхающуюся на ветру зеленую ветвь дерева.

У них осталось совсем немного времени до окончания сессии, и Минхо посвятил его подведению итогов и проговариванию остаточных мыслей, а когда вышел из кабинета, ощутил небывалую легкость. Ему было важно сказать о том, о чем он думает, а не что делает, и всё это будто бы обрело новый, еще более светлый смысл. Особенное значение. С такими выводами Минхо и поехал в сторону дома Хана, а когда открылась входная дверь, по его взъерошенным волосам и сведенным вместе ногам Йоны понял, что несколько отвлек их от страстного и приятного дела.

— Когда-нибудь вы перестанете лизаться и трахаться в любую свободную минуту, но явно не сегодня, — прокомментировал Минхо, на что Йона только фыркнула, и вынул из-под стола стул, поставив его у компьютера, затем взглянув на экран компьютера. — Нормальный логотип, чего вам не нравится? Белые и красные буковки, хорошо выглядит.

— О, это похвала от кролика-цербера, что ли? Помечу этот день в календаре красным и буду праздновать каждый год, — сказала Йона, вновь взглянув на логотип. — Я же рисовала! Могу гордиться! И название для группы хорошее, хоть что-то нормальное этот ваш Уджин придумал, — злобно прошипела она и прищурилась. — Как-то мягко с ним обошлись, не находите?

— Куда уж жестче? — усмехнулся Хан.

— Ну не знаю, у меня были идеи получше, чем просто выколоть глаза и зарезать. Я бы для начала несколько дней насиловала его шваброй, затем уже отрезала по пальцу, а уж потом... — она мечтательно возвела глаза к потолку и вздохнула, а Минхо согласно закивал, тогда как Хан поймал себя на мысли, что перестал удивляться их мстительным планам. — Короче, если всё нравится, то мы с Джисони завтра зальем первый клип на канал, а через пару дней второй. Только надо выбрать, какие именно, а то вы сняли уже аж пять штук. Жаль, ваше выступление в цирке не очень по качеству.

— И слава богу! — воскликнул Хан. — Как вспомню, что болтался на этих растяжках, так вздрогну! Прекрасно, что ты не видела процесс подготовки, я от стыда бы потом умер, — Хан дал Минхо легкий подзатыльник, когда тот заржал, и вновь взглянул на логотип группы. «Stray kids». И правда подходит как ничто другое. — Я уже опросил всех остальных, осталось только твое мнение, так что решай.

Выбрав клип, они вместе нажали на кнопку отложенной на завтра публикации и поспешили собираться в тату-салон. Пришлось подождать, пока новые порезы и Хана, и Йоны заживут, но они потратили это время на то, чтобы подыскать красивые эскизы и изменить их под себя. Йона от своей идеи не отказалась и в итоге попросила набить себе на левой руке по линиям некоторых шрамов тоненькие веточки, вокруг которых летают миниатюрные колибри. Хан сделал то же самое, но на правой руке, а Минхо, резко решив подключиться к их флэшмобу, скрупулезно листал предложенные варианты в каталогах, но в итоге сдался и просто сказал набить ему маленькую, почти незаметную птичку на ключице.

— Что там с квартирой? — почти не морщась, спросил Минхо, тогда как Йона иногда шипела от боли, а иногда даже вскрикивала. — Нашли что-нибудь?

— Ага, счастье свалилось, откуда не ждали, — ответил Хан. — Хёнджин сказал, что завтра пойдет дарственную на нас оформлять и что никаких отказов он не принимает. Мы честно пытались отнекиваться, но раз уж он так настаивает... Свою квартиру я буду сдавать, уже есть желающие, чтобы у нас были деньги на первое время. Завтра собираюсь на собеседование, решил, что официант — не такая уж тяжелая работа, тем более что даже опыт есть. А там найду что-то больше по душе. Со мной пойдешь?

— Я пойду. А королевишна что делать будет? — ехидно спросил Минхо, покосившись на Йону.

— Королевишна не желает марать руки о ваш плебейский труд и собирается воспользоваться навыками, приобретенными в универе, чтобы работать на заказ, там же, где и Джин, — в точно такой же манере ответила Йона и вскрикнула от боли, едва не выдернув руку. — Да и рисую я хорошо, может вообще в тату-салон устроюсь или потом свой открою, кто знает? У нас оно не так популярно, но вроде набирает обороты. Хочу успеть сделать себе репутацию.

— О, а господин Кровопийца нес что-то о том, что ты скоро сбежишь от Хани, сверкая пятками, потому что работать не сможешь и он тебя обеспечить не в состоянии. Я уж думал, не согласиться ли мне с твоим папашей, но ты что-то разошлась работать и строить планы, чем вызвала мое плебейское уважение!

Йона показала Минхо язык и отвернулась от него. Из тату-салона они вышли уже поздно вечером и решили прогуляться все втроем по светящемуся городу, всё еще временами по привычке оглядываясь по сторонам, проверяя, нет ли за ними слежки и не предвидится ли опасностей. Однако теперь уже вряд ли, и от осознания, что они могут вот так проводить время вместе, не скрываясь, каждый раз приносило радость, как в первый. Когда Хан сказал, что господина Чхон больше нет, Йона только кивнула, не став никак это комментировать, однако до сих пор не почувствовала ни укола стыда, ни вины, ни горя. Стремящийся к власти, теперь это чудовище лежит где-то там, без могилы и имени, а через пару лет о нем никто никогда не вспомнит.

Втроем они зашли в небольшое кафе, украшенное желтыми гирляндами, и выбрали маленький столик на троих. Тихонько шепнув Минхо, чтобы он ненадолго ушел, Йона увидела в его глазах интерес и понимание, но, к своему счастью, не наткнулась на извечное ехидство и возражение. Дело правда было важное.

— Джисони, а тебе не кажется, что Чхон Йона — это звучит как-то не так?

— Почему не так? Нормально звучит, — удивился Хан. — Что тебе теперь, если у тебя фамилия этого ублюдка, паспорт менять?

— Ну... Да. Просто я тут поразмышляла вчера перед сном, — подперев подбородок кулаками, сказала Йона, заметила, что на Хана вновь смотрят какие-то идиотки, и пересела к нему на диван, пододвинувшись вплотную. — Прикинула разные варианты и подумала, что Хан Йона звучит гораздо лучше и приятнее. А раз мы собираемся теперь жить вместе в общей квартире и даже парные тату набили, то я хотела сделать тебе предложение.

— Предложение пойти с тобой в паспортный стол? — чувствуя себя глупцом, спросил Хан, неловко отведя взгляд. Йона только рассмеялась, а потом встала, взяла свою сумку и вынула из нее красную бархатную коробочку. — Ч-что эт-то?.. Хочешь сделать мне подарок? Подвеска? Сережка?

— Кольцо. И мое сердце, — ответила Йона, нисколько не смущенная их странным положением. — Я хочу жить с тобой и взять твою фамилию. Поэтому... — она открыла коробочку и продемонстрировала два помолвочных кольца. — Джисони, если ты желаешь того же, то женись на мне.

