Глава 58. Слетевшие оковы

День первый. Несмотря на то, что ответов на его вопросы больше не последовало, Сынмин безостановочно несся в ближайшую больницу, а не в ту, которую привык, даже если та окажется похожей на притон. А как только добрался, вынес Лиён из машины и отдал свое самое большое в мире сокровище в руки врачей. Сидел у дверей палаты, дергаясь от каждого шороха и надеясь на то, что судьба смилуется над ним, девушкой, что так мало прожила, но так много всего вынесла, и над его к ней любовью. Позвонил Чонин, сказал, что Чан спасен, Джин жива и все остальные — тоже. Вот только Донхён… Выдержка Сынмина, которую он так упорно собирал все эти часы, треснула, и слезы потекли по щекам беззвучно, стуча об пол при падении. Злой рок унес До Нунга, унес Пак Донхёна, унес множество жизней невинных людей, но Лиён он унести не может… Она должна жить и наконец познать, что такое счастье, окончательно переступить через пропасть своих черных воспоминаний и улыбаться каждый день. К ночи из реанимации вышел врач и сказал только то, что пострадавшая пока еще жива и что рану зашили, но что она потеряла слишком много крови и ей нужно переливание. Подходящие группа и резус оказались только у одного человека, и тот незамедлительно примчался в больницу. Хан приехал по первому зову, несмотря на то, что собрался покупать билеты, и без лишних слов скрылся в кабинете, начав внимательно слушать всё, что говорит врач.

День второй. Переливание прошло успешно, и врач сообщил новость, которую Сынмин не сразу услышал, а вернее — не сразу осознал. Лиён будет жить. Слезы. Они были постоянным спутником и утешением все эти долгие часы, но теперь струились по щекам не из-за горя, а из-за облегчения и неверия собственному счастью. Врач пустил Сынмина в палату, и тот упал перед кроватью на колени, взяв руку Лиён, опутанную проводами, в свою. Ладонь Хана осторожно легла на плечо. Хотелось расцеловать врачей, друзей, да вообще весь этот мир и прокричать в небо спасибо за то, что даровали шанс жить счастливо. А на смену облегчению, вместе с принятием факта, пришли совсем иные, темные и недобрые мысли. Восстановив в памяти события, Сынмин вспомнил, от кого его спасла Лиён и кому он должен воздать за то, что она могла умереть. Мун Шиву… Человек, который никогда особо не высовывался и не бросался громкими связями, но теперь подписал себе смертный приговор.

— Он арестован, Минни, — проговорил Хан, выслушав друга и тяжко вздохнув. Он понимал желание Сынмина отомстить, но также он и понимал, что это бессмысленно и даже опасно. — Пока что Мун Шиву может нам пригодиться, чтобы указать и на Уджина, и на Чхон Джуна. Они оба в розыске. Скоро всё будет хорошо, а тебе пока нужно отдохнуть и поспать. Погнали ко мне, если хочешь.

— Спасибо за всё, Хани, но ты не хуже меня знаешь, куда тебе самому нужно поехать. Я не уйду отсюда до тех пор, пока Лиён не очнется.

День третий. Сынмин сомкнул глаза всего на пару часов, сидя на обшарпанном стуле в коридоре больницы, но на большее его не хватило. Он вообще не имеет права спать, пока Лиён не придет в себя и не заверит, что больше ей ничего не угрожает. И вот к вечеру, когда Сынмину разрешили постоянно сидеть в ее палате, запищали приборы. Испуг быстро сменился неземной радостью, стоило только взглянуть на то, как длинные девичьи ресницы дрожат, а потом открываются глаза. Не проронив ни слова, Лиён громко вздохнула, словно воскреснув, и попросила воды.

Сынмин хотел было броситься к ней, заключить в объятья, рассказать о том, как он любит ее, и всеми силами показать это, однако в палату ворвался врач и быстро нарушил их недолгую идиллию. Сначала проверил датчики, приборы, капельницу, спросил у пострадавшей, как она себя чувствует, и только затем удалился, предоставив возможность влюбленным немного побыть наедине.

— Ну зачем… зачем ты?.. — едва ворочая языком, пролепетал Сынмин и прижался к руке Лиён губами, а потом лбом. Ощутил нежные пальцы в своих волосах и снова расплакался. — Если бы я тебя потерял… если бы я знал, что ты… Проклятье!..

— Вот и я подумала о том же, — хрипло, шмыгнув носом, ответила Лиён и с трудом приподнялась на кровати, ощутив болезненный жар между лопатками. — Всё хорошо, Минни, всё хорошо… Как остальные? Чан нашелся?

— Нашелся и спасен, сейчас с Джин, — ответил, стараясь осознать реальность, Сынмин и присел на край кровати, крепче сжав руку Лиён в своей. — Все парни, кроме Донхёна, живы. Только Чан тоже проходил обследования… Его накачали мощной наркотой, которая быстро вызывает зависимость, даже после первого принятия. Будет лечиться. Лиён!.. — он снова с жаром прижался губами к ее пальцам. — Теперь тебе нечего бояться. Тот, кто это сделал, скоро окажется за решеткой, а может и будет казнен. Уджин бежал, но клянусь, тебе никто больше не навредит. Мы поймаем его и забудем, как страшный сон.

— Минни, я хочу сделать кое-что. То, чего не осмелилась сделать несколько лет назад. Наверное, сейчас тяжело будет это доказать, но ты, Чан и Чанбин свидетели… Тогда я побоялась, что меня осудят, что не поверят мне, хотела вычеркнуть этот кошмар из памяти, но теперь чувствую, что готова написать на Уджина заявление, — тихо и с толикой грусти проговорила Лиён. — Знаю, что он причинил боль не только мне и наверняка сядет и так, но мне хотелось бы, чтобы он ответил в том числе и за то, как поступил со мной. Жаль, то видео, что он записывал, не сохранилось.

— Так мы и поступим, я помогу и сделаю всё, чтобы Уджин ответил за свое преступление.

— А еще Джин по секрету рассказала мне кое о чем, — Лиён нежно улыбнулась и дотронулась до щеки Сынмина ладонью, — о том, о чем ты просил не говорить, но не злись на нее. Теперь, благодаря Джин, я знаю, кто спасал меня все эти годы и кто всегда был незримо рядышком, чтобы оберегать.

— И кто же это? — вскинув уголок губ, спросил он. — Как его зовут? Кого мне надо благодарить?

— Человека, который всё это время был рядом, зовут Сынмин. Ким Сынмин. Он с детства мечтал стать полицейским, чтобы защищать людей, а потом нашел способ сделать это и спас множество жизней. Это человек, который раньше носил брекеты, который любит свою форму и старую машину, который в шутку пугает друзей и флиртует так, что хочется со стыда сгореть. Ему нравятся мои рисовые ттоки, собаки и собственные шутки. Это удивительный, добрый и чуткий человек, который делает меня счастливой. И я люблю его. Люблю Ким Сынмина так, как никого и ничего не любила до этого.

Осторожно потянувшись за поцелуем, Лиён ощутила губы Сынмина на своих губах и закрыла глаза. Какую бы боль от раны она не ощущала в эту минуту и что бы ни пережила в прошлом, сейчас понимала, что так было нужно, и благодарила небеса за то, какую награду они воздали ей за страдания. Груз прошлого отцепился и пошел ко дну, тогда как сама Лиён словно отрастила крылья и взлетела к облакам. Руки и ноги больше не держали тяжелые оковы, слезы горечи высохли. Сынмин осветил ее землю ярким солнцем и никуда не собирался уходить.

