Глава 4

Спину холодило. Санса подалась назад, чтобы сократить расстояние между собой и его всегда таким горячим телом, затем, так и не найдя желаемого тепла, повернулась, сонно моргая и щурясь в темноту. Пусто. Сердце неприятно сжалось, и она проснулась окончательно. В своих покоях в Красной Крепости. И поспешно зажмурилась снова. Нет. Слишком рано. Слишком мало. А три недели и правда долгий срок. Может, если ей удастся снова заснуть... ...И не просыпаться. В уголках глаз защипало. Перевернувшись на живот, Санса уткнулась лицом в подушку, отказываясь признавать, что это все, что путешествие в ее особенный сон на сегодня закончилось. А может быть, и вообще закончилось. Последняя мысль послала по коже волну ледяных мурашек, и Санса зарылась поглубже, натягивая на голову одеяло. Подушка пахла неправильно — только ею. Но с этим уж точно ничего нельзя было поделать. Разве что попросить Сандора — не того, из снов, который, как ей казалось, сделал бы для нее все и еще чуть больше, а реального Сандора Клигана, свирепого телохранителя короля, смотревшего на нее как на что-то среднее между досадной помехой, с нервирующим постоянством попадающейся на пути, и пустоголовой пичужкой, которой и называл, — полежать на ее постели. На секунду представив себе выражение его лица, если бы она умудрилась каким-то образом выдавить из себя такую просьбу, Санса невольно захихикала, а затем и рассмеялась, стараясь не обращать внимания на истерические нотки в голосе и просочившиеся-таки между век слезы. Боги, наверное, королева, и Джоффри, и Пес — все они правы: она действительно глупа. Нашла о чем думать — о снах и их несовпадении с реальностью. Увы, проблема была в том, что в последнее время ни о чем другом у нее думать не получалось. Может быть, потому, что в ее жизни ничего другого не происходило. Во всяком случае хорошего. А там, во сне, в этом странном месте вне реальности, ей было по-настоящему хорошо. Спокойно. Безопасно. Легко, уютно, надежно... Санса могла подобрать еще много слов, но все они в итоге сводились бы к одному — дом. Там она чувствовала себя дома. Вот почему последние двадцать дней стали таким тяжелым испытанием. Неожиданно. Поначалу Санса даже радовалась. Или по крайней мере пыталась убедить себя, что радуется. Должна. Ведь то, что вопиюще неприличные сны, преследующие ее почти каждую ночь, наконец-то прекратились, было хорошо, верно? Даже если она уже в какой-то мере к ним привыкла. Настолько, что почти перестала вспыхивать стыдным румянцем при каждой встрече с Псом, при каждом случайном пересечении взглядов, да даже при каждой внезапно всплывшей мысли о нем. А, конечно же, все взгляды и мысли были совершенно случайны и непреднамеренны. По крайней мере с ее стороны. Что там творилось в голове у Пса, Санса понять не могла, да и не пыталась. Ее вполне устраивало, что после единственной попытки спросить у нее напрямую, что происходит (приведшей к ее постыдному, совершенно недостойному леди бегству), больше он вопросов не задавал. Да и вообще с ней не заговаривал (чему Санса была безмерно рада, да-да, очень рада, и она скорее откусила бы себе язык, чем признала иное). Зато, кажется, отвел ей почетную роль тренировочного чучела для отработки своих убийственных взглядов. Не то чтобы там была нужда в дополнительной практике. Тем не менее к задаче он приступил с характерной сосредоточенностью. Так что через какое-то время Сансе начало казаться, что она чувствует на себе его взгляд даже тогда, когда это было физически невозможно. И что еще хуже — это перестало ее беспокоить. Ну, если не считать вспыхивающих каждый раз во всем теле крохотных искорок, зажигающих нервы, заставляющих кожу едва ли не зудеть от несуществующих прикосновений — и от желания, чтобы они существовали. Санса выпрямляла спину и гордо вскидывала голову, с трудом удерживаясь, чтобы не повернуться, не посмотреть в ответ, не улыбнуться, не подойти ближе, не... То, что могло последовать за длинной чередой этих «не», пугало ее до дрожи. По большей части потому, что уже почти не пугало. Особенно на исходе этих самых трех недель. Когда она каждую ночь ложилась спать, все меньше и меньше веря, что провалится в один из своих невероятно реалистичных — и неприличных — снов. Правда, чем больше Санса об этом думала (с того момента, как вообще стала способна думать, а не только ужасаться, умирая попутно от стыда), тем меньше это казалось похожим на сон. Никогда, никогда