Смутившись и накрыв лицо ладонями, Хан заскулил, боясь провалиться сквозь землю от стыда и вместе с тем счастья, услышал, как Йона цокнула, отняла его руку от щеки и надела на нее кольцо, с удовольствием вслушавшись в разочарованные вздохи сидящих за их спинами девушек. Минхо появился как раз в тот момент, когда Хан резко схватил Йону за щеки и слился с ней в долгом страстном поцелуе, не замечая ничего и никого вокруг.

*****

Они шли босыми по песку, чувствуя, как об их ступни бьется пенящееся море, со сплетенными друг с другом пальцами и молча, боясь нарушать словами свое безмолвное счастье. Недалеко от них носился за чайками Банви, стараясь не отходить далеко, и время от времени гавкал, вызывая у своей хозяйки улыбку. Сынмин уже обучил его многим командам и сейчас решил поиграть в бросание палочки, заодно собираясь дать Лиён возможность немного отдохнуть. При выписке врач рекомендовал отказаться от долгих прогулок и физических нагрузок во избежание разрыва швов между лопатками. Сынмин предусмотрительно взял с собой плед и закуски и сейчас воспользовался ими, растелившись поодаль от берега, чтобы до них не достала вода.

Они поехали сюда, не ставя определенных сроков, просто решили вернуться с Чеджу тогда, когда соскучатся по Сеулу, но пока что на это не было даже намека. Лиён в особенности хотела на время оказаться подальше от тех мест, что напоминают ей о страхе и тревогах, отдохнуть от работы, осмыслить пережитый ужас и нахождение на грани между жизнью и смертью. Море помогало. Оно было таким волнующим и спокойным одновременно, и в нем прекрасно всё: шум прибоя, говор чаек, запах жарящихся на побережье моллюсков, покалывание пальцев о выброшенные раковины, даже соприкосновение со шляпками медуз во время купания. Особенно на закате. Вода такая теплая и такая нежная, что из нее не хотелось вылазить до тех пор, пока не посинеют губы.

— Хороший мальчик! — воскликнул Сынмин, почесав Банви по холке, когда тот в очередной раз принес палочку. — Давай в последний раз: взять! — крикнул он, и палочку случайно унесло ветром в воду, но Банви это нисколько не смутило: он просто прыгнул в море и поплыл, а Лиён испуганно вскрикнула. — Успокойся, собаки хорошо плавают, ничего ему не будет.

— Сегодня волны большие, мне боязно... — проговорила Лиён, пристально следя за плывущим Банви. — Палку ищет, оглядывается... Ладно, ты прав, не стоит так переживать. Уже обратно плывет, — вслух комментировала она. — Давай, малыш, сюда! Скорее!

— Малыш! — прыснул со смеху Сынмин. — Этот малыш уже лапы мне на плечи сложить может, если встанет на ноги. Никакой он не малыш, а здоровенный пес, который в состоянии сам о себе позаботиться. Не будь, как те самые заботливые мамаши на детских площадках, не порть мне сына!

— Ах вот как! Тогда мамочка говорит и тебе: немедленно надень рубашку обратно, а то привязал к поясу, а тебя продует сейчас ветром. Не хватало еще на море заболеть, тем более что вы до этого носились вместе с Банви босиком, как ненормальные, — Лиён развязала узел на поясе Сынмина, заставила его приподняться и накинула клетчатую рубашку на его плечи. — Вот так-то лучше. Когда придем, приготовлю тебе ягодный чай и еще что-нибудь. Будем сегодня смотреть очередной фильм про полицейских?

— Да ты знаешь... лучше давай какую-нибудь комедию. Полиции с меня пока что достаточно, — улыбнулся Сынмин, тронутый заботой о нем. — Не могу обещать, что я туда не вернусь, если офицер, вернее, комиссар Чон не попросит меня. Хотя может быть, официально поступить на службу, пусть и ненадолго, — не такая уж и плохая идея. Правда, непривычно будет, что бить никого нельзя. Я привык заставлять людей разговаривать силой, а то они часто артачатся.

— Что артачатся, то верно... Даже в фильмах это показывают, и обычно самые крутые полицейские нарушают закон и грозятся выбросить подозреваемых из окна, — согласилась Лиён и приказала Банви лечь, когда тот, весь мокрый и в песке, принес палку. — Ну что ты делаешь?! — воскликнула она, когда он потряс головой из стороны в сторону и забрызгал их. — Плохой мальчик! Фу!

— Кажется, придется вернуться домой раньше, чем мы думали...

Почти не тронутый Сынмин снял с себя рубашку, накрыл ею плечи Лиён, а потом помог ей обуться, прежде обмыв ноги от песка питьевой водой из бутылки. Потом сложил коробку с ракушками и морскими звездами в рюкзак, встряхнул плед, скатал его, как коврик, и прицепил к ошейнику Банви поводок. На сей раз они сняли не номер в гостинице, а целый небольшой домик неподалеку от побережья. По приходе Лиён сразу же побежала в мыться, а Сынмин вынул их купальники, чтобы развесить, и кинул у двери в ванную грязное белье. Им еще Банви теперь купать, чтобы не тряс грязью в помещении, хотя он и так в этом преуспел.

— Сейчас сделаю чай, — сказала Лиён, уже без всякого стеснения выйдя из ванны в халате с глубоким треугольным вырезом и с «тюрбаном» из полотенца на голове. — Помоешь пока Банви? Я взяла для него шампунь, у меня в сумке лежит.

Сынмин без лишних слов сделал так, как ему было велено, но то и дело оборачивался назад, чтобы полюбоваться тем, как Лиён крутится на кухне, иногда низко наклоняется, из-за чего видно оголенные практически по ягодицы ноги, а мысли так и устремлялись в сторону секса, до которого пока так и не удалось дойти. Сынмин не был настойчив, уважая страх и травму, появившиеся из-за Уджина, но сам не упускал возможности притронуться к Лиён то тут, то там, а иногда и вовсе залезая рукой под ткань ее трусов, чтобы сделать приятно. Однако больше пока что ничего не было.

Но может быть, стоит попробовать?

Намылив шерстку пытающегося вырваться из ванной Банви, Сынмин насильно промыл от песка его лапы, достал полотенце, вытер и только потом отпустил. Лиён уже закончила с заваркой чая и вынула купленное вчера печенье, так как пока есть больше было нечего. Поставив чашку на стол, она достала из холодильника говядину, собираясь приготовить самгёпсаль, но не успела даже нож достать: Сынмин подошел к ней, пристроившись сзади и приникнув рукой под полы халата. Лиён замерла. Не сказать, чтобы она успела к этому привыкнуть, поэтому ее дыхание постоянно моментально сбивалось. Кое-что из прошлого всё еще мучило ее, но ей казалось, что она готова разрушить последнюю стену, разделяющую их с Сынмином, а потому прямо сейчас охотно позволила усадить себя на стол, пристроиться между своими раздвинутыми ногами и вовлечь в долгий неспешный поцелуй.