Лиён чувствовала только одно — искрящуюся любовь.

*****

Личный водитель, нанятый отцом персонально для нее, а вернее — для слежки за ней, припарковался у здания Вестминстерского университета. Йона открыла дверцу машины, не дожидаясь, пока это сделают за нее, а потом цокнула каблуками, ступив на землю. Так проходило каждое проклятое утро в этом пасмурном холодном Лондоне, и даже сейчас лучи еле светили, пробиваясь через слой серых туч. Сначала неприятная рожа водителя, затем неприятные рожи одногруппников, преподавателей и женишка, которого подыскали подружки Виён и с которым через месяц должна состояться свадьба, и неприятные рожи прислуги в ее маленьком особняке. Ничего особенно плохого о Мэтью Макалистере, своем нареченном, Йона сказать не могла, и всё же он раздражал ее своей тупостью, видом своего неправильного прикуса, своими излишними манерами и дурной привычкой постоянно поправлять идиотский шарф в горошек. Вроде как сын какого-то там герцога английского, а носит такую безвкусицу.

Йона прекрасно понимала: после того, как они вступят в брак, Мэтью обязательно раскроется перед ней с совсем другой стороны, вот только непонятно — с позитивной или негативной. Да и без разницы, чуть что — огреет его сковородой, возможно, насмерть. Сменить одну тюрьму на другую? Да с радостью! Зато идиотские рожи видно не будет. Правда, сдержать обещание больше не прикасаться к себе Йона не смогла и дважды полоснула себя ножом, а потом на нее быстро донесла отцу горничная. Весь временный дом проживания кишел шпионами, лезущими во всё, что только можно, даже в телефон и ящик с нижним бельем. Но это ничего, все фотографии с Джисоном и друзьями Йона давно уже спрятала под полок и доставала только глубокой ночью лишь для того, чтобы не забывать горячо любимое лицо.

Она безумно скучала. По всему. По университету в Корее и парам, по вредным преподавателям, одногруппникам, даже Хэми, по придурку Донхёну, по посиделкам и прогулкам с Джин, по братской нежности Феликса, по разговорам с Хёнджином о моде, по ворчанию и жалобам на учебу Чонина, по Сынмину и его дурашливости, по заботе и отцовским наставлениям Чана, по неуклюжести и постоянным вмешательствам Чанбина в чужую личную жизнь, по вредности Минхо и его мотоциклу и в особенности — по своему Джисону, который теперь, как и всё прочее, стал лишь светлым воспоминанием, единственным, что хорошего было в жизни.

И даже сейчас, ступая по каменным ступенькам, чтобы подняться ко входу университет, Йона думала только о нем. Так лучше, нежели смотреть по сторонам и ненавидеть всё, что здесь находится. Ее жизнь, настоящая жизнь, а не выживание в этой клетке, окончена. Осталось только окончательно принять это и смириться, научиться терпеть боль в кровоточащем сердце. В этом мире Йону держало только одно — обещание Джисону, что она себе не навредит. И пусть под рукавами порезы и шрамы, себя она не убьет, потому что от нее зависело, что предпримет отец.

— Йона! — крикнул кто-то издалека, но ей показалось, что только послышалось, и потому она, не оборачиваясь, потянула на себя ручку тяжелой двери. — Чхон Йона! Коза парнокопытная! Хомяк! Стой!

Услышав все эти слова, Йона застыла на месте, ощутила, как кто-то толкнул ее плечом и прорычал ругательство, но не обратила на это внимание. Должно быть, это сон или фантом, ну или же психика окончательно лопнула, выделывая такие выкрутасы, что впору постучать себе по башке. Потом чье-то прикосновение, резкий разворот и взгляд ореховых глаз из-под длинных ресниц.

— Ты что, за то время, что мы не виделись, стала еще и глухой? Как с тобой общаться-то теперь, не подскажешь? Хомяк без мозгов.

— Минхо?! — воскликнула Йона и, отрывисто задышав, бросилась к нему в объятья, а потом ощутила руки, крепко сомкнувшиеся на ее спине. — Ты что здесь забыл, дурак?! Глупец! Я ж ради тебя сюда притащилась, а ты для чего ко мне сюда приковылял?! — она ударила Минхо кулаком промеж лопаток, но не отошла даже на шаг, а напротив, приблизилась. — Ты здесь… здесь…

— Да, и не один!

Минхо разжал объятья, а потом указал рукой на стоящего через дорогу от них Хана, застывшего, приоткрыв рот и стараясь улыбаться. Не говоря ни слова и издав лишь радостный вскрик, Йона побежала вниз по лестнице, услышала хруст под своей ногой, поняла, что сломала каблук, выбросила туфлю на дорогу, скинула вторую и босой бросилась к Хану, а потом запрыгнула на него, обвив пояс ногами, и втянула в поцелуй. Она не верила, но очень хотела, цеплялась за одежду, мычала в губы и сжимала между пальцами волосы. Ощущала руки, подхватившие ее под ягодицы, проникала языком в рот, иногда отрывалась, чтобы удостовериться, что перед ней Хан, смотрела в его глаза и гладила лицо для лишнего подтверждения, но не отрывалась.

— Я же написала тебе, чтобы ты не искал меня… Просила этого не делать, — нежно погладив его щеку, прошептала Йона и растянула губы в блаженной улыбке.

— Просила, а я не послушал. Просто взял и нашел, — ответил на это Хан, проронивший слезу, поставил Йону на траву и снова впился в ее губы с поцелуем, зарывшись одной рукой в волосы, а второй обвив талию.

Стоя поодаль, Минхо любовался ими, краем глаза следя, чтобы им никто не помешал, и не заметил, как начал радостно посмеиваться. Засунул руки в карманы, направился к друзьям, а потом заметил выражение возмущенного лица.

— Что тут происходит?! — воскликнул на английском хорошо одетый молодой человек с платком в горошек и, сжав руки в кулаки, направился в сторону Йоны, но ощутил мощный толчок в грудь. — Это еще кто такой?!

— Парень Йоны, — беззаботно ответил Минхо, сжав плечо Мэтью — того, кого видел на фотографии, которую показывал Феликс.

— А ты кто такой?! — не сдавался Мэтью, поняв фразу, сказанную по-корейски, на интуитивном уровне.

— Тоже парень Йоны. И тебе я не советую соваться к ней, пока все кости не сломал. Тогда их у тебя станет чуточку больше, примерно вдвое, — деланно улыбнувшись зубами, сказал Минхо и, когда Мэтью предпринял попытку сделать шаг, снова оттолкнул его.

— А ну пусти! Я хочу просто поговорить со своей невестой и потребовать объяснений!

— В мешке на крючке ты с ней поговоришь, если сейчас же не уберешься с глаз моих! — рыкнул Минхо. Осознав, что собеседник его совсем не понимает, а только хмурит брови в ответ на агрессивный тон, хлопнул себя по лицу и начал перебирать в памяти весь свой запас английского. — Хан из ван бойфренд оф Йона, — он указал на Хана, — айм ту бойфренд оф Йона, — теперь указал на себя. — Энд ю нам вэри мешаешь. Бекос финиш спик всякую херню энд кам ин юр поганый инглиш юнивёсити. Иначе вил би дайед. Андерстенд? — закончил Минхо и провел большим пальцем по горлу.