прежде не бывали ее сны такими — яркими, подробными... странными. И дело было даже не в их содержании. Хотя и в этом тоже, потому что, кроме всего прочего, они — женщина, которой Санса была там, и Пес — разговаривали. Иногда о каких-то несущественных мелочах, иногда — о людях, которых Санса либо вовсе не знала, либо только слышала о них. И что еще важнее — во время этих разговоров Санса полностью осознавала себя. То есть именно себя, Сансу Старк, высокородную заложницу трона, проводящую свои дни в Красной Крепости, в противовес той женщине из сна, чье тело она ощущала как свое, но управлять которым не могла. Порой это неимоверно раздражало. Как правило, как раз в те моменты, когда ей хотелось что-то спросить или сказать. Или хотя бы подойти и посмотреть в зеркало — на «себя». Она часто видела «свои» волосы — Сандор определенно любил их в распущенном виде, не упуская возможности зарыться пальцами или лицом в длинные густые пряди, кажется, точно такого же темно-рыжего цвета, что и ее собственные, настоящей ее. Она видела «свои» груди и бедра — больше и шире, чем на самом деле. Видела «свои» конечности — вроде бы такие же по форме, но с несколькими шрамами, уродующими гладкую кожу. Выше локтя, под коленом, на правом бедре — неровные, белесые и отвратительные, словно черви. Но не настолько ужасные, как те, что опутывали ее лодыжки и руки чуть выше запястий. Те были намного шире, крупнее и отчетливее. Будто кто-то пытался отрезать ей кисти и ступни, водя ножом по кругу, по кругу... Или заковал в очень тесные кандалы и оставил так надолго. Санса содрогалась каждый раз, когда ее взгляд падал на эти жуткие рубцы, и радовалась, что могла чувствовать только то, что происходило с этим телом в настоящем, не имея доступа к памяти. Даже последнее наказание «милостивого» короля Джоффри — за то, что Робб посмел выиграть у него очередную битву, — оставило на ее коже лишь синяки. Конечно, когда все происходило, назвать это «лишь» у нее бы язык не повернулся. Когда сир Борос бил ее, кулаком в латной перчатке, а затем и плашмя мечом, когда рвал на ней платье — это казалось самым худшим, что могло с ней случиться. Санса захлебывалась страхом и стыдом и думала, что вот-вот умрет, если не от ударов вошедшего во вкус рыцаря, то от позора точно. Но не умерла. Дошла с помощью наемников Беса до башни Десницы, позволила незнакомым служанкам себя раздеть, лишь на короткое мгновение уцепившись покрепче в лежащий на плечах тяжелыми складками белый плащ и тут же послушно разжав пальцы. И стояла почти не шевелясь, лишь по просьбе поднимая и опуская конечности, пока притворно сочувствующие девицы мыли ее и переодевали. В голове крутились стылые, словно неживые мысли, отдающие горечью и привкусом предательства. Он не мог помочь. А хотел ли?.. Да. Она слышала его голос, хриплый и резкий, словно удар железа по камню. «Хватит!» Сказать такое королю... Санса поежилась, осознав, что будь это кто другой — и все вполне могло закончиться отрубленной головой. Джоффри питал особую страсть к отсечению голов. К счастью, его нежелание лишаться самого грозного своего стража пересилило. Или нет?.. На мгновение ее сковал новый приступ страха, заставил застыть без движения, уставившись в пустоту широко раскрытыми глазами, и запустил по неизвестно какому уже кругу череду успокаивающих бормотаний среди служанок. Что все закончилось, что здесь никто ей ничего не сделает, что сейчас придет мейстер и все будет хорошо... Жаль, никто не догадался сообщить, что происходило в нижнем дворе после того, как оттуда увели ее. Да и кому бы пришло в голову, даже если они что-то знали? Санса рискнула спросить, но в ответ получила лишь новую порцию пустых заверений, что, дескать, его милость больше ее присутствия не требовал, что все закончилось, и так далее. И хотя все это, безусловно, не могло не радовать, но желаемого спокойствия все же не принесло. Хорошо, что мейстер Фрекен дал ей сонное питье, иначе она долго еще ворочалась бы с боку на бок, неспособная уснуть. Неспособная попасть туда, куда ей так отчаянно хотелось. В не-реальность, в которой все было хорошо, в которой она могла не бояться — ничего и никого. Где она чувствовала себя свободной, защищенной, нужной и любимой. Пусть все это и предназначалось на самом деле совсем не ей... Где-то на самой грани сна ее внезапно посетила, безжалостно разорвав ткущееся полотно дремоты, холодящая, удивительно трезвая