Сначала халат медленно сполз с плеч, потом рука Сынмина накрыла левую грудь, слегка сжав ее, а его губы опустились на шею и ключицы. Вздрогнув от откровенного прикосновения к своему лону, Лиён сжала пальцами его плечи, а потом потянулась к футболке, собираясь стянуть ее. Сынмин будто бы прощупывал почву, рамки дозволенного, но когда возбудился до предела, всё же спросил:

— Если ты готова и хочешь этого... Давай попробуем? Я обещаю, что...

— Не сделаешь мне больно, — закончила за него Лиён. — Я знаю это. Но только...

— Знаю, знаю, ты боишься, поэтому зря я всё это затеял.

— Нет, я хотела сказать: «но только возбуди меня сперва руками, пожалуйста», — улыбнулась в ответ на его опасения Лиён, а потом сомкнула ноги на его пояснице, обняв за шею. — Заранее прости, если у меня не получится и если я испугаюсь. Потом мы обязательно попробуем снова и будем пробовать до тех пор, пока я не смогу полностью расслабиться и стать твоей.

— Я жалею сейчас только об одном: что не пришел к тебе в приют раньше и не исцелил тебя, хотя мог, — шепотом проговорил Сынмин, подхватил ее под ягодицы и понес в сторону спальни, захлопнув ногой дверь. Внезапного появления Банви не хотелось бы. — Прости, что заставил тебя так долго ждать, — сказал он и, стянув с себя штаны, лег рядом с Лиён, тут же вовлекая ее в поцелуй и начав массировать клитор, затем проникая двумя пальцами в ее лоно.

— А я ни о чем не жалею, потому что всё происходит тогда, когда должно, — запоздав с ответом, прошептала, прикусив его ухо, Лиён и, пересилив себя, притронулась к его члену, ухватившись за него рукой и начав двигать ей вверх-вниз. Сынмин тотчас застонал. — Я делаю... всё правильно? Тебе приятно?

— Да-а-а... — хрипло протянул Сынмин, чуть усилив напор и введя пальцы полностью. — Продолжай, пожалуйста, только... не царапайся, — усмехнулся он, и Лиён тотчас постаралась сделать так, чтобы не касаться члена ногтями. — Я могу начать? — спросил он, когда смазка стала капать на простынь.

— Думаю, д-да... — робко ответила Лиён и перевернулась на спину, начав дрожать.

Разведя ее ноги в стороны, Сынмин осторожно приставил член ко входу и толкнулся сначала только головкой, поняв, что от испуга Лиён снова стала полусухой. Чтобы исправить это, он впечатался в ее губы с поцелуем и успокаивающе погладил лицо, затем плечи, ключицу и шею. Этот липкий проклятый страх чувствовался до сих пор, тело Лиён мелко дрожало, она сама всхлипнула, и Сынмин тотчас отпрянул, сложив ладони на щеки.

— Смотри на меня... Пожалуйста, смотри только на меня, — нежно прошептал он, глядя на нее, как на свое личное чудо света. — Ничего не бойся, это всего лишь я, мы с тобой одни и тебе нечего бояться, — Сынмин погладил ее щеки большими пальцами и приник своим лбом к ее лбу, продолжая потихоньку двигаться. — Лиён, я люблю тебя... Я хочу показать это всеми доступными способами и напомнить, что секс — это только один из этих способов. Пожалуйста, помни об этом.

— Не останавливайся, я начинаю привыкать, — ответила Лиён, ощутив, что внутри снова начинает вырабатываться смазка и что там, где двигается член, становится приятно. — Я правда давно забыла, что секс — это не насилие, а удовольствие и любовь. Но сейчас мне... — она умолкла, когда ощутила, что с каждым тягучим толчком Сынмин начинает проникать всё глубже. — Посмотри на меня снова. Хочу видеть твою любовь.

Улыбнувшись, Сынмин так и сделал, восстановил зрительный контакт и полностью лег на Лиён, с облегчением отметив, что член стал входить куда плавнее и что его обволакивает влага. А вот и первый, пусть и совсем тихий стон. Никто больше не дрожит, не всхлипывает от страха. Совсем напротив. Дойдя до упора, Сынмин рвано и громко вздохнул, а потом вновь принялся осыпать лицо, шею и плечи Лиён поцелуями. Сама того не заметив, она стала подаваться навстречу его движениям и сжимать пальцами его спину, оставляя на ней небольшие следы подушечек и ногтей. Кровать чуть заскрипела, комната стала наполняться более громкими стонами, постель намокла от пота, но Сынмин не ускорялся, решив, что время для этого еще настанет.

— Спасибо, — прошептала ему на ухо Лиён и провела носом по его щеке.

— За что?

— За то, что ты существуешь, — ответила она, простонала и сильнее вжалась в бедра Сынмина, зная, что сегодня ночью она не собирается спать.

*****

На этот костюм и свадебный подарок Чанбин потратил едва ли не все свои сбережения, но ни на секунду об этом не пожалел, когда такси остановилось у роскошного люксового отеля, на первом этаже которого располагался дорогущий ресторан, украшенный свадебным декором и заполненный огромной кучей гостей. Их здесь человек сто пятьдесят, если не больше, и все, кроме пары бывших одногруппников, незнакомые. Девушка-хостес попросила предъявить приглашение, и Чанбин неуклюже вытянул из внутреннего кармана смокинга крафтовую бумагу, подписанную рукой Ёнми. Уж ее-то почерк он запомнил со студенческих времен. Потом он прошел внутрь и, пометавшись немного из стороны в сторону, наконец-то нашел знакомое лицо.

— Господин Чан, — Чанбин поклонился жениху Ёнми, а потом пожал ему руку. — Примите мои поздравления. Вам очень повезло с девушкой, так что если будете обижать ее, я тут же об этом узнаю и надаю вам по щам, понятно?

— Господин Со! Нельзя угрожать жениху расправой в день свадьбы! — рассмеялся господин Чан, но очевидно понял, что это не шутка, однако ни капли не разозлился. — Вы можете не беспокоиться за Ёнми, она в надежных руках, но если вдруг захотите это проверить, то двери нашего дома всегда будут открыты для вас. Я вам по гроб жизни обязан за спасение моей любимой и хочу доказать, что достоин ее руки и сердца, именно вам чуть ли не больше, чем ее родителям.

— А вот это вот правильно! — Чанбин чуть погрозил пальцем и рассмеялся, сведя разговор в шутку. Кажется, этому господину и правда можно доверять. — Вы не против, если я поговорю с Ёнми наедине и поздравлю ее? Где она?

— Меняет третье платье за сегодня. Одно надевала на роспись, второе на встречу с подругами, третье вот сейчас... Женщины! — господин Чан развел руками в стороны. — О, а вот и она! Прекрасна, как и всегда, — он поцеловал руку Ёнми. — Любимая, я пойду встречать гостей, а ты пока побудь с господином Со, он хотел побеседовать с тобой наедине.

Чанбин проводил господина Чан взглядом, галантно взял Ёнми под руку, отошел вместе с ней к окну, уселся на подоконник и вынул из подарочного пакета небольшую коробку.

— Это... Что это? — удивленно спросила Ёнми, открыла крышку и взяла со дна два позолоченных парных брелка с изображением лебедя.