На желание Мэтью сказать что-то в ответ Минхо только замахнулся кулаком и, довольный вызванной реакцией в виде уклонения и задрожавшей нижней челюсти, направился ко всё ещё страстно целующимся Хану и Йоне. Те отпрянули друг от друга, только когда начали задыхаться, но тут же вцепились с объятьями. Так и стояли, пока приходили в себя и пытались осознать, что увиделись спустя столько долгих недель.

— А дальше что делать-то будем? За вещами ехать или как? — спросил Минхо, перекинув кофту, придерживаемую двумя пальцами, через плечо. — Или сразу в аэропорт и в Корею ближайшим рейсом?

— А мой отец?.. — спросила Йона, и Минхо растянул губы в хищной улыбке.

— В розыске. Скоро будет почивать на нарах с красной нашивкой. Этот петух оказался главой второй наркоимперии и Таинственным заказчиком.

— К-кем-кем?.. — переспросила Йона, но Минхо только отмахнулся, мол, долгая история.

— Мы расскажем тебе всё по порядку чуть позже. Ты очень много пропустила, — сказал Хан и поцеловал ее в висок, а она только сейчас заметила кучу ссадин и царапин на их лицах. — Чхон Джун нам больше не грозит, даже Виён от него сбежала, а еще твоя мать нам довольно сильно помогла в поисках, правда, больше опасаясь за собственную шкуру… Заедем за вещами, соберешь всё, что тебе нужно, купим билеты и погуляем до отлета. Не хочу ни одной лишней секунды находиться здесь.

Йоне тоже не хотелось, и потому еще во время поездки в такси Минхо купил билеты на ночной рейс, а пока что им предстояла забота потруднее — растолкать прислугу, которая принялась как один названивать господину Чхон и Виён, и собрать все вещи. Хан не отходил от Йоны ни на шаг, бережно беря из ее рук одежду и аккуратно укладывая в чемодан, выслушивая фырканья и замечания вроде «это я никогда носить не хотела», «это на помойку» или «фу, не нравятся мне эти духи». Отодвинув половицу, они вместе достали закинутые под нее фотографии, спрятали в сумку и ни разу не обратили внимания на то, как ругается прислуга и стоящий на страже за дверью Минхо. Слишком хорошо вместе, слишком долго они не слышали голоса друг друга, слишком сильно скучали и даже не верили, что смогут однажды воссоединиться, но нежные прикосновения не давали забыть, что всё это реально.

— На, забирай, Китти, ты же примеряла, пока меня не было дома, — проговорила Йона, обращаясь к самой тихой и доброй горничной, и подала ей несколько платьев, штанов и юбок. — Носи с гордостью. Тебя, Вэнс, я вознагражу этими украшениями. Подари жене на скорую годовщину, и спасибо, что давал мне гулять в саду по ночам, — кивнула она охраннику, и тот, поколебавшись, принял из ее рук шкатулку. — Для остальных у меня особый подарок, — томным голосом сказала она, взмахнула руками и выставила вперед два средних пальца. — Аста ла виста, бэйби!

Деловито поправив кофточку, Йона дождалась, пока Минхо выкатит ее единственный чемодан на дорожку из камней, отделенных друг от друга изумрудной травой, отсалютовала ошалевшей прислуге и в припрыжку выбежала из дома, видя перед собой только калитку — путь на волю. Теперь ей уже всё равно на всех этих людей, кроме тех двоих, которые ей помогали, на эту богато украшенную усадьбу, в которой она провела время своего заточения, на отца, которому грозила смертная казнь, и на всё в этом мире, кроме самой себя и близких. Йона минула идеально стриженные кусты, деревья, старую статую и оказалась за пределами забора, а потом закрыла глаза и вдохнула.

Она наконец-то свободна.

— А экскурсии по Тауэру проводятся? — спросил Минхо, вызвав такси и открыв поисковик. — Надо посмотреть на всю эту европейскую средневековую приблуду. Ты ж у нас умная, в культуре разбираешься, будешь всё разъяснять.

— А мне всё равно, куда идти, лишь бы только с вами! — воскликнула Йона, взяла Минхо за руку, сжала ее, отпустила и запрыгнула на спину Хана. — Мой верный конь в латах из мешковины и синтетики отвезет принцессу в башню? — спросила она, чем вызвала два смешка. — Тауэр должен быть открыт. Вы знали, что вокруг него ходит очень много легенд и слухов? Например, под лестницей одной из башен нашли скелеты двух мальчиков. Есть подозрения, что они принадлежат принцам Йоркским, убитым там во время заточения, но кто это сделал, так и не выяснилось. А еще Тауэр был обязательным местом проведения коронаций и король или королева, на которых только что возложили корону, должны были провести там свою первую ночь. А еще там шикарный вид на Темзу!

Вид и правда был прекрасный, все оценили его, еще когда только подъезжали к Тауэру. Попасть туда оказалось несложно, а вот посмотреть всё и не заблудиться — куда труднее. Йона, как и тогда, в Китае, рассказывала много о замке, о том, в каком стиле он построен, какие у англичан есть обычаи, связанные с Тауэром, о королеве Елизавете Йоркской и о том, что с ней связана легенда о морской богине Мелюзине, которая пела, когда кто-то из членов семьи умирал, но слышали этот голос далеко не все. Войдя в одну из комнат, вернее, некогда камер башни, Йона заметила на стене надпись и прочитала ее Хану и Минхо вслух:

— Предатели на плахе должны умереть;

Я не предатель, нет, не я!

Моя верность крепка,

На плаху я не должна идти!

Ни шагу не делаю, как видите;

Христос в милости своей, спаси меня!

Остановившись на последнем слове, Йона тяжело вздохнула. Этот стих так напомнил ее саму и то, какие обвинения она слышала в свой адрес от родителей, о том, какое наказание ей пришлось понести за непослушание, и о том, что участь Маргарет Поул, графини Солсбери, казненную за измену в преклонных летах, теперь уж точно не постигнет саму Йону. Она чувствовала, что Хан впитывает в себя каждое ее слово, любой звук, который она издает, и жмется, чтобы быть рядом, не отходя ни на секунду и даже не отворачиваясь. Он готов был находиться хоть где, лишь бы только вместе с ней. А вот Минхо куда больше заинтересовала королевская оружейная палата с многообразием оружия и доспехов, которые в ней стояли.

— Вот такой штуковиной можно хорошенько расколоть какому-нибудь Уджину черепушку, — с хищной улыбкой проговорил он и указал на булаву. — О-о-о… А этим мечом я бы помахал с удовольствием! А это что за фигня? — спросил Минхо сам у себя, взглянув на нагрудник. — Ледянка какая-то. Вернее, много ледянок. Всю стену ими увешали.

— Можно и так сказать, — не стала его поправлять Йона, скрестив с Ханом пальцы, и направилась вместе с ним в другой конец палаты. — Интересно было бы услышать, как всё это назвал бы Бинни.

— Он бы сюда просто не пришел, — ухмыльнулся Хан.