мысль: а что дало ей основание думать, что верный Пес короля должен был хотеть ей помочь? Он презирал рыцарей со всеми их клятвами, в том числе — особенно? — касательно защиты слабых (не то чтобы сами рыцари их соблюдали), он, наверное, презирал и ее тоже. Он вообще не имел ничего общего с образом из ее сна. Тем выдуманным человеком, чье присутствие заставляло ее кровь петь и искриться. Тот Сандор Клиган просто не существовал, по крайней мере не для нее. Возможно, именно тогда, в ее ослабленном, сонном состоянии, крутящаяся где-то на краешке сознания мысль впервые выбралась на свет, отказываясь с тех пор уходить надолго. То самое сомнение. В том, что ее сны — это именно сны, что все в них — только плод ее воображения, нечто несуществующее. Все чаще оно мелькало в голове, постепенно набирая вес и становясь почти уверенностью — что все реально, происходит на самом деле, где-то, а она... она лишь невольный вторженец, незваная гостья в чужой жизни. И от этого внутри все сжималось, и тянуло — совсем неприятно и незнакомо, — и горчило в горле, отравляя каждый вдох. Санса старалась не думать, но это получалось только там: растворяться в ощущениях, забывая и забываясь, пока все, кроме них, не переставало иметь значение. После, здесь, когда реальность, ее реальность смотрела в глаза своим холодным, неумолимым взглядом, она чувствовала себя еще хуже — более одинокой, более ненужной. Преданной. Кем-то ненастоящим — или кем-то, кто никогда ни в чем ей не клялся. Что могло бы считаться более абсурдным? Но это было позже. Тогда же, спустя несколько мгновений, сонное питье в конце концов перебороло ее взбудораженный мозг и она провалилась в темноту. Поначалу, едва открыв глаза в знакомой уже, погруженной в уютный полумрак комнате, Санса, впервые почти верящая в реальность окружающей нереальности, хотела лишь одного — говорить. Открыть рот — и наконец-то услышать свои и только свои слова! Возмутиться — произошедшим, несправедливостью богов или странностью ситуации вообще. Или, может, спросить, не придумал ли Джоффри какое-то наказание и для Сандора за его вмешательство. Но, конечно же, ничего ни сказать, ни сделать она не смогла. А вскоре, как и каждый раз прежде и после, все и вовсе стало неважным. Все размышления, вся невозможность и неправильность происходящего, и весь мир вне окружавших их стен в придачу. В ту ночь они не говорили ни о чем, лишь тонули друг в друге, погружаясь, казалось, все глубже и глубже, стирая границы. И каким-то невероятным образом это оказалось именно тем, что ей было нужно. Это была страсть, безусловно, но — другая. Не торопливый и жадный огонь, сжигающий изнутри и требующий немедленного утоления, но медленное, тягучее пламя, расплавляющее не только тела, но и души, чтобы слить их в нечто новое, нечто цельное. И, глядя в глубокие серые глаза, согревающие десятком оттенков чувств и эмоций, она впервые подумала, что готова гореть в этом пламени вечно. Даже больше — хочет этого. После пробуждения эта мысль, конечно же, вызывала настоящую панику, и Санса выбросила ее как можно быстрее и как можно дальше, списав на сонное зелье и отказываясь признавать как что-то, что могло даже случайно залететь в ее голову. Но та не ушла, просто затаилась. Той же ночью, лежа в полумраке и слушая размеренное дыхание за спиной и треск почти прогоревших дров в очаге, Санса рассматривала «свои» руки и впервые серьезно пыталась представить, каково это — быть ею, той, в чье тело она так бесцеремонно, пусть и не по собственной воле, вторгалась своим сознанием. Кем она была, эта женщина? Несмотря на то, сколько раз уже они делили одно тело, Санса не знала даже ее имени. Сандор называл ее Пташкой, и это звучало знакомо и... неприятно. Верно, он всех так называл. Несколько раз, в самые жаркие мгновения, он произносил что-то очень похожее на ее настоящее имя, но слишком тихо. Или слишком невнятно. Или... Или Санса просто хотела услышать именно его, потому ей и казалось, что оно похоже. В конце концов, мало ли в Семи Королевствах женщин с похожими именами? Но она бы и вправду хотела знать больше об этой. Не только имя. Какая она, откуда, как проводит свои дни, о чем мечтает и чего боится? Каково было бы не только засыпать, но и просыпаться ею?.. Какой была ее жизнь? Судя по отметкам на коже, которые Санса видела и раньше, точнее, на которые смотрела и раньше, смотрела, но не видела по-настоящему, — совсем не сладкой. Впервые