— Это часть моего подарка. Я купил их, когда мы встречались, хотел отдать тебе третьего числа, в день...

— Когда я сказала «да». Ты тогда на одно колено встал и попросил быть твоей девушкой, я помню, — с горькой улыбкой ответила Ёнми. — Мы с тобой оба считали месяцы, отмечали каждый из них. Бинни, хоть я и поступила очень неправильно, но никогда не забывала то, что между нами было.

— Тогда я хотел, чтобы эти брелки стали символом того, что мы половинки одного целого, но нашел их и решил, что один должен быть у тебя, а второй — у твоего мужа. В его взгляде очень много любви, когда он смотрит на тебя, поэтому пусть эти лебеди символизируют то, что вы будете неразлучны всю жизнь, — сказал Чанбин и широко улыбнулся, когда Ёнми прикрепила свой брелок на золотой поясок платья. — Будь счастлива, Ёнми, я всегда желал тебе только этого. А вторая часть подарка на том столе, но там так, семейная хренотень для декора дома. Надеюсь, понравится.

— Для меня главный подарок — это твое прощение. Я каждое утро медитирую и думаю о том, чтобы и ты нашел свою любовь, а это обязательно случится, Бинни, и именно тогда, когда ты меньше всего будешь этого ждать, — Ёнми поцеловала его в щеку, слезла с подоконника и окликнула мужа. — Так, сейчас прикрепим это... Сюда, — она прицепила второй брелок на смокинг господина Чан, а потом увела его за стол для молодоженов.

Чанбин проводил их взглядом и, найдя стол, на котором стояла табличка с его именем, сел на стул. Церемония первых поздравлений вот-вот должна начаться. Вскоре хостес закончили встречать последних гостей, коих было не сосчитать, и рядом с молодоженами появился ведущий, предложивший начать со поздравительных слов родителей. Мама Ёнми аж заплакала во время тоста, а отец, стойкий булыжник, которого Чанбин помнил еще со студенчества, ограничился лишь парой слов, но не потому, что был не рад, а просто привычки военного сказывались.

— Этот тост принято отмечать поцелуем! — воскликнул ведущий, и все зааплодировали, когда жених развернул к себе невесту и для начала невесомо коснулся ее губ своими.

Тосты лились один за другим, даже Чанбин сказал пару приятных слов, правда, получилось не совсем связно и красиво, но так он всё равно никогда не умел. Зато от чистого сердца. Официанты то и дело подносили чистые тарелки, пополняли фужеры гостей игристым шампанским, меняли на столе закуски и горячие блюда, а Чанбин, пользуясь ситуацией, хватал всего понемногу, а потом так увлекся запеченными по всем японским стандартам сушами, что не услышал, как ведущий попросил невесту бросить букет. Заметил только тогда, когда он прилетел Чанбину прямо в голову, а девушки разочарованно заохали.

— Это что?.. Мне, что ли? — с набитыми щеками спросил Чанбин, взяв букет в руки, а Ёнми подмигнула так, словно сделала это специально.

Время перевалило за полночь, гости, которые приехали с маленькими детьми, разъехались, но народа будто бы меньше не стало. Минул первый танец молодоженов, последние тосты, однако все продолжали есть и веселиться, тогда как Чанбин, закачавшись с непривычки из-за выпитого шампанского, решил, что и ему пора бы уже откланяться. Подошел к Ёнми, чтобы попрощаться, нежно прижал ее к себе, пожелав счастья, и вызвал такси, но не на тот адрес, по которому жил. Машина ненадолго припарковалась у узкого тротуара, а потом убралась восвояси. На этой улице до пугающего пустынно и пусто, даже голосов не слышно.

Разведясь со вторым мужем сразу после того, как Чанбин бросил университет, госпожа Со переехала в Муан — небольшой город на берегу моря, завела там хозяйство, став спокойной за сына, обретшего друга в лице Чана, и зажила счастливо. Старый сеульский дом так и не продался, да и кому нужна такая рухлядь в бедном районе с высоким процентом преступности? Чанбин давно сюда не заезжал, но отчего-то сегодня решил вернуться туда, где всё началось: его зависимость, его отношения, его падение и затем — его исцеление. Эти стены давно развалились, остатки мебели поломаны и прокурены, плита заржавела, а крыша заимела множество дырок, пропускающих через себя и свет, и дождь, и град.

Присев на поеденный молью диван, на котором он некогда просыхал после попойки, Чанбин положил на него же букет и сложил локти на колени. Перед глазами предстал образ дома таким же, каким он был когда-то: старые обои, телевизор в углу, журнальный столик, на котором вечно валялись карты и закуски к пиву, потрепанные ковры. Это по-своему прекрасно. Не познав глубину падения, не сможешь ценить обретенное счастье. А Чанбин был до слез счастлив от того, что рядом с ним так много людей, которым он дорог и которому дороги они. Не все дошли до такого финала, кто-то полег раньше, но... Человек жив, пока жива память о нем.

Стерев слезы, Чанбин понял, что они не останавливаются, и всхлипнул, сам не зная, почему эта светлая грусть настолько... сильная. Он вспоминал о До Нунге, о Донхёне, об их с парнями похождениях, перестрелках, работе под прикрытием, иногда случающейся ругани, взаимных шутках, готовности защищать друг друга и о том, как у него на глазах Чан влюблялся в Джин, Хан — в Йону, а Сынмин — в Лиён. Они все будто бы выросли вместе и собирались идти по дороге жизни сообща, но отчего-то думать о том, что их криминальная жизнь окончена, очень горько. Но вместе с этим, пожалуй, правильно.

Конец — это новое начало.

Не успел Чанбин как следует разжевать себе эту мысль, как услышал какую-то возню в соседней комнате и вынул из кармана нож. Привычка таскать при себе оружие всё еще сохранялась. Кто-то ходит по его бывшей спальне, еще и смеется — голос, женский, отражался эхом от бетонных стен. Подкравшись как можно более незаметно, Чанбин спрятался за угол и выглянул из-за него, схватившись за сердце от испуга. Там стояла девушка, переодетая в какое-то чудище, с жутким начесом и зеленой кожей. Вторая держала в руках фотоаппарат и приказывала позировать.

— А-а-а! Бомж! — крикнула первая, повернув голову и заметив тень Чанбина. — Говорила же я — нужно было просто студию снять, а не по заброшкам лазить! Бежим!

— Сами вы... чудища! — ответил Чанбин, выйдя на лунный свет. — Это, блин, вообще мой дом раньше был, я сюда пришел предаваться ностальгии, а не неизвестных девиц тут смотреть! Вы кто?

— Драконы в пальто! — крикнула та, что «чудище». — Простите, господин модно одетый бомж, мы косплееры и решили здесь пофотографироваться. Скоро уйдем! Будьте добры, свет можете подержать? У нас ножка на лампе сломана!