Они не заметили, как за прогулкой пролетело время, и вскоре экскурсия по Тауэру окончилась, зато впереди много часов, которые можно потратить с пользой, пусть время и клонилось к вечеру. Хан забронировал места на теплоходе, который должен будет сделать большой путь через Темзу и пройти чуть позже под Тауэрским мостом, и уже на трапе помог Йоне взобраться на палубу. Не мешкая, Минхо немедленно занял круглый столик, стащил из-под другого недостающий стул и плюхнулся на него, вытянув ноги. Все и правда устали от прогулки и очень проголодались. Вот бы сейчас навернуть острой курочки в каком-нибудь соусе, жареных моллюсков, самгепсаля или добротных крабов, пойманных в Желтом море. За это время Йона очень соскучилась по родной корейской кухне и потому набрала себе всё, что хотя бы отдаленно напоминало о ней.

— Я отойду в туалет, — проговорил Минхо, сделав заказ, встал и быстро скрылся из поля зрения.

Йона кивнула ему, проводив взглядом, а потом посмотрела в сторону — на розовый закат и солнце, отбрасывающее на реку множество бликов. Здесь было немного прохладно, вразнобой дул ветер, тучи всё еще нависали, тихо играл оркестр, а теплоход плавно несся по Темзе, открывая всё новые и новые виды на город, который не стал и уже никогда не станет для Йоны домом. Тело покрылось мурашками, а на лицо лег отпечаток не то радости, не то светлой печали.

— Красиво, — тихо сказал Хан.

— Да, очень… — было ему ответом. — Хоть и не красивее Ханган.

— Я не о реке, а о тебе. Йона… Честно сказать, какая-то часть меня начала отчаиваться и не верила, что я найду тебя, а другая собиралась перевернуть мир вверх дном и разобрать его по кирпичикам, если придется, но снова встретить тебя, ту, без которой я жить не могу. Ты мое счастье, и я очень хотел бы…

— Джисони… — ласково протянула Йона и накрыла его руку своей. — Давай потанцуем?

Хан встал, сделал поклон, заведя за спину руку, потом протянул ее Йоне и, получив ответный реверанс, положил на талию, а второй переплел пальцы. Танцевал он умело и в очередной раз доказал это, принявшись кружиться в медленном вальсе под оркестровую музыку, но без быстроты и на какую-либо резкость. Вскоре Хан и вовсе прильнул к Йоне всем телом, обняв покрепче, и вдохнул запах ее волос.

— Я так сильно люблю тебя, — прошептал он на ухо и оставил на щеке поцелуй. — И хочу, чтобы ты теперь всегда была со мной. Скажи всё, чего ты хочешь и что тебе нужно, и я очень постараюсь дать тебе это. А всё, что нужно мне самому — это ты и твое счастье. Давай теперь быть вместе всегда, каждый день, и никогда не расставаться.

— Какой ты глупый всё же, Джисони, — ответила ему с доброй насмешкой Йона. — Я люблю тебя не меньше и всё, чего я хочу — быть рядом, в горе или радости, это неважно. Хочу видеть твою улыбку утром, когда просыпаюсь, и ночью, когда ложусь спать, гулять с тобой по городу, встречаться с друзьями, готовить вместе ужин, смотреть фильмы, кататься на машине ночами, чувствовать твое тепло. Я хочу жить, Джисони, наконец-то по-настоящему жить, без страха, зная, что я люблю и любима. Вместе с одним тобой, а иначе всё это не имеет смысла.

Приподняв лицо Йоны за щеки, Хан накрыл ее губы своими и соединил их в нежном трепетном поцелуе, стараясь показать свою тоску, свою радость, свое счастье и свою любовь. Он поклялся сам себе, что докажет господину и госпоже Чхон, пусть они этого и никогда не увидят, что он может сделать Йону счастливой, несмотря на все заверения в обратном, невзирая на всё, что стояло между ними всё это время, и что никогда не отступит от своего. Борьба за отношения окончена, борьба за сердце любимой девушки — тоже, а теперь Хану снова предстоит бороться каждый день, но лишь за то, чтобы это счастье никогда не заканчивалось.

*****

Последние три дня стали для Джин чем-то вроде торнадо, внутри которого она стояла недвижно, не шевеля и пальцем. Слишком много всего произошло, слишком много нужно было обдумать, слишком во многом надо было разобраться. Когда ее поймали и привезли на тот склад, она думала только о том, как выбраться, как вытянуть Донхёна и как спасти Чана от этого кошмара, но позже, когда страсти улеглись, от мыслей начала пухнуть голова, а чувств будто бы совсем не осталось. Психика не справлялась с их лавиной: страхом, гневом, облегчением, радостью, скорбью, волнением, и предпочла отключить всё и сразу. А потому Джин ни разу не улыбнулась и не проронила почти ни слова, а только лежала в обнимку с Чаном или своим котом, пытаясь принять и осознать всё, что случилось.

Разве в конце не должно быть хорошо? Не должно наступить облегчения? Где тот луч радости и безмятежного счастья, который так часто показывают в фильмах? Их не отыскалось. Джин пыталась припомнить все детали смерти Чхве Мина, но в голове всплывали лишь образы и ощущение прилипшей к рукам крови. Жаль ли было этого ублюдка? Нет, не жаль. Но это всё еще было убийство, отнятая человеческая жизнь.

— Ты поступила правильно, Джин. Раньше я тоже винил себя, но каждый раз глядя на то, что эти ублюдки делают с другими людьми, понимал, что одним убийством спас множество чьих-то жизней, — сказал Чан, когда Джин решила об этом поговорить, и ей стало легче, пусть и не намного.

Она научится жить с этим и рано или поздно отпустит. Будь у нее такая возможность, она бы ни за что не вонзила нож в чью-то плоть, но тогда на кону стояла жизнь Чана, человека, который ей дороже всех прочих и в особенности — Чхве Мина, кто пришел в этот мир только для того, чтобы причинить людям столько боли. Джин не могла смириться совсем с другой смертью и потому даже не пришла на похороны. Она знала, что не в ее силах посмотреть на мертвое лицо Донхёна, который пострадал прежде всего из-за нее. Чан тоже казнил себя и винил в том, что его больше нет, но не говорил этого, однако Джин слишком хорошо научилась чувствовать его, однако тоже молчала. Груз вины они несли вместе, и слова здесь были не нужны.

Лиён жива, Хан и Минхо отправились за Йоной, чтобы наконец вернуть ее домой, почти все преступники под следствием, Дэвид арестован в аэропорту. Виён прихватила с собой большую часть капиталов любовничка, а потом исчезла, не оставив и следа, словно планировала это очень давно. Джин оставалось только одно — пожелать сестре счастья и надеяться, что однажды оно ее найдет. К тому же Виён, несмотря на то, что заботилась только о себе, сослужила добрую службу, оставив господина Чхон без тех сумм, которые могли бы помочь ему выпутаться из безвыходной ситуации, в которую он попал. Он тоже как сквозь землю провалился, и что-то подсказывало Джин, что они с Уджином сейчас вместе и что совсем скоро объявятся. Лишь бы только это произошло поскорее и лишь бы никто не пострадал.

— Поехали? — спросил Чан, протянув Джин руку, и та приняла ее. — Мне пока противопоказано сидеть за рулем, Хёнджин нас отвезет. Ты точно готова к этому разговору?

— Я должна. Госпожа Пак — добрая женщина, которая потеряла сына, и лучшее, что я могу сделать для Донхёна — это постараться хоть немного утешить его мать, — ответила с горьким вздохом Джин, на самом деле не зная, чем и кем она станет для госпожи Пак: той, кому можно рассказать о своей боли, или той, кто напомнит ей о горькой утрате.