вдумчиво глядя на уродливые шрамы, впервые пытаясь представить, что могло оставить их, такие глубокие, она с некоторым удивлением осознала, что ее синяки — это и вправду всего лишь синяки, а не конец света, как казалось еще только днем. Та, чьи руки она рассматривала, перенесла кое-что похуже, гораздо, и страшнее. И тем более странным, невероятным даже, оказалось понимание, что она, Санса, ей на самом деле завидует. Это было нелепо. Нелепо и глупо. Настолько, что ей понадобилось еще немало времени, чтобы наконец это признать. Но вот сейчас, в прохладной темноте своей — и только своей — спальни, оказавшись выкинутой из той, другой, реальности, в которую уже почти потеряла надежду снова попасть и которую совсем не готова была покидать, Санса даже не пыталась отрицать, что испытывает именно зависть — к той, что осталась там, в тепле и неге. Зависть и обиду. И злость. И что-то еще, что-то жгучее и нехорошее, пробуждающее желание что-нибудь разорвать, разбить, расцарапать. Или встать, немедленно найти одного бессовестного Пса и... На этом гневный запал закончился, и она сдулась, как проколотый винный мех. Потому что сказать ему она бы ничего не смогла, даже если бы вдруг набралась смелости, а точнее, не растеряла ее остатки под пронизывающим взглядом холодных серых глаз. Потому что его сейчас наверняка вообще не было ни в Крепости, на посту, ни в Белой башне. Потому что эти самые «три недели» звенели у нее в ушах как последнее доказательство, та самая мелочь, незначительная и несущественная, которой ей не хватало. Три недели она не попадала туда — и три недели они не виделись. Какая-то последняя сопротивляющаяся часть внутри еще пыталась нашептать, что это может быть совпадением, просто ее собственной придумкой, что связи может не быть вообще никакой, но Санса больше не чувствовала в себе сил отворачиваться от другой вероятности. Подозрение, давно уже растущее внутри, наконец переродилось, сбросив кокон сомнений и отвердев до уверенности. Настолько сильной, что Санса даже не могла бы сказать, почему раньше это казалось ей чем-то невероятным. Она помнила сказки старой Нэн, больше того — она верила в них. В волчью кровь в венах Старков. В Детей Леса и их магию. В варгов и меняющих шкуры. Верила. Но почему-то до последнего не способна была признать что-то из этого в себе. Может быть, потому, что казалась себе слишком слабой. Здесь, запертая в клетке, маленькая и беспомощная птичка-игрушка. А может, потому, что признать это — значило признать и реальность происходящего. Окончательно. И главное — то, что на самом деле все это происходит не с ней. Что она лишь наблюдатель. Посторонняя. Лишняя. Она просила богов, Старых безымянных богов Севера, даровать ей избавление от поглощающей ее безнадежности, от растущего безверия в то, что в мире вообще есть что-то, кроме этой змеиной ямы, кроме несвободы, кроме лжи и лицемерия в каждом слове и взгляде. Она так хотела почувствовать что-то, кроме бессилия и страха. Что ж, в какой-то мере они ответили на ее молитвы и показали, что да, есть еще много чего кроме. Жаль только, не для нее. И если раньше она сгорала от стыда за совершенно неприличные вещи, которые творила, и казалось, хуже быть уже не может, то теперь мера постыдности лишь возросла. Потому что одно дело — видеть во сне всякую неподобающую леди ерунду, другое — на самом деле в этом участвовать, примеряя «шкуру» какой-то содержанки, и совершенно третье — бесцеремонно вторгаться в благословенный богами союз. Такое воспринималось... иначе. По правде, от самой мысли об этом Сансе хотелось то ли выпить полный кубок вина, чтобы смыть поднимающуюся к горлу тошноту, то ли расплакаться навзрыд. Особенно оттого, что прекращать она все равно не хотела. Не могла. Не могла заставить себя хотеть, потому что... Просто не могла, и все. С горечью улыбнувшись в подушку, она чуть сдвинулась, укладываясь поудобнее, старательно и целенаправленно расслабляясь, мышца за мышцей, мысль за мыслью. Она не будет об этом думать. О том, насколько это неправильно, и глупо, и... и неправильно. Она просто закроет глаза и постарается снова уснуть. И будет надеяться, что попадет обратно. Еще на несколько часов, может быть. И еще на несколько завтра. И послезавтра. И... И столько, сколько получится после этого.