Чанбин цокнул, но просьбу выполнил, в душе не чая, кто такие эти косплееры. Девушки то и дело озирались на него, но старались делать это не слишком очевидно, занимаясь позированием и фотографированием. Модно одетый бомж! Придумать же такое! Без царя в голове какая-то дамочка, да еще и зеленая, как лягушка. Совы успехи заухать, прежде чем девушки закончили со своими делами, и Чанбин уже начал с ног валиться от усталости.

— Держите, это вам, — «чудище» протянула ему визитку и пару конфет. — Приглашение на фестиваль, туда вход свободный только дресс-код — нарядиться в какого-нибудь персонажа. Думаю, вам бы подошел... — она склонила голову, немного задумавшись. — Мауи! Бог ветров и морей! Я буду переодеваться в Моану, так что присоединяйтесь!

Знал бы еще Чанбин, кто это, хотел спросить, да девушки уже убежали, оставив вместо себя лишь тишину и давящую пустоту. Какое-то время он смотрел им вслед с опущенными вдоль тела руками, а потом взглянул на визитку с фотографией организатора фестиваля — тем самым «чудищем», только куда более симпатичным в костюме Сейлор Мун. Чанбин прочел имя — Кан Юджон, — а потом бросил взгляд на свадебный букет невесты.

*****

— Уважаемые пассажиры, наш самолет совершает посадку в аэропорту «Кингсфорд Смит». Пожалуйста, пристегните ремни... — сказал полумеханический голос пилота, но только что проснувшийся Феликс дальше уже не слушал. Проверил, застегнут ли его ремень, вернул кресло в вертикальное положение, дождался, когда мимо него пройдет стюардесса, чтобы всё проверить, и надел кепку, затянув козырек и прикрыв глаза.

— Проснись и пой! Скоро уже будем в Сиднее! — Джин потрясла его за плечо, протянув руку над коленками Чана, и уставилась в иллюминатор, чтобы посмотреть на город с высоты птичьего полета. Удовольствию мешало разве что то, что при посадке закладывало уши, но это не беда. — Ого, он такой большой! И море отсюда видно!

— Добро пожаловать в место, в котором я провел большую часть жизни, — улыбнулся, потрепав ее по волосам, Чан и тоже выглянул в иллюминатор, сам не веря, что он снова здесь. Да, они вместе с Джин уже летали в Китай, но сейчас другое — сейчас он хочет показать ей свой дом. — Я попросил родителей не встречать нас в аэропорту, сами доберемся. Феликс привезет Оливию, а потом...

— А потом заберем твою сестру домой. Я ей точно понравлюсь?

— Думаю, даже больше, чем нравлюсь я, — рассмеялся Чан, стараясь расслабиться, а потом взмолился, чтобы эта посадка скорее закончилась. Он терпеть не мог эти проклятые приземления как раз из-за того, что начинала болеть голова и лопались уши.

Шасси практически невесомо коснулись взлетной полосы, самолет едва заметно тряхнуло, а вскоре показалось и здание аэропорта. Решив не спешить и не стоять в толкучке, Феликс дождался, пока недалеко у входа соберется весь прочий народ, и только потом встал, чтобы достать с полки ручную кладь. Слишком много вещей они брать не стали, всё же приехали только на две недели, но чемоданы еще предстояло выудить с ленты. Едва не забыв наушники, Джин быстро добежала до них и вышла из самолета последней, собираясь глотнуть свежего воздуха, однако жара была такой, что кожа вяла.

— В городе будет немного полегче, там морской бриз, — проговорил Чан и нахлобучил на голову Джин свою кепку. — Чем быстрее доедем, тем лучше.

Феликс был вынужден с этим согласиться. После горного корейского воздуха он тоже отвык от австралийской жары и теперь молился на то, чтобы скорее сесть в прохладный салон автомобиля. Время неумолимо шло к вечеру, опускался розовый закат, и через окна такси Феликс любовался огнями города, в котором некогда жил. Пальмы, небоскребы, разгуливающие в максимально свободной одежде люди, ведущий радио обещал аномальную жару в ближайшую неделю. Совсем не Корея, даже непривычно, и несмотря на любование красотами Сиднея, хотелось поскорее вернуться домой. Собственно, Феликс и ехал домой, только не совсем туда, куда хотелось бы. Это лицемерие — начинать общаться с сыном и братом только после того, когда он начал чего-то добиваться в этой жизни, и видеть родителей вместе с Рэйчел очень не хотелось. Зато радостное предвкушение от встречи с Оливией никуда не делось.

Такси остановилось у частного дома на одной из отдаленных от цента, но ухоженных улиц. Вздохнув и сжав в одной руке чемодан, а в другой — ручку рюкзака, Феликс задрал подбородок, заглянув в окна второго этажа, и, пересилив себя, позвонил в калитку. Он покинул место несколько лет назад и после того, как родители фактически отказались от него, думал, что не вернется. И вот он снова здесь.

— Феликс! — послышался громкий голос Оливии, и она выскочила из-за калитки, хлопнув ей о забор, а потом бросилась на шею брата, который тут же позабыл и о тревогах, и о вещах. Больше года прошло с тех пор, как Феликс видел ее в последний раз, и даже не знал, как сказать о том, насколько сильно она повзрослела. — Я так скучала! Я!.. А Бан Чан и Джин с тобой не приехали?

— Нет, мы потом сами поедем к ним, — ответил Феликс, стараясь держать себя в руках и не плакать. Но то были слезы счастья встречи после долгой разлуки. — Я тебе много чего привез, надо столько всего рассказать! Ты вымахала! Почти на голову выше стала, да и вообще повзрослела. На камере я этого не замечал.

— О, не только это, но потом обо всем расскажу! — воскликнула Оливия, не разжимая объятий, но услышав шаги позади себя, замерла.

— Зайдешь домой, братец? — спросила Рэйчел, приветливо помахав. — Родители очень хотели знать, как ты живешь, да и спросить по поводу родственников... Я думала, Йона будет с тобой.

— Нет, она осталась в Корее с Хани, — покачал головой Феликс, стараясь придать голосу как можно больше радушия, хотя на душе кошки скребли, и таки решился пройти в дом. Так необычно снова быть здесь... Сменили некоторую мебель, положили новый ламинат, выкорчевали одну из пальм, а так всё как прежде.

Встреча с родителями получилась очень скованной, настолько, что оцепеневший Феликс толком не запомнил, что ему говорили и что они делали после того, как поздоровались, и более-менее успокоился только тогда, когда присел на край дивана, не зная, с чего бы начать, поэтому решил сперва рассказать о карьере модели, а уже потом о том, что они с друзьями создали свою группу.

— Ча Суми, владелицу модного дома, в котором я работал, арестовали за хранение и распространение наркотиков. Не без моей помощи, если честно... — он едва заметно горько усмехнулся, поняв, насколько сильной стала пропасть между ним и его семьей. Кому расскажи, чем он занимался все эти годы — ни за что не поверят. — И... муж твоей кузины, мама, господин Чхон... Думаю, что он... Что он мертв, а не пропал без вести. Страшный оказался человек, едва вытянули Йону. Это довольно трудно объяснить. И я... — Феликс полез в чемодан, вынул оттуда несколько пачек наличными и выложил на стеклянный журнальный стол. — Здесь чуть больше, чем вы потратили на мою несостоявшуюся карьеру. Думаю, что теперь мы квиты. И на учебу Оливии я продолжаю откладывать.