— Кто там? — спросила госпожа Пак, когда Джин легонько постучала в дверь и застыла возле нее, опустив голову.

— Это Мун Джин, помните меня? Можно мне войти?

Дверь с легким скрипом отворилась, и перед взором предстало будто бы на несколько лет постаревшее лицо госпожи Пак. Она хотела показаться сильной: улыбнулась, гостеприимно простерла руку, подала домашние тапочки, а потом направилась на кухню, чтобы поставить чайник. Пока что Джин не знала, что должна сказать или сделать, и проходя мимо комнаты Донхёна, остановилась у входа, а потом сделала несколько несмелых шагов. Здесь всё было так же, как и осенью: валяющиеся вещи, склад бейсбольных бит, перчаток, мячей и множество плакатов, развешенных на стенах. Тогда Джин хотелось поскорее убраться отсюда, а теперь — не хотелось уходить.

— Я не убирала здесь после того, как выгнала его из дома, — сказала за спиной госпожа Пак, и сердце Джин ёкнуло. — Думала, перебесится, вернется, помиримся, как и всегда… Хорошо, что мне позвонила не полиция, а твой молодой человек. Он рассказал мне… — ее голос дал трещину. — Рассказал, что мой сын погиб героем. А я уж было думала, что вырастила недостойного человека…

— Если бы я только могла убедить Донхёна, чтобы он никогда не вляпывался во что-то подобное, я бы сделала это, — проговорила Джин, взяв госпожу Пак за руки. — У нас были некоторые разногласия, вы сами знаете… Но ваш сын оказался хорошим человеком, и мне… мне очень жаль. Простите меня за всё, если сможете.

— Хочешь взять себе что-нибудь на память? — спросила, кивнув, госпожа Пак. — Он больше всего любил эту бейсбольную биту, — она подошла к корзине и протянула Джин биту, украшенную красными полосками и несколькими наклейками. — Я благодарна тебе за всё и ни в чем не виню. Всё же ты хорошо воздействовала на моего сына, и я очень горжусь им. Пожалуйста, возьми что-нибудь.

— Возьму биту и, если вы не против, пару его университетских тетрадей. Хочу помнить о тех часах, что мы провели вместе во время учебы.

Госпожа Пак кивнула и снова ушла на кухню, предоставив Джин возможность самой хозяйничать здесь. Какая-то часть души до сих пор не верила, что в этой комнате больше не будет громкой музыки и поющего, словно горланящая чайка, Донхёна, что он не сможет повесить здесь плакат с собственным изображением и что никогда не выйдет на поле. Встав на пороге, Джин вновь обвела взглядом комнату и, тяжело вздохнув, закрыла дверь. Как бы ни было больно, нужно прощаться.

— Ты уж приходи ко мне хоть иногда, — проговорила госпожа Пак, поставив перед Джин чашку ароматного чая. — Я буду обязательно ждать. Маски друг другу сделаем, музыку послушаем, посплетничаем… Рассказывай, что там новенького в универе и в мире происходит. Ладно?

— Обязательно, госпожа Пак. Я почту это за честь.

Но сегодня Джин не стала задерживаться слишком надолго, потому что знала, что госпожа Пак еще сама не до конца поверила в случившееся и что ей нужно время для того, чтобы переплакать и принять то, что ее сына больше нет. Следующий пункт назначения — полицейский участок. Чон Ванху, у которого теперь стало работы еще больше, разрешил Чану, Джин и Хёнджину поприсутствовать при допросе Дэвида Уайта, но разговор не обещал быть легким и хоть сколько-нибудь приятным. То, что господин Чхон оказался главой второй наркоимперии и Таинственным заказчиком, пусть и удивило, но не стало чем-то из разряда шокирующего, тогда как Дэвид…

Его привели в комнату для допросов в наручниках, без капли того добродушия и открытости, которые можно было увидеть на его лице когда-то, и усадили на стул. Хёнджин и Джин расположились за зеркалом Гезелла, принявшись внимательно слушать, а Чон Ванху открыл папку с документами, бегло прошелся по бумаге глазами и вздохнул, посмотрев на Дэвида. Глаза же Чана были непроницаемо холодны.

— Думаю, вы и так в курсе, в чем вас обвиняют, и после выяснения всех обстоятельств дела вас отправят в США прямиком в зал суда, — тоном профессионала проговорил Чон Ванху и постучал об стол ручкой. — Ваше чистосердечное признание может облегчить наказание, поэтому предлагаю не трепать ни нам, ни вам нервы и рассказать всё по порядку.

Дэвид внимательно послушал переводчика, смотря при этом то на Чана, то на Чон Ванху, вздохнул, раскинув руки, и сложил их в замок на своем животе, откинувшись на спинку стула.

— Что ж, раз вариантов больше нет… Сяду я точно не один, да и хочется посмотреть на лицо моего друга Криса, пока я буду рассказывать. Вижу, что вы удивлены, Кристофер. Я тоже был, когда понял, что за змею пригрел на своей груди, — Дэвид толкнул языком щеку и всмотрелся в прищуренные глаза Чана. — Полагаю, моя работа за пределами Кореи вас не особенно интересует, поэтому просто скажу, что начал я создавать свою империю в родном Майями, потом добрался до других городов и штатов, а затем вышел на международный рынок…

— Что же привело вас в такую даль, как Корея? — послушав переводчика, спросил Чон Ванху и принялся писать что-то на листке.

— Кое-кто по имени Мун Виён. Грязная шлюха, — сквозь зубы проговорил Дэвид и невесело хмыкнул. — Я любил эту стерву, что уж там говорить, а когда она поподробнее рассказала мне о родине, то я решил, что Корея станет неплохой гаванью для торговли, вот и мотался сюда время от времени, чтобы наладить производство, людей своих поставил… Но что-то немного просчитался и забыл, что я не в Европе и не в Канаде, и потому наплыв иностранцев, замешанных в делах с наркотиками, может вызвать ряд вполне логичных вопросов… Когда погиб Черный сокол, один из немногих оставшихся из моих агентов, а полиция стала слишком сильно совать нос в мои дела, то я понял, что лучше мне по-другому организовать штат. Я вывел всех своих и приехал в Корею вместе с Виён, хотел сыграть здесь с ней свадьбу, а заодно и уладить дела.

— И как? Уладил? — насмешливо спросил Чан.

— Более чем. В моем распоряжении уже находилось несколько лабораторий, в том числе главная секретная, та, в которой вы успели побывать, да и Ян Инёп уже вовсю торговал изобретенным им новым наркотиком, которому не было равных и, возможно, уже не будет. Синтезировать галлюциногены из яда разных лягушек и жаб — это ли не гениально? А потом еще и вывести новый вид, чтобы практически ни одна экспертиза не показала, что за ингредиент там содержится. На мой взгляд, отлично сработано, — Дэвид глухо рассмеялся, явно гордый собой, от чего Чану стало еще противнее, чем было.

— А вы понимаете вообще, что за беспорядок вы устроили в стране, в которой даже не родились? — голос Чон Ванху набирал силу. — Вы понимаете, сколько погибло людей, просто потому что вы торговали своей наркотой? Осознаете, что из-за прихотей некоторых лиц, которые скупали вашу наркоту, умирали невинные?!