***Из сна ее выбросило страхом. Нет, даже ужасом, ослепляющим, скручивающим внутренности в тугой болезненный узел. Судорожно втягивая воздух короткими, рваными глотками, Санса не сразу осознала, что понятия не имеет, чего боится. И что ей снилось. Да, всю ее трясло крупной дрожью, по венам словно бежала ледяная вода вместо крови, а сердце сжимали когтистые лапы парализующей паники, но — отчего?.. Сжатое спазмом горло жгло, будто она долго и надрывно кричала. Или пыталась удержать крик. Настолько упорно, что мышцы просто забыли, что имеют право разжаться, что это вообще возможно. — Пташка? — хриплый голос сзади прозвучал со сна нечетко и совсем низко, словно рык разбуженного не вовремя и потому очень и очень злого зверя, но Санса почувствовала, как напряжение внутри чуть-чуть отпустило. Лежащая у нее на талии тяжелая рука сдвинулась на живот, чуть неуклюже притягивая ее назад, прижимая вплотную к горячему твердому телу. Сандор зарылся лицом в ее волосы, обдавая затылок теплым дыханием, и сонно пробормотал: — Что, Пташка? Санса всхлипнула. Пусть причина выворачивающего наизнанку страха и оставалась неясной, это не мешало ей его чувствовать — ярко и четко, всем своим дрожащим телом. Извернувшись каким-то немыслимым движением в крепких объятиях, она уткнулась лбом в мускулистую грудь и длинно выдохнула. Выдох закончился еще одним всхлипом, глаза защипало от слез. — Мне снилось... — начал произносить ее рот, но сердце как-то особенно сильно трепыхнулось в груди, и она запнулась. С трудом вдохнула, выдохнула и начала заново: — Мне снился... бунт. Все эти люди, снова... снова... Я, одна, посреди моря искаженных ненавистью лиц, и... Тебя не было! Тебя там не было, Сандор, и... — Но я был. — ...они были везде, они стащили меня с лошади и... и... тебя не было... — Она задрожала еще сильнее. По телу словно прокатывались волны, одна за другой, сжимая все внутри, перекрывая доступ воздуха, застилая глаза пологом непроницаемого мрака. Не зная причины, Санса безошибочно чувствовала, что она — она-которая-здесь — в полушаге от истерики. Широкая теплая ладонь скользнула к голове, успокаивающе оглаживая по пути спину и затылок, зарываясь в распущенные волосы, затем Сандор подался назад, придерживая ее, не давая двинуться следом, что она мгновенно попыталась сделать. — Я был там, Пташка, — повторил он настойчиво, глядя ей в глаза. Она едва различала его очертания в почти полной темноте, но и так знала. Чувствовала его взгляд, как и всегда. Слезы бежали по ее щекам, не желая останавливаться, но невидимая удавка вокруг горла немного разжалась, и она снова смогла дышать. Тяжело вздохнув, он с ясно слышимой, хоть и совершенно непонятной Сансе горечью добавил: — Там, по крайней мере, я был. И наверное, для нее это что-то значило, поскольку, несмотря на буквально висящие на кончике языка слова, больше слов, больше страха, обжигающего внутри и рвущегося наружу, она промолчала. Возможно, для него это что-то значило тоже, потому что его руки напряглись, быстрым, каким-то отчаянным рывком обхватывая и прижимая едва ли не до боли крепко, будто он хотел впечатать ее в себя, спрятать и никогда больше не отпускать. И в этот момент Санса даже не пыталась себе врать, что ей не хотелось бы того же. Виска, а затем и макушки коснулись горячие губы. — Никто тебя больше не тронет, Пташка. Я убью всех, кто только попытается. Его голос звучал глухо и тихо, чуть громче шепота, но прошелся, казалось, по всему ее существу, внутри и снаружи, — успокаивающей волной, оглаживая и омывая, приглушая все еще сотрясающую ее дрожь. Она глубоко вдохнула, вбирая в себя знакомые запахи и ощущения. Горечь дыма и терпкость свежего пота вперемешку со слабым травяным ароматом мыла. Надежное кольцо сильных рук, обнимающих ее, твердость железных мышц и привычный жар большого тела рядом. Безопасность, покой, уют. Все не ее, все чужое. Краденое. — Я знаю, Сандор. Я знаю, — прошептала она в ответ, чувствуя, как начинают расслабляться, расправляться скрученные судорогой страха нервы, как постепенно утихомиривается заполошно стучащее сердце. Она успокаивалась, она то и дело соскальзывала в зыбкую еще, но становящуюся все плотнее сеть полудремы. Каждый раз Санса замирала, боясь, что вот-вот ее выбросит обратно. Назад не хотелось. И даже ничем сейчас не затмеваемое понимание, что она не на своем месте, не в своем праве, что пользуется тем, что ей не предназначено, ничего не меняло. И стыдно ей больше не было. Она просто отчаянно не хотела возвращаться. Но кого и когда с момента смерти отца интересовали ее желания?