Мать протянула руку к деньгам и, рассмотрев одну из пачек, бросил ее обратно.

— Хорошо, если ты в итоге найдешь то, что ищешь, — проговорила она, тяжело вздохнув. — Мы хотели, чтобы ты вернулся, поступил в университет и больше ничего. Но раз ты принял решение, пусть тебе и дальше сопутствует удача, Ликси. И передай от нас спасибо своим друзьям, Оливия сказала, что они у тебя замечательные.

— Они моя вторая семья, — ответил Феликс, не зная, как правильно среагировать на слова матери, и как никогда ощутив эту пропасть между ними. — Тетушка Наён спрашивала, сможет ли она приехать к вам на какое-то время, ей сейчас тяжело — фактически она осталась одна, и Йона не хочет с ней общаться. Так только, на уровне «привет», «пока» и «как дела». С тех пор, как Оливия и Рэйчел приезжали ко мне, произошло очень много всего.

По слегка насмешливому взгляду Рэйчел Феликс понял, что она не относится к его словам серьезно, но если бы она, да и все они, только видели, через что ему пришлось пройти, чтобы найти друзей, создать группу и построить себе карьеру. Если бы только знали, сколько раз он был на волоске от смерти, сколько пережил и сколько всего случилось, но это будто бы совсем-совсем другая жизнь, отличная от той, что осталась здесь, в Сиднее. Феликс чувствовал себя не просто взрослым человеком, а тем, кто пережил то, что обычным людям и не снилось.

Он не стал засиживаться здесь слишком надолго, только прошел в свою комнату, в которой всё стало совсем другим, в том числе часть мебели. Скорее всего, после того, как Рэйчел сообщила, что он не намерен возвращаться, родители предпочли избавиться от большей части его вещей, но так даже лучше. Феликс вернул деньги, выполнил перед семьей свой долг, как того хотел, и теперь его совесть чиста, а впереди столько всего нового и прекрасного, что и представить тяжело. Оливия собралась очень быстро, и вскоре они вместе с братом вновь сели в такси, направившись в дом семьи Бан, туда, где, по заверениям Чана, их примут с распростертыми объятьями. И Феликс верил ему во всем, а потому испытывал такое чувство, что едет домой. Туда, где его настоящая семья.

*****

Дрожь в коленях и руках, живот будто бы свело, хотелось убежать и провалиться сквозь землю, но Джин старалась улыбаться, глядя на приближающихся к ним господина и госпожу Бан. Даже издалека было заметно, насколько сильно они счастливы видеть сына, а потому бежали чуть ли не со всех ног. Эти слезы, эта безмолвная радость это неверие, что Чан приехал, что спустя столько лет он наконец-то здесь и далеко уже не тот мальчик с банданой в светлых волосах, а взрослый состоятельный мужчина. Отойдя немного в сторону, Джин скрепила ладони и приложила их ко рту, почувствовав, как по рукам текут слезы умиления и счастья от того, как господин и госпожа Бан прижимают сына к себе, как нацеловывают его лицо, будто он маленький мальчик, и как что-то украдкой шепчут ему. Всем очень хотелось сделать вид, что всё в порядке, что ничего такого не произошло и не случилось, но Джин видела все эмоции Чана и знала, что сейчас он взволнован едва ли не больше, чем она сама.

— Мам, пап! — воскликнул он, наконец обернувшись и взяв Джин за руку. — Знакомьтесь, это Джин, моя девушка и моя будущая жена... Мы с ней решили пожениться и жить вместе, и я, я... — он задрожал, весь не зная, куда себя деть и что еще нужно сказать, но господин Бан тотчас пришел ему на выручку.

— Ну какую красавицу себе отхватил! — он взял руку Джин в свою и невесомо коснулся ее губами. — Красивая, скромная, трудолюбивая, учится хорошо!

— Пап, ты ее смущаешь!

— Ничего, Чани. Я очень рада познакомиться с вами, господин и госпожа Бан, — Джин по привычке глубоко поклонилась, а потом ощутила, как госпожа Бан поднимает ее и легонько целует в обе щеки. — Знаю, что я тут как снег на голову и что я... Простите, мне немного волнительно.

До того, что аж дышать трудно.

— Ну что ты, что ты, мы счастливы, что у Чана появилась такая девушка, как ты, Джин. О большем мы и мечтать не могли. Но давайте отложим близкое знакомство на потом, я приготовила ужин, только Ханну надо забрать.

Джин явно чувствовала себя как не в своей тарелке, но лишь потому что впервые не почувствовала от кого-то из старших ни лицемерия, ни напускного радушия, а напротив — только радость от того, что она приехала. Но все свои эмоции нужно отложить в сторону до тех пор, пока... Чан вошел в здание больницы медленно, делая мелкие нервные шаги, и Джин тут же переплела их пальцы, стараясь показать что что бы ни было, она рядом и не собирается покидать его. Палата Ханны располагалась на третьем этаже. Господин и госпожа Бан сказали, что останутся внизу и подождут, на что Чан только кивнул и нажал на кнопку вызова лифта.

— Как думаешь, она простит меня? — тихо спросил Чан, смотря куда-то вперед, но будто бы ничего не видя перед собой. — Я не смог ни уберечь ее, ни найти того, кто с ней всё это сотворил... Мне очень страшно.

— Чани, я знаю, что ты не послушаешь, но хотя бы попытайся. Ни в чем из того, что случилось с Ханной, мной или парнями, нет твоей вины. Я не знакома с твоей сестрой, но отчего-то уверена, что она знает: ей не за что тебя прощать, — когда лифт остановился и двери открылись, Джин сама вывела Чана и, найдя нужную палату, крепче сжала обе его руки. — Смелее... Она ждала тебя.

Чан закусил губу, несмело кивнул, подошел к двери, а потом замер у палаты, стараясь совладать с той бурей эмоций, которая бушует в нем. Вновь обернулся к Джин, он взглянул на ее улыбку и только потом опустил ручку, сам не заметив, как оказался внутри, а потом рухнул перед кушеткой на колени, взяв бледную руку Ханны в свою. Какое-то время не было слышно ничего, кроме пиканья датчиков, потом раздался легкий всхлип, а вслед за ним — громкий шлепок. Испугавшись поначалу, Джин бросилась к двери, но тут же сделала несколько шагов назад. Она не знала, о чем Чан и Ханна говорили, обнявшись друг с другом и рыдая в три ручья, но поняла, что и сама не может сдерживать слезы.

— А это что за чудное создание там стоит? — спросила вдруг Ханна, шмыгнув носом и подняв брата с колен, когда Джин стала скрупулезно вытирать лицо руками. — Твоя девушка, оппа?

— Моя невеста, ёдонсэн, — ответил Чан, стараясь успокоиться, а потом пустился в хаотичный рассказ об их знакомстве, о том, как она ему помогала, как он ею дорожит, как сильно любит и как хочет, чтобы она вошла в их семью. Джин оставалось только стоять, как вкопанная, стараясь приглушить фонтан этой вырвавшейся наружу нежности. — А еще она рисует и у нее много цветов, прям как у тебя когда-то. Вы подружитесь, я уверен в этом! Джин, иди сюда.