— Не трудитесь, офицер Чон, всё он прекрасно понимает, но ему на это всё равно, — отчеканил Чан и, нависнув грудью над столом, оперся на вытянутые руки, сжатые в кулаки. — Рассказывай, когда ты узнал, что я работаю у тебя под прикрытием.

— Я не знал, что под прикрытием… Мы встретились с Ян Инёпом, и он мне поведал, что в наши ряды затесался один подозрительный человек, бизнесмен по имени Бан Чан. Как только я взглянул на фото, сразу понял, что это ты, Крис, — Дэвид тяжко и разочарованно вздохнул. — Мы с тобой уже были знакомы, и я наказал Ян Инёпу, чтобы доверял тебе и хорошенько заботился. А ты думал, что к тебе не приходили никакие проверки и у тебя была полная свобода действий, потому что мы такие глупые? Нет, просто я был счастлив, что такой надежный, приятный и хорошо знакомый мне человек, как ты, Крис, работает на нашу империю. Я заверил Ян Инёпа, что ты едва ли не лучший наш кадр, но он сказал, что на всякий случай Сон Михи сблизится с тобой, чтобы следить. Правда, я сразу понял, что это не сработает. Уж очень ты верный, и я это уважаю.

— Ясно… что ж, тогда прости, но мне не нужно твое уважение, — с толикой сарказма отозвался Чан и сел на место.

Чан действительно долго время не мог понять, почему никто в упор не замечает, что большинство из тех дилеров, которые взаимодействовали с ним, пропало и что именно вокруг него происходит так много странностей. Постоянно, изо дня на день, Чан ожидал, что его разоблачат и утащат в тот подвал, придумывал план отступления, а никто за несколько месяцев так и не пришел. И теперь стало ясно почему: сам того не зная, Чан завоевал себе сильного покровителя, просто открыв тому глаза на фальшивость и неверность невесты, и безопасно работал под его крылышком, руша империю кирпичик за кирпичиком.

Дэвид рассказал обо всем: о том, как Чхон Джун связался сначала с Ян Инёпом, а потом с самим Дэвидом, как поведал о том, какие цели на самом деле преследует Чан, и как они договорились о выгодной для обоих сделке. Правда, многое пошло не по плану: начиная от смелости Джин и заканчивая непонятно откуда взявшимися детьми и Лиён, которые порушили все планы. Да и Донхён внес свою лепту в победу, зарезав Хёнсу и освободив Чана, чтобы того не смогли использовать в качестве заложника. А теперь дело осталось за малым — найти Чхон Джуна и Уджина, арестовать их, а уж потом браться за всех их подчиненных. Змея не представляет опасности без головы.

— Прости за Джин, Кристофер. Я не мог поступить иначе. Она хорошая девушка, и иногда я думаю, что было бы, если бы я познакомился с ней, а не с Виён, и сделал своей невестой, — проговорил Дэвид, уже стоя на выходе из комнаты для допросов.

— Она сдала бы тебя с потрохами сразу после того, как узнала обо всех грязных делишках, — гордо приподняв подбородок, ответил Чан и задвинул стул. — Ты не знаешь мою Джин, Дэвид, так что не мечтай о несбыточном. Она — не Виён. Да и что ты скажешь о других прекрасных девушках, которые умерли, отравленные твоей наркотой?

Чан не дождался ответом, больше не удостоил Дэвида и взглядом, а вместо этого решил направиться к своей Джин, заслугами которой он сейчас жив и они снова могут быть вместе, стоило надеяться, без всяких тревог и страхов. С делами покончено, а впереди — радостная встреча, которой все ждали очень долго, и Чан уже предвкушал то, сколько улыбок увидит, стоит ему оказаться у особняка Чхон.

*****

Спустившись вниз по трапу, Йона хотела было взглянуть на кристально чистое весеннее небо и широко раскинуть руки, но Минхо слишком сильно торопил, опасаясь, что они не успеют на автобус. Тот быстро домчал их до здания аэропорта, Хан схватил с ленты единственный чемодан, который у них был, и направился в сторону выхода, не ожидая, что там уже стоят Джин и Хёнджин, весело машущие руками, словно ждали друзей из отпуска. Со свойственной ей эмоциональностью, Йона тотчас забыла обо всем и кинулась к друзьям в объятья, а потом, не проронив ни слова, расцеловала их обоих в щеки, будто бы не было всех этих недель разлуки и ожидания, которое могло оказаться тщетным.

— Ты уже оповестила мамашу, что приедешь за вещами? — спросил Хёнджин, заняв водительское сиденье. — Чан, Чонин и Чанбин скоро поедут в твой дом, поможем тебе всё отвезти. Куда, кстати?

— Мы посовещались и решили, что Йона пока что будет жить с Джин в твоей квартире, — сказал Хан, приобняв Йону за талию. На самом деле, ему уже не терпелось оказаться только вдвоем, без свидетелей. — Моя квартира не вместит все вещи моей принцессы, и пока я занимаюсь поиском более подходящего жилья…

— Мы будем жить вместе! — с восторгом воскликнула Джин.

— Ну ясно, нахлебники, — флегматично вздохнул Хёнджин, но тем не менее улыбнулся.

Домчали из Инчхона в Сеул они быстро, открыв все окна и врубив музыку на полную, и отправились сразу же в особняк Чхон. Феликс тоже хотел поучаствовать в сборке вещей и помощи в их перевозке, но у него нарисовались кое-какие личные дела, а Сынмин всё время находился с Лиён, однако попросил передать, что приедет повидаться при первой возможности. Чанбин закричал во все горло, стоило только машине Хёнджина припарковаться, подошел к Йоне и, прижав ее руки к туловищу, приподнял над землей, крепко обняв, практически до хруста в костях.

— Кролосвин, задушишь же! Это хомяк, а не лошадь! Свали! — прикрикнул уставший от долгого перелета Минхо.

— Мне что, уже и порадоваться нельзя?! В который раз ты меня посылаешь?!

— Если считать этот… — призадумался Минхо. — То мне пофигу.

— Рад тебя видеть, нуна номер два! — воскликнул Чонин, с нежностью прижав лучащуюся радостью Йону к себе. — Я впервые у тебя в гостях, наконец-то пригласили!

— В первый и в последний раз, — хмыкнула она и крепко прижалась к Чану, а потом увидела мать, стоящую у открытой калитки и пускающую слезы. Йона застыла на месте, улыбка тотчас сползла с ее лица, но внутри, как ни старайся, не удалось откопать ни жалости, ни хотя бы капельки любви. — Здравствуй, мама, — сухо сказала она, сделав пару шагов вперед. Госпожа Чхон хотела заключить дочь в объятья, но Йона тотчас отпрянула от нее, как от огня. — Я приехала только за своими вещами.

— За вещами?.. — переспросила госпожа Чхон. — Откуда ты знаешь, что я уже продаю дом и что мы переезжаем в мою квартиру?

— Ты переезжаешь, мама, — холодно ответила Йона, почувствовав, как Хан сжимает ее плечо. — Сначала я поживу немного у Джин, до тех пор, пока Джисон не найдет нам квартиру, а потом мы собираемся быть вместе и уже не разлучаться, несмотря на все твои с отцом старания. Мое прощение еще нужно заслужить.