— То есть ты мне сейчас хочешь сказать, — начала Ханна, рассмотрев ее с ног до головы, — что мой бестолковый братец нашел себе такую яркую звездочку, а она от тебя даже не сбежала? Ух, сколько я спала! Джин, скажи честно: мой оппа что, держит тебя в плену? Подай мне знак, если это так.

— Нет, просто я, на свое счастье, очень сильно люблю его, — рассмеялась Джин, а Чан цокнул и закатил глаза.

— Я тоже его люблю, но это не мешает мне считать его бестолковым.

Они собрали все немногочисленные вещи за несколько минут, но в такой непринужденной атмосфере, будто бы не находились в больнице для накрозависимых и будто бы за спиной не было долгих лет разлуки, беспамятства и горя. Ни у кого больше не было желания думать и говорить о прошлом, всё уже сказано, обиды забыты, и теперь хотелось только одного — такой маленькой житейской радости, как семейный ужин. По дороге всё семейство Бан, словно сообщество гидов, рассказывало о Сиднее, обещало показать море, достопримечательности, вместе погулять по городу и провести этот отпуск насыщенно. Чан не знал, то ли ему обнимать Джин, то ли не отлипать от Ханны, а потому сидел между ними и вертел головой туда-сюда, хотя в их девичьем разговоре оказался не слишком-то и нужен. Уже спелись — что и требовалось доказать.

Феликс и Оливия примчали чуть позже, но быстро вклинились в царящую в этом доме уютную атмосферу, начав болтать обо всем на свете, хотя по большей части приходилось просто то и дело рассказывать о Ханне обо всех и обо всем, а она только слушала, кивала да вставляла какие-то ремарки. Для нее эти годы были сном, она провела их в беспамятстве, для нее не было всего этого горя и потому, несмотря на свою бледность, выглядела счастливее остальных.

— Давайте, садитесь, все устали и хотят есть! — воскликнула госпожа Бан, начав сервировать стол. Джин хотела помочь, но ее усадили на стул и настояли на том, чтобы она отдыхала, ни о чем не думая. Чан же засуетился вовсю, бегая по указаниям матери то туда, то сюда. — Лукас, не отлынивай! Давай, тащи сюда вино! Ну всё, всё, — госпожа Бан наконец успокоилась, когда поняла, что теперь всё на своих местах. — Давайте, наверное, сперва выпьем...

— За то, что мой оппа скоро женится! — тут же воскликнула Ханна, будто бы не хотела, чтобы отмечали ее выздоровление, и подняла свой бокал. — Знаю, нам еще нужно будет пообщаться, познакомиться с Джин и друзьями Криса поближе, я многое упустила, но давайте сегодня без траура и без слез. Давайте будем улыбаться. За жениха и невесту!

— За жениха и невесту! — подхватил Феликс, встав со стула.

Этот ужин не стал чем-то громким, праздничным или торжественным, но Джин готова была поклясться, что ни в одной другой семье она не ощущала столько света и тепла, сколько здесь. Волнение ушло, руки перестали дрожать и она почувствовала себя здесь на своем месте, словно родилась для того, чтобы однажды прийти в этот дом и стать его неотъемлемой частью, а Чан, а вместе с ним и вся его семья делали всё возможное, чтобы было именно так. Жаль, всего не расскажешь и всего не объяснишь, но наверное, никому и не нужно ни о чем знать, чтобы была возможность, как и сказала Ханна, продолжать улыбаться. Все кошмары и ужасы остались за спиной, а впереди, хотелось в это верить, — только безмятежное счастье.

— Ты больше волновалась, — сказал Чан глубокой ночью, выйдя на террасу, когда все разбрелись по комнатам. — Мне кажется, моя семья уже полюбила тебя.

— Ты тоже больше волновался, Чани, — сложив локти на перилла, хмыкнула Джин. — Не верю, что всё это происходит на самом деле. Зря ты от меня скрывал то, что у тебя происходило... Быть может, я бы помогла... Но не будем думать об этом. Всё хорошо, что хорошо кончается.

— А ничего и не кончается. Пробудем здесь две недели, накупаемся в море, погуляем по городу, проведем вместе время, а потом поедем назад, к себе, перевозить твои вещи, — Чан украдкой ухмыльнулся, уже представляя себе то, как назовет Джин своей женой. — Здесь мой отчий дом, я в нем вырос, мне здесь хорошо, но, ты знаешь... Сейчас мой истинный, настоящий дом находится в Корее. Рядом с друзьями, рядом с тобой, — он сплел их руки и повернул Джин к себе, заправив ее волосы за ухо. — С тех самых пор, как я впервые поцеловал тебя, ты стала для меня всем, и отныне я хочу работать, приходить к тебе, проводить вечера, забирать из университета, строить вместе наше и только наше будущее. Ханна пришла в себя, она снова та же, и теперь я наконец-то чувствую, что готов идти вперед.

— Ты так красиво говоришь... — стараясь не расплакаться в очередной раз за день, сказала Джин. — Мне хочется тоже сказать что-нибудь такое, но слова будто на ум не приходят... Давай просто жить, не думая о том, что будет дальше. Ты — мое счастье, и рядом с тобой я тоже впервые почувствовала, что наконец-то проснулась.

Чан не стал ничего отвечать. Распустив хвостик Джин и погладив ее по волосам, он наклонился для поцелуя, а потом ощутил, как она плотно прижимается к его телу, обнимая за плечи и лаская руками шею. Всё происходило медленно, неспешно, но вот они уже лежали голыми на кровати, забравшись под одеяло, и Чан нависал сверху, отдавая всё свое тепло Джин, стараясь показать, как дорожит ею и как сильно любит, выливая всю свою нежность. По комнате раздавались тихие стоны, сердца стучали в унисон, временами прорывались ласковые слова, сопровождаемые не менее ласковыми прикосновениями, и было так хорошо...

— Мне кажется, мы привыкли заниматься сексом немного в другом ритме, — прошептала ему на ухо Джин, прикусив сережку, толкнула в грудь, заставляя перевернуться, и, усевшись на бедра Чана, схватила его за руки, и сделала несколько первых движений, с каждым из них усиливая напор. — Жаль только, что потом не сможем продолжить в моем любимом душе! Чани!.. — выстонала она, описав тазом знак бесконечности. — Вот интересно, был ли с тобой на этой кровати кто-то, кроме меня!

— Не был, я дома ни с кем... и если ты не сбавишь... напор... — прерываясь на вздохи, заговорил Чан, сходивший с ума от того, как Джин вдавливает его в матрас. — То в этот душ... я пойду один... и очень... очень... скоро... Ох, черт, я и забыл, что моя кровать так скрипит!