Минхо неприязненно зыркнул на госпожу Чхон и, толкнув ее плечом, вошел внутрь, чувствуя себя исполнителем суда общей юрисдикции в вопросе ареста имущества. Вслед прошли Чан и Хёнджин, а уж потом и все остальные. Войдя в свою комнату, Йона первым делом присела на кровать. Здесь были ее вещи, ее рисунки, ее плакаты, ее постельное белье, но само помещение… будто и вовсе уже не ее. Всё совсем чужое.

— Я тоже это чувствовал, — тихо проговорил оказавшийся рядом Хёнджин и тоже присел на кровать. Ему всё было ясно без слов. — Когда мать похитила меня и хёна, я точно таким же взглядом смотрел на свою комнату и не понимал, была ли она когда-то по-настоящему моей, и даже сейчас я ее полностью переделываю, чтобы забыть то, что причиняло мне боль.

— Нет, я не хочу забывать, Джини, а, напротив, хочу помнить боль, чтобы знать, какой ценой мне досталось счастье, — покачала головой Йона в ответ. — Давай просто соберем всё нужное и уберемся отсюда. Вынимай ящики из шкафа, не нравится мне с ними возиться. Колесики заедают, — вздохнув, попросила Йона, а сама отправилась в коридор к шкафу-купе, чтобы вынуть оттуда все свои чемоданы.

Госпожа Чхон всё это время сидела в гостиной и смотрела на то, как Чонин и Чан выносят и грузят в багажники большие мягкие игрушки, коробки с украшениями, аксессуарами, книгами и учебниками, а потом и чемоданы с одеждой, коей у Йоны всегда было в избытке. Она сложила всё подчистую, не забыв ни об осенних вещах, ни о зимних, ни о летних — вообще ни о каких. Даже вешалки — и те парни спустили сверху, потому что на них красивые бантики. Джин помогла Йоне с тем, чтобы упаковать нижнее белье да аккуратно повесить платья и деловые костюмы в специальные мешки. Потом они обе прошлись по дому в поисках мелких вещей, сложили журналы, картины, плакаты, не забыли и о домашнем караоке, которое Йона покупала только лишь для себя, напоследок.

— Ну как, всё? — вытерев со лба испарину пота, спросил Чонин.

— Пойдем, поможешь кое в чем, — махнула ему Йона, а потом уперла руки в бока и направилась в комнату отца. Выхватила ножницы, подала Чонину канцелярский нож и, пощелкав лопастями, злобно улыбнулась. — Бери себе любые шмотки моего отца, а остальные мы чуть-чуть приукрасим.

Рассмеявшись, Чонин отложил себе пару рубашек, а всё остальное принялся безжалостно кромсать, и начал с коллекции пиджаков, тогда как Йона расправлялась со всей домашней одеждой. Потерявший их Чанбин поднялся наверх, услышал злодейское хихиканье и округлил глаза, возмутившись только одному:

— А почему меня не позвали?!

Он выхватил из кармана складной нож и рьяно приступил к делу, перемежая звуки рвущихся швов шутками о том, что здесь нужен Минхо с канистрой бензина. Йоне хотелось бы увидеть лицо отца, который, возможно, вернется сюда и обнаружит, что лишился не только всех своих капиталов, но и собственного гардероба. Это меньшее, что можно было сделать после того, как он сам рвал все вещи, которые когда-либо были дороги Йоне: ее платья, которые он считал непристойными, ее рисунки, ее фотографии. Он порвал не только их, но и ее душу, вынудил ее резать себя, чуть не разлучил с близкими и любимыми людьми, и разорвать одежду — меньшее, что можно сделать в ответ. Почувствовала Йона, что довольна, только когда по всей родительской спальне были разбросаны клочки ткани, и швырнула ножницы на кровать, а потом увидела ошалевшую мать.

— Пойдемте, мальчики, нам здесь больше нечего делать! — воскликнула Йона, оттряхнув ладони, и вприпрыжку выбежала на улицу, радостная, что успела сделать еще кое-что, но это для Хана и будет куда более приятно.

— Что, завезем вещи, а потом поедем куда-нибудь поужинать? — спросил Чанбин, забираясь на водительское сидение «Тойоты» Чана.

— Простите, ребята, — извиняющимся тоном проговорила Йона, — но я планировала сразу сегодня сразу после разгрузки поехать с Джисони к нему. У нас там есть одно важное дело, — она заискивающе улыбнулась и дотронулась ладонью до выреза на футболке Хана, который тут же рвано вздохнул.

— А, ну так бы и сказали, что потрахаться хотите, — пожал плечами Чанбин. — В принципе поужинать можно и без вас.

Высадившись у жилого дома, Йона сказала, что всё же адски голодна, с намеком на то, что Хан должен немедленно сходить в магазин и потом приготовить что-то простенькое, а сама, надеясь на то, что он задержится в супермаркете подольше, поднялась в квартиру и первым делом побежала к зеркалу, чтобы нанести себе легкий макияж. Она соскучилась по своей инициативе, по огоньку в собственных глазах и сейчас хотела осчастливить Хана не только тем, что снова с ним как девушка, но и кое-чем другим. Достав из сумки, которую взяла с собой, светящуюся музыкальную колонку, Йона подключила ее к розетке и заставила светиться синим. Потом достала из-под стола стул, поставила его в центр комнаты, отодвинула подальше диван и притащила из спальни подставку для микрофона. Хлипко, но сойдет.

Проверив свежесть своего дыхания, Йона почистила зубы, накрасила губы, потом вынула из той же сумки короткие кожаные шорты, колготки в широкую клетку, топ и туфли на шпильках. То и дело поворачиваясь на дверь, надела всё это на себя и, чуть не забыв, достала галстук. Вскоре послышался хлопок. Хан вошел в темную квартиру, подсвеченную лишь синим, и уронил пакет с продуктами, увидев Йону, сидящую на стуле, закинув ногу на ногу, а потом приоткрыл рот. Вскоре заиграла музыка, отдавая басами в пол.

— Ты же вроде хотела есть… — протянул Хан, несмело подойдя поближе. Он уже и забыл, какой Йона может быть изобретательной. Теперь бы совладать с собой, вспомнить, что и как делается, и не облажаться.

— Да, изголодалась по твоему члену внутри себя, — протянула Йона и с грацией кошки встала со стула. Плавно и соблазнительно проведя по груди и плечам Хана, оказалась у него за спиной и стянула кожаную косуху. — Сейчас я планирую хорошенько тобой заняться, но не торопись… — прошептала она, когда Хан попытался ее поцеловать, и приложила указательный палец к его губам. — Присаживайся.

Послушно сев на стул, Хан не ожидал, что Йона обведет тонкой, будто бы еще более худой, чем раньше, ногой по подставке для микрофона и, широко раздвинув ноги, резко наклонится, тряхнув головой, начав проводить от своих ступней вверх до живота. Она чуть согнула колени, снова заставила свои волосы отлететь в сторону и покрутила тазом, рисуя им знак бесконечности. Завороженный изгибами тела и изящными движениями, Хан старался не моргать вовсе, а потом и вовсе не успел заметить, как Йона умудрилась оказаться около него, села на бедра, широко раздвинув собственные ноги, звякнула чем-то и свела руки Хана за спинкой стула, а потом проскользнула руками по его животу.

— Йона… что ты?.. Ах!.. — вырвалось у него внезапно, на что Йона только ухмыльнулась. Дотронулась до его члена, чуть потерлась об него, а потом отстранилась и, повернувшись спиной, сложила ладони на свои ягодицы, принявшись снова соблазнительно вертеть ими из стороны в сторону. — Господи, какая ты красивая!