Джин этого даже не заметила, стараясь приглушать громкость собственного голоса, чтобы никого не разбудить, но у нее сильно закружилась голова от интенсивных движений и бешеных скачков, заставляющих постель под ними даже не столько скрипеть, сколько дрожать. С уст Чана сорвалось несколько полных наслаждения «да». Он готов был чуть ли не на атомы распасться, держа бедра Джин и помогая ей насаживаться на собственный член. Всего какие-то пара мгновений — и Чан, заставив ее слезть, кончил, а потом вдруг ощутил, как под ним громко треснуло что-то и как он сам провалился вниз, до смерти напугавшись.

— Кажется, я ее всё же сломала, — округлив глаза и закусив губу, Джин накрыла лицо ладонями. — Я не успела...

Наплевав на всё и больше не мешкая, Чан набрал в щеки воздуха, надел боксеры, завернул Джин в одеяло и потащил в сторону душа, собираясь там продолжить, а заодно и помыться, но не сделал и пары шагов по направлению туда, потому что ему пришлось быстро вжаться в стену, чтобы остаться незамеченными и дать возможность Феликсу пройти мимо.

— Ну что вы как подростки? — спросил не глядя он, заставив Джин покраснеть еще сильнее. — Мы всё слышали!

— Да, слышали! — поддержала Ханна, звонко расхохотавшись. — Феликс, пойдем играть дальше, дай моему оппе дорогу, а то чувствую, он со стыда там сейчас сгорит. Развлекайтесь, развлекайтесь, мы никому не расскажем, честное слово! Но не обещаю, что не будем этого вам припоминать. И это, постарайтесь не делать меня тетей раньше времени!

— Кажется, я забыл тебе сказать, что моя сестра бывает просто невыносимой... — протянул, покачав головой, Чан, чем вызвал у Джин нервный смешок. — Но раз все всё слышали и ни для кого ни секрет, чем мы занимаемся, то думаю, что мне пора снова взять тебя в душе. Люблю тебя, радость моя.

— Я тоже тебя люблю, но сейчас готова сгореть со стыда...

*****

Вылетевшая из бутылки пробка стукнулась о потолок, а пена полилась на руки Чанбина, но вместо того, чтобы обратить на это внимание, он громко-громко закричал вместе с остальными, когда Чан внес на руках в кафе одетую в свадебное платье Джин. Чонин и Сынмин тут же достали хлопушки, и вместе с лепестками цветов, доставаемыми из корзинок руками Лиён и Йоны, над головами молодоженов разлетелись конфетти. Хёнджин, такое ощущение, был рад больше всех, любуясь тем, как на невесте смотрится платье, которое он выбирал и даже подшивал собственноручно, Хан и Минхо прыгали, выкрикивая поздравления, а Феликс растолкал их всех, собираясь преподнести подарок первым.

— Не знаю, был ли у вас в планах медовый месяц, но зато в моих планах и в планах Джини очень даже был! Поэтому, поздравляю, Джин, твои путешествия продолжаются, и уже послезавтра вы летите в Милан! Тебе же, кажется, нравится итальянская архитектура?

— Господи, когда-нибудь они перестанут на нас так тратиться! — воскликнула Джин, слезла с рук Чана и крепко обняла Феликса и Хёнджина. — Давайте, прежде чем сесть за стол и прежде чем вы все нас задарите, я всё же брошу букет.

— Чур мой! Чур мой! — воскликнула Йона, забравшись на плечи Минхо, чтобы поймать букет наверняка. — Я тут предложение сделала, я замуж собралась! Подруга, прошу тебя, не промажь!

— Нуна, я тоже ловлю! — крикнул Чонин. — Бросай!

Джин громко рассмеялась, повернулась ко всем спиной и, согнув колени, метнула букет, но ни Чонину, ни Йоне не суждено было его забрать себе, потому что Чанбин как раз невовремя умудрился пройти мимо с подносом и зажмуриться, когда цветы ударили его прямо лицу. Да что ж это такое?! Он может начать их коллекционировать или что?! Что за намеки от судьбы?! Йона схватила этот букет и треснула им Чанбину по голове, а потом отдала обратно, тогда как Хёнджин и Сынмин переглянулись, издав совместное «у-у-у-у-у», уже зная, что в жизни их ноющего из-за одиночества друга появилась какая-то Кан Юджон.

Усевшись за длиннющий стол и дождавшись, пока Чанбин разольет по бокалам шампанское, все вздрогнули от раската грома и выглянули в окно — дождь. Невесомый, немного шумный и очень красивый. Первой слово взяла Йона, заявив, что раз она передает заботу о подруге Чану, то должна дать ему пару указаний о том, ему следует с ней обращаться, а иначе его ждет великое множество страданий. Джин только смеялась, зная, что она говорит и всерьез, и не всерьез одновременно, а потом принялась с улыбкой и слезами на глазах слушать заготовленную заранее речь Чонина.

— Я тоже хочу кое-что сказать, пусть это и не совсем относится к сегодняшнему празднику, но думаю, это никого не смутит, — сказал Чан, носивший это известие втайне от всех, кроме Джин, до сегодняшнего дня. — Не так давно мне пришло одно интересное письмо от компании... Кое-кому очень понравились наши песни и наш стиль, и поэтому... — Чан побарабанил пальцами по столу, заставив всех затаить дыхание. — Через месяц мы с вами идем подписывать контракт и начинаем петь! «Stray kids»! — громко и протяжно воскликнул Чан, а потом поднял свой бокал и вместе с соударяющимися друг с другом фужерами услышал дружный восторженный вскрик.

— «Stray kids»! «Stray kids»! «Stray kids»! — подхватили все остальные, вливая в себя шампанское и начав делать кто что: прыгать от радости, продолжать кричать, радоваться, как маленькие дети. Бродячие дети.

Вскоре дождь прошел, и небо окрасилось цветами радуги. Взяв Чана за руку, Джин кивнула в сторону улицы, и вскоре они сели поодаль от всех на скамейку, ту же самую, на которой сидели, когда решили покататься по ночному Сеулу.

— Представляешь, скоро вы тоже будете там! — Джин вытянула руку и указала на большующий плазменный экран. — Твоя мечта скоро исполнится. Уже предвижу, как Йона скупает весь картон с Ханом, лишь бы никому, кроме нее, не досталось, — она прыснула со смеху и сплела их с Чаном пальцы.

— А ты будешь скупать со мной картон?

— А зачем мне? Я не жадная. У всех будешь картонный ты, а у меня — настоящий. Ты ведь только мой, правда? — она повернулась к Чану и потерлась головой о его щеку.

— Твой навечно, радость моя. Только твой.

Чан взглянул на радугу, потом на плазменный экран, вообразив, как на нем показывают их с парнями, и повернулся ко всем ним — тем, кого назвал своей семьей. Йона и Лиён громко хохотали, забравшись на плечи Хана и Сынмина, и показывали пальцами на солнце, пробившееся сквозь тучи. Хёнджин и Чанбин стояли в обнимку, пихая друг друга локтями. Феликс, Чонин и Минхо молчали и тоже смотрели туда — на небо, молясь ему о том, чтобы их общая мечта исполнилась. А Чан не сдерживал улыбки, зная, что пока друзья рядом с ним, а рука Джин в его руке, он будет счастлив.