— Всё для тебя, Джисони, только для тебя! — воскликнула Йона и, ухватившись за подставку обеими руками, села на шпагат, из-за чего колготки сильнее обтянули ее ноги. — Я хотела сделать тебе сюрприз, — добавила она. Встав, резко провела руками по собственному корпусу и смяла груди, принявшись снимать топ.

— Я хотел сделать это сам… — улыбнулся Хан, начав ковыряться в замке наручников. Йона недооценивает его возможности. — Сюрприз явно удался.

— Замечательно! — она подошла ближе, вытянула руку, сжав пальцами плечо Хана, и широко раздвинула ноги, присев и приподняв голову с манящей улыбкой. — У тебя будет еще много возможностей раздеть меня, а пока… — она расстегнула пуговицу его джинсов и ширинку, потом села на бедра и ощутила под собой вставший член. — Хм… Уже так хочется, Джисони?

— Какие глупые вопросы! Но раз я пока что здесь и прикован, покажи, что еще ты умеешь! — попросил он, продолжив мучить замок, и Йона повелась на его уловку, отойдя назад, схватившись за подставку и принявшись крутиться вокруг нее, то облизывая микрофон, то соблазнительно проводя по ней носками туфель.

Песня подходила к концу, Йона отдалась танцу полностью, прикрыла глаза и не смогла предвидеть, что Хан уже освободил собственные руки и направился к ней. Просто схватил за талию, прижался к ее голой груди собственной грудью и впился с жадным грязным поцелуем, сразу же сплетя языки. Пусть музыка играет, пусть соседи слышат ее и сладостные стоны! Пусть никто не спит этой ночью! Ощутив, как Йона сначала стягивает с него футболку, а потом уже расстегнутые джинсы, Хан подвел ее к дивану и бросился, как зверь на добычу, утробно зарычав. Вмиг слетели и туфли, и кожаные шорты, открывающие половину ягодиц, и дурацкие колготки в клетку.

— Теперь, когда на тебя некому ругаться, я наконец-то могу сделать так… — протянул Хан и вонзился губами и языком в шею Йоны, как вампир.

Он хотел показать всем, что она его, его и только его, и собирался оставить сегодня на ее теле множество собственных меток, зная, что она хочет сделать с ним то же самое. Как было приятно вдыхать запах тонкой белой кожи, проводить по ней носом, сминать в ладонях небольшую упругую грудь. Йона отвечала тихими стонами и активными поглаживаниями спины. Сплела на ней собственные ноги и подалась тазом вверх, требуя начать активные действия. Не медля больше ни секунды, Хан раздвинул адски соблазнительные колени и вошел внутрь, сначала только головкой члена, наверняка зная, что Йона отвыкла от секса за всё это время, пусть ее лоно так и сочится влагой.

— Хочу тебя, Джисон… Хочу всего! — воскликнула она, подставляя шею для новых засосов и укусов и закрыв глаза. — Будь моим всю ночь, пожалуйста!

— Я собирался просить тебя о том же! — громко воскликнул Хан и вогнал член поглубже, пробиваясь мелкими резкими толчками всё дальше и дальше. — Я и не надеялся уже, что ты снова будешь со мной и подо мной! — задыхаясь от нахлынувшего наслаждения, быстро проговорил он и дошел до упора, не зная, то ли ему быть нежным сегодня, а то ли резким и безжалостным. — Как ты хочешь меня? Расскажи, и я весь твой.

— Хочу в быстром темпе… с нежностью еще успеем. Я мечтала о тебе каждую ночь перед сном, пришлось работать собственными руками, представляя на их месте твой член, который, я уверена, после меня не был ни в ком, — отозвалась Йона и ощутила, как Хан начинает буквально втрахивать ее в диван, всё больше набирая темп.

— Я не шлюха, Йона, и после меня у тебя не было и не будет больше никого!.. В тебе есть всё, что мне нужно!

Не сдержавшись, Хан извернулся и, несмотря на легкую боль в мышцах, приник губами к соскам Йоны, начав проводить вокруг них языком и прикусывать время от времени, а потом поднялся выше и оставил россыпь засосов: на груди, ключицах, между ними и на шее. Им некого бояться, некого стесняться, не к кому ехать, чтобы потом получить за то, как им хорошо друг с другом, и Хан ощутил, что у него развязаны руки. Теперь он не станет осторожничать и будет рядом с Йоной так, как хочется им обоим. Громкие стоны раздавались в унисон, крики сливались в один, с уст слетали имена друг друга, и так всю ночь. После третьего раунда Хан таки выключил музыку и отправился в душ вместе с Йоной на руках, только лишь для того, чтобы продолжить там. Она давно просила, чтобы у нее было «такое же, как у Джин и Чана». Как тут можно отказать?

Прижав Йону грудью к стене, Хан немного наклонил ее корпус и, сжав бедра руками, принялся вгонять член внутрь, вслушиваясь во вновь раздавшиеся стоны и шум бежавшей воды. Но этого мало, слишком мало после того, сколько они были в разлуке, и потому за раундом в душе, четвертым, понесся пятый — в спальне, вообще во всей спальне: на кровати, у шкафа, на полу и даже на подоконнике, из-за чего запотели оконные стекла. Когда грянул рассвет и Хан понял, что устал, но что хочет продолжения, скатился вниз по кровати на пол и, раздвинув ноги Йоны, проник меж ними языком, сразу засунув его весь. Провел им по внутренним стенкам несколько раз по кругу, потом вверх-вниз по каждой в отдельности, отпрянул ненадолго, чтобы поцеловать клитор, и вернулся назад, вслушиваясь в сладостные вскрики.

— Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо! — получив свою долю удовольствия, вскрикнула Йона, поднялась с кровати, опустилась на коленки перед Ханом, уже в готовности разведшим колени в стороны, лизнула головку члена и осторожно обхватила его губами. Потом снова подключила язык, начав водить им по кругу то по часовой, то против часовой стрелки, и захватила побольше длины.

— Что же ты со мной делаешь, Йона?.. Йо-йона!.. — вырвалось у Хана, и он смял простыню между пальцами, ощущая, как его бьет мелкая дрожь от того, как Йона постепенно захватывает ртом всё больше длины и иногда слабо причмокивает, проводя ногтями по его животу и ногам. — Всё!.. Всё…

Когда солнце совсем уже взошло, Йона лениво стонала, закрыв глаза и держа ноги разведенными, а Хан продолжал медленно двигаться между ними тягучими медленными толчками, засыпая при каждом движении всё больше, но не зная, как остановиться. Однако силы были уже не просто на исходе — их не было совсем. Пролепетав что-то, Йона постучала по кровати рядом с собой, и Хан рухнул на постель, захлопнув веки. Наверное, стоило помыться и только потом идти уже спать, но энергии не осталось даже на то, чтобы поднять одеяло с пола и укрыться им.

— Целый день спать будем… — протянула Йона и подвинулась ближе, обняв Хана за пояс. — Люблю тебя, Джисони… спасибо, что ты у меня есть… — она сладко зевнула.

— Спи, любимая, — ответил Хан, поцеловал ее в макушку и, загребая в свои объятья, провалился в сон, зная, что теперь его любовь никто не в